Полководец князь Воротынский

Впереди Михаила Ивановича гнали экипаж сотника. Десять стрельцов шли вершниками, прокладывая безопасный путь через дремучие леса, в которых могли быть лихие разбойники. Торная дорога то стелилась через луга с зародами сена, то шла мимо зачерненной пашни, то тянулась вдоль полосы озимой, то опять ныряла в глухомань лесную. Клин журавлиный в поднебесье проплыл, прощально курлыча, пробуя крыло для дальнего перелета. Грачи чернели обильными пятнами на макушках деревьев, и солнце яркое уж не жжет, а словно гладит по щеке теплой рукой женки-княгини, ободряя его своей любовью. Да что там, мужается он, катит в кибитке, сзади опять ватага стрельцов царских. Только у государя стрельцы на лошадей посажены, остальные – всюду пешие. Время для раздумий достаточно, и князь Михаил, царский слуга, советник ближней думы, третий член Боярской думы мог пораскинуть умом, проверить себя, где не то сделал, что не так сказал. Сдается князю, ком причин, не от него зависящих, катится на него с огромной силой, как бы не раздавил…

Нынешнее лето – в тревогах, словно перевернутая борона торчат зубьями татарского изгона. Разинул рот, угодил в ловушку, напоролся насмерть. В бесконечных трудах проводил время князь, укреплял береговую линию. И едва успела прилететь весть в Москву, что с Дикого поля на русские земли накатывается орда Девлет-Гирея, а Воротынский стоял уж в Туле: еще раньше южные сторожи принесли ему весть о ханском набеге. Но какую дорогу выберет царь крымский, никто сказать не мог. Ожидать его быстрое продвижение по проторенному пути на Рязань или Каширу, где речных преград нет. Ока с засеками за спиной. Пойдет ли Крымской дорогой, или изберет старый Муравский шлях с легкими перелазами в верховьях Оки, где она устремляется почти на север? С него может уйти на Бакаев шлях или Изюмский. Думай не думай, а не угадаешь. Для окончательного решения, куда двинуть рать наперехват, князь ждал новых вершников. Самая важная весть пришла с гонцом из его вотчины Новосиля. Двух лошадей загнал дворянский сын. Шел сначала на Мценск, упредил тамошних о набеге басурман, сменил свежего коня, и дальше прямой дорогой ему знакомыми тропами через леса и поймы притульские. Едва на ногах держался парень, только осушил поданную чашу с водой и – к воеводе.

– Князь-воевода, батюшка, обложила орда твой Новосиль, да не взять ему нас, обломается. Городок твоими заботами, что кулак сбитый, приткнулся вплотную с правой стороны речки Зуши. Татарину брод нужен, а левый-то берег высок. Поместное войско в оборону встало, к тыну, ко рвам, а меня воевода к тебе послал.

– Много басурман осадило Новосиль? – сурово сдвинув широкие брови, спросил князь.

– Потому как проносился вихрем, показывался да стрелами засыпал нас, многие тысячи. Уходя, я видел, как часть татар по левой стороне Зуши на Мценск подалась. Я коня сменил и скорей к вам бежать. Только сжег татарин посад у Мценска. Видел зарево сзади, а города ему не взять. Воевода там расторопный. Осаду выдержит. Хочу с ратью идти на поганых.

– Ладно, оклемайся, в поварную ступай, подкрепись и в дворянскую конницу, – распорядился Воротынский, и тут же сотнику Важину наказ: – Пойдешь передовым со своей сотней на Одоев. Разведай, где крымцы, что удумали? Если не встретишь басурмана, иди на Белев. Нынче крымец, видно, новые пути щупает, многие лета там не был. Гонцов отправляй, как расписано в полковой грамоте.

– Все исполню, князь. Дворяне службу нести умеют.

– С богом, сотник! Следом выступит основная рать. Оповестить воевод к сбору! – властно раздалось на площади тульского кремля. И сейчас же бирючи разнесли по войску приказ воеводы.

– Выступаем на басурманов, час на сборы! – летели их звонкие голоса, подстегивая к спеху воинских людей.

В Туле князь ввел осадное положение, приказал вывести к стенам поместное войско, вооруженное пищалями и полным набором холодного оружия, а сам с дворянской конницей и казачьими сотнями выступил к Одоеву. В обозе легкие пушки, которые били по врагу «дробом»[4] – отборной гранитной галькой. Следом шел скорым шагом стрелецкий полк, вооруженный пищалями и бердышами.

Первая стычка дворянской конницы с передовым отрядом набега, как и предполагал князь, произошла в окрестностях Одоева, в его родной вотчине. Сотник Важин, надежный княжеский ученик, решительной атакой рассеял передовую вражескую конницу, часть порубил, взял пленников. Под прикрытием стен города и поместного войска сотник учинил допрос, предварительно разведя добрый костер, в который воткнули железо. Четверо злых татар и один ногаец на вопросы толмача: «Кто ведет орду?» – гордо отвечали:

– Сам великий повелитель Крыма.

– Сколько у хана воинских людей?

В ответ злобное молчание.

– К каким городам движется войско хана? – последовал новый вопрос. – Когда прибежит сюда ваш повелитель?

Результат тот же. Тогда первому прижгли пятки раскаленным железом, воин завизжал и показал:

– Пленник талдычит, что хан пойдет на Белев и Одоев. У него, – пленный показал два пальца, один согнутый, – столько туменов. Пятнадцать тысяч, вестимо, – перевел жесты толмач. Самого повелителя охраняет тысяча калыков с турецкими аркебузами.

– Почему хан пошел новым путем, а не рязанским? – спросил Важин.

– Наш повелитель узнает новый путь и богатые места, чтобы брать полон, где его не ждут.

Дознавались у каждого пленника, сверяли ответы и только тогда слали гонца к воеводе.

О калыках Воротынскому довелось слышать. Это были отборные воины из абхазов, черкесов, грузин. Ратную науку они познавали с детских лет в степях Крыма, а, возмужав, селились в Бахчисарае и в окрестных деревнях, готовые в любой час выступить в набег во главе ханского войска. Их отличали свирепость нравов и желание держать в руках ружья, умение использовать их в бою и в защите своего повелителя. Однако основная конная рать крымцев имела традиционное оружие: лук со стрелами, копье, кривую саблю, аркан. Владели им нукеры превосходно. У хана под седлом каждое лето находилось до сорока тысяч конницы. Но мог собрать со своих улусов и прилегающих к Крыму ногайских степей нукеров в два-три раза больше. Только в самой Тавриде насчитывалось шесть тысяч больших и малых аулов, сплошь с многодетными семьями, из которых войско пополнялось воинами. И ходили татары многочисленными изгонами на Русь ежегодно и внезапно, брали полоны, угоняли в Тавриду, продавали на невольнических рынках. Гнали скот, жгли деревни и посады. Грабеж стал их источником жизни, жгучим бичом для юга страны. Больше всего страдали рязанские земли и посады. И вот злодей решил изведать западные русские вотчины, славно поживиться нетронутым богатством.

Еще до выступления Воротынский велел дополнить имеющееся в полку сооружение, напоминающее гуляй-город[5] поместным конным транспортом, посадил стрельцов на телеги, приказал бежать колоннами, чтобы кучно прибыть к месту брани, учать сражение единым кулаком. В Одоеве войска сошлись и двинулись дальше к удобной переправе через Оку вблизи Белева, выставляя далеко вперед конные разъезды. Ночь прошла в тревожном ожидании вестей. По правой ли стороне пойдут татарские тьмы или перелезут где-то Оку и покатятся по левобережью? Тогда дело усложнится. Войску тоже немедля придется перелазить Оку и встречать басурмана. Ранним утром передовой дозор донес, что татары на левой стороне и движутся в сторону Белева. Воротынский отдал команду к перелазу реки. Конница пошла по броду, на приготовленных челнах перевезли пушки и устремились навстречу врагу. Солнце уже поднялось к полудню, когда показались маковки церкви и сам Белев с посадами. Вдали поднимались дымы: горело крестьянское поместье. Враг близко, успеют ли упредить и сохранить посады града? Успели. Татары выкатились неожиданно, лава шла излюбленным полумесяцем.

Воротынский знавал приемы татарских темников, их ломящую силу внезапностью и скоростью, охватом войска слева и справа. Знал и не пасовал, на удар шел ударом решительным и крепким. Без колебаний наказал пушкарям встать перед посадами Белева, чтобы разить дробом басурман, а дворянской коннице прикрывать соколики[6] с флангов. Подкатили на телегах полки стрельцов, опрокинули повозки, изготовились к стрельбе и встретили натиск врага залпами из пищалей.

Маневр со стрельцами князь использовал не впервые. И теперь хорошо организованное войско Девлет-Гирея не выдержало отражающего удара русских ратников, поддержанного пальбой пушек и рушниц[7] стрельцов. Множество татарских воинов полегло. Видя неминуемый разгром, Девлет-Гирей приказал уходить. Трубы заиграли отступ, всадники вихрем понеслись назад, оставляя на таежных дорогах малочисленные заслоны. За ними не мешкая пошла дворянская конница, сбивая заслоны, преследуя орду до самого Оскола.

Князь победою доносил государю. Писал, что вынужден добавить сторожевые посты и засеки на новом татарском пути, обезопасить тульские подступы свежими рвами и засеками в удобных для крымской конницы речных перелазах, чем и занялся с воеводами, полагая, что подстрекаемый королем Сигизмундом и турецким султаном крымский царь пойдет большой войной на Русь.

«Что могло прогневать государя, – терялся в догадках Воротынский, укрываясь плотнее шубой от зябкого вечернего ветерка, хотя был закален в походах. Рыжая борода начинала уж кое-где давать серебристые отблески, напоминая о прожитых немалых годах. – Шептунов государь привечает. Много молодых доброхотов скопилось у него после опалы и смерти Алексея Адашева, много недостойных шутов пригрел самодержец великой Руси, на которую со всех сторон лезут вороги, видя обширные земли с лесами и полями, с черными пашнями, где оратаи берут жито многими пудами с десятины. И железо в шахтах работные люди берут, и медь для отлива пушек, и золото на Валдае. В реках осетра, белугу, сома да сига промышляют, в лесах пушного зверя, да бортной мед с воском. Всего полно, всего не перечтешь. Только охраняй и богатым будешь, свадьбы пышные справляй, сынов жени, да дочерей замуж отдавай, расти внуков, множь русского человека, сберегай его от набегов татарских. Но видно, горе вечно будет противостоять счастью, как гора против горы. Межа меж счастьем и несчастьем мала и хрупка. Того и гляди, гнев прорвется и захлестнет милость. Не дозволяй, государь, управлять собой всяким страстям, добродетель в делах твоих пусть будет той путеводной нитью, что приводит к Божьей милости и заступничеству. Веди по ней своего коня и приведет он тебя к любви всенародной и славе государственной. Не взыщи со слуги своего верного той вины, что мнится обманчивой подозрительностью, а испроси сначала у нашего Господа и тогда налагай опалу». Князь перекрестился и под мерный шум лошадиного бега смежил усталые веки.

Москва в звоне колокольном. По убиенным скорбящая и притихшая, сам царь неистово молился за грехи свои, за пролитую кровь, прося прощение у Бога, велел по убиенным во храмах служить панихиду. После очищения души от грехов государь хотел видеть первостепенного вельможу и слугу своего князя Михаила Ивановича Воротынского. И тот предстал перед ним в одежде воеводы, крепким дородным мужем, с очами ясными без лукавства. Увидел на лавках своих старых сотоварищей по Боярской думе в богатых, как всегда шубах, в высоких горлатных шапках. С медными лицами от напряжения бояре прели в своих одеждах, хмуро косясь на вошедшего князя. Напуганные московскими казнями они молчаливо и согласно кивали головами в поддержку царя. Ближе к Иоанну сидели с надменными лицами Захарьины-Бельские, ближайшие родственники усопшей царицы Анастасии. Но увидел Воротынский и новых сподвижников: боярина Алексея Басманова, сделавшегося за свою угодливость и злой язык первостепенным советчиком, его сына, разодетого в меха и шелка красавца Федьку, князя Афанасия Вяземского, Василия Грязного и Малюту Скуратова. Последние двое не отличаясь родовитостью и особым умом, приглянулись царю за собачью преданность, умение ловко состряпать жуткий навет на человека, а затем жестоко с ним расправиться по первому слову. Зная достоинства каждого сидящего здесь сановника, у князя Михаила захолонуло в груди.

Иоанн пристально пригляделся к своему вельможе, понимая, что ничем не прогневал он Бога, советнику и опоре на южных границах, но тень подозрений после расправ и молений не проходит, а еще более разжигает жажду крови. Но ничего не узрел Иоанн в глазах слуги, сказал снисходительно:

– Не звал ли тебя с собой изменник Вишневецкий, твой сосед по уделу, которого я пригрел на груди своей, как змею ядовитую? Не звал ли тебя с собой моего лучшего воеводу, победителя казанского и нашего нынешнего врага Девлет-Гирея?

– Князь Дмитрий далеко стоял от меня, не под моим началом, государь, и ничего о нем я не ведаю. Бит же нами ныне царь крымский изрядно, угнан в Дикую степь, – с достоинством отвечал князь Михаил.

– Как же верить мне словам твоим, коль пожег собака-хан посады Мценска и с огнем до Белева дошел? – Царь смотрел на воеводу гневно, властно потрясая посохом, не давая вставить слово в свою защиту. – Как же верить мне словам твоим, коль оставил береговое поле на Днепре и бежал Вишневецкий назад к королю Сигизмунду и получил от него милость. Весной мы его благословили и отправили на Днепр «недружбу делати царю Крымскому и королю Литовскому». Ты о сем ведаешь. Он же супротив наших замыслов идет, ему Азов воевать надобно. Что станет, если каждый воевода, удельный князь будет нам гордыню показывать и волю свою справлять и сомневаться, правильно ли мы дела свои ведем и воюем недругов? Черниговская земля давно отошла к нам не без воли твоего деда, но близка к шляхте твоя вотчина. Чтоб и ты не сбежал, заточу тебя с семьей на Белозеро, но без оков. Будешь получать казну, а вотчину твою на себя возьму. А чтобы не ропталось брату твоему Александру, сошлю его в Галич заволжский.

Содрогнулся вельможный князь, обожгли кривые ухмылки собравшихся новых царских прислужников. Вспыхнул князь, хотел спросить государя, не богатая ли вотчина главная причина опалы? Указ о земельном уложении не для того ли принят, чтобы свернуть шею вольности удельным князьям, запретить закладывать, продавать, дарить земли – вековечное право собственников. Это право, надо прямо сказать, не подумавши, еще летом князь принялся отстаивать, возражая государю в глаза, но увидел, как грозно сдвинул брови Иоанн, как затряслась его борода в нервном тике, а в очах полыхнул все сжигающий огонь. Сдержался князь, что и спасло, видно. Покорную голову меч не сечет. Только больно душе в немоте пребывать, таить обиду за забвение великих дел на службе государевой.

Все отнято государем! Разорен, пущен по миру нищим! Отобрана родовая богатейшая вотчина, простирающаяся по Оке и ее притокам на сотни верст! Нет, невозможно сразу осмыслить содеянную немилость! Еще не мог тогда князь думать про тиранство Иоанново, ставшее в будущем его жизнею, его кровавой сакмой[8], не раз хоженой. Слава богу, что голову с плеч не снял, как с князя Юрия Кашина и брата его, князя Дмитрия Курлятева по наветам, но милым сердцу Иоанна.

Государь несколько смягчился, видя покорность слуги и воеводы, только побранился, зная не вину Воротынского, а лишь повод к гневу, тщательно скрывая истинную причину, махнул рукой в устрашение:

– Предаете не меня, а Русь великую, оставленную нам великими предками. Да будем и мы зорко следить и всякий раз пресекать измену!

– Государь, я почту за милость любое твое решение, но о какой измене с моей стороны речь, если за верную службу, где ни один мой совет не пропал, ты дал мне почетное звание царского слуги еще до Казанского взятия. Я был и остаюсь горячий сторонник твоего единовластия и твердости во все времена, и особо ярко оно утвердилось в Казанском походе.

– Я помню, князь, твои заслуги и помню, как одним из первых с братом своим Владимиром целовал ты крест за сына моего Дмитрия, но ступай пока на Белозеро, не смущай души моей пылкой.

Князю было велено под охраной стрельцов дождаться семью, взять добра самую малость, больше одежду, да прокорм на дорогу и осенними хлябкими дорогами под стражей отправиться в Кирилло-Белозерский монастырь.

Тяжкие мысли в сметенном состоянии рождаются в голове, тяжкие слова слетают с языка, не удержишь, когда видишь перед собой домочадцев в страдании: в слезах княгиню Степаниду, совсем малолетних дочь Аграфену, княжича Ивана, беспечных, ничего не разумеющих, но таких же изгнанников, как и их славный отец-воевода.

– Как ни служи, как ни предан царю и отечеству все равно крамолу придумал, матушка, – тихо говорил князь жене своей в минуты раздумий, – не с добрым сердцем смотрит после кончины царицы Анастасии, со злым подозрением в измене, а измена та на поганых языках завистников.

– Что ты, что ты, батюшка, среди чужих долах мы, а они тайные уши имеют. Молча понесем тяжкий крест государев, Господь видит, не прогневали мы его лихим отступом от клятвы служить животом святой Руси.

– Господь все видит, матушка. Мне, служилому человеку, горько потерять крепкую опору на Днепре, у самого носа татарского. Князь Вишневецкий с казаками был тому порука. Как же не указал Господь государю нашему, что на той опоре надо бы быстро крепость неприступную и многолюдную возвести, подобно Свияжску под Казанью, утвердить там свою власть и простирать руку дальше в Дикую степь, возвращать наши древние земли по самую Тмутаракань. Заперт был бы, как в амбаре, крымский волк, с голоду сам бы милости попросил у государя…

Но и другие мысли одолевали князя, о которых едва было не высказался вновь там, у царского трона, и сейчас скрываемые от Степаниды, дабы не устрашить ее окончательно. Не та причина – Вишневецкий. Повод. Истина в иной ипостаси. И мысленный монолог полился из самого сердца князя:

«Могу ли я гневаться на государя за опалу, Стеша? Обида берет, что не усмотрел он преданность мою в рвении служить Отечеству верой и правдой. Рядом я с ним многие годы, советник постоянный, а усомнился во мне, в моей крепости служить ему. Только обида, а не гнев. А она для русского человека – ноша тяжкая. Подбирает царь всю власть в одни руки, боится дробления Руси на удельные княжества – этой слабости нашей вековечной. По той слабости пала Русь Киевская. И теперь врагов у нас полный короб. С юга татары, подпираемые османами, ныне с ними бился, спасая посады и полон, с запада ляхи и Литва, с севера свеи. Вспомнил, небось, мое тайное несогласие вести войну с Ливонией. Но главный козырь опалы – указ, ограничивающий свободы княжеские и боярские. Это понятно. Крепости для. Удобно царю по тому указу брать на себя вотчины. Земли умершего старшего брата Владимира не могут перейти в собственность мою и Александра после смерти бездетной княгини-вдовы Марьи! Видано ли такое до сего дня? И те мои слова в защиту своей земли сразу после сего указа не пришлись к сердцу государя. Не убоялся он моего бегства в Литву. Нет, знает, этого я никогда не свершу! Но ограничил мою силу и власть над богатым уделом! А теперь и вовсе отнял. Я ли не содержал на деньги от дохода с вотчины большую дружину, не набирал ли в войско своих людей, не получал ли от государя хорошую казну за такое усердие! Преданы воины мне больше чем Иоанну. Решил выбить из рук эту силу столь хитрой интригой, не показать истинные намерения, сделать меня отступником? Деспот засел в нем. Диявол толкает узреть в каждом измену, пролить кровь братьев наших. Вот его Ахиллесова пята. Она и погубит его. Своя рука владыка! Пойдет ли сие дело во благо Руси нашей?»

2

Октябрьский хлад с каждым днем приносил свои слезливые вести: то обмочит мелким знобким дождем, от которого невольники и стража норовили укрыться в малообжитых ямах, то набросится злым и колючим ветром, от которого тоже добра не жди. За себя князь Воротынский боялся меньше всего, воин он. И в снегах утопал, и морозы жгли, и дождями полосканный. Не брала его хворь, даже в темнице при правительнице Елене, когда отец опалился и вместе с сыновьями испытал великокняжеский гнев, никакой недуг не пристал, не страдали и братья Владимир и Александр, стоически перенося невзгоды и унижения. Отец же сдал, оттого и близкая смерть его настигла после опалы. Видать, не смерилось сердце и душа его с наветом об измене.

Помнится, как великая княгиня Елена на торгу устроила допрос отцу, за малую оплошность под Рязанью в схватке с татарами, словно вчера это было.

– Матушка, за что такая немилость. Тебе ли не знать, что мы люди православные и всей душой за крепкую Русь стоим еще по завету деда нашего? – с достоинством возразил Воротынский старший.

– Татар к Рязани кто пропустил? Не ты ли! На той замятнии отложиться в Литву хотел с сыновьями?

– Наговоры, матушка. Мой сын Михаил с дружиной рассеял татар, полон отбил и пленил басурман.

– Я не привыкла ходить в попятную. Пусть исполнят мою волю. Зарубка эта за вашу нерасторопную хитрость навсегда останется князю Владимиру и его братьям.

Князя Владимира унизительно повели по торгу, бьют по обнаженной спине пугами.

– Довольно. Князь Михаил, подойди ко мне, – приказала великая княгиня.

Князь Михаил, гордо подняв голову, подошел к престолу, поклонился в ноги.

– Доносят мне, что ты горазд бить татар, по сакме ходишь, засады устраиваешь, но и строптив.

– Батюшкина наука во мне и лютая ненависть к басурманам от него же!

– Запомню сии способности. Посмотрю, авось позову на службу. Пока подумай с батюшкой и братьями на Белозере – хорошо ли о Литве помышлять? Возьмите всех четверых в тюрьму монастырскую.

Воротынский княжеский род происходил из Черниговских Рюриковичей. Княжество звалось еще и Верховское, там, где Ока пока малая, как и ее правые и левые притоки. Но и она ширилась, прирастала новыми впадениями рек и ключей, раздвигались берега, как и род князей Воротынских множился. То были потомки Святослава Всеволодовича по мужской линии, а по женской – Романа Мстиславича. Коренником в роде стал Михаил Черниговский – внук Святослава, сын Всеволода Чермного, а летопись так глаголит: «Княжата Воротынские и Одоевские от роду мученика князя Михаила Черниговского, заклонного от Батыя».

Ветви генеалогического древа разрастаются вширь, расширяя родословную. Семен Глуховский и Новосильский и есть родоначальник новой ветви – Воротынские, поскольку уселся он в посад Воротынск, основанный еще в двенадцатом веке. От имени посада и стали князья зваться Воротынские. Правнук Семена – Федор явился первым известным князем своими боевыми и дипломатическими делами в Литве и на Руси. В удел входили Перемышль, Новосиль и Одоев со всеми уездами, пашнями и лесами. Земли богатые, людные. Князья свято блюли свою православную веру даже в глухие годы ордынского ига. И когда после победы великого князя Литовского Ольгерда над ордынцами у Синих Вод Черниговщина отошла к победителям, то близость к полякам католикам, стремление папы заполучить в свое лоно новых людей не сломили их веру в православие, а тяга к русскому государству осталась. Хозяйственные связи были гораздо теснее с княжествами Междуречья, чем с Литвой. Дед Михаил Федорович в восемнадцатом колене от Рюрика, будучи влиятельным среди последних удельных князей черниговских, как и его отец Федор Львович, добровольно перешел на службу к великому князю Московскому Ивану III. Он видел необходимость объединения русских земель, понимал силу единства княжеств и был сторонником единоначалия не только в войске, но и в государстве. Братья Дмитрий и Семен поддерживали его мнение, и вслед за ним отложились от Литвы, влились в единую семью русского народа.

Старший из них Иван Михайлович Воротынский унаследовал не только вотчину, но и стремление служить государю верой и правдой на правах служилого князя со своим богатым уделом, сохраняя большую долю самостоятельности. Он был полновластным хозяином в своей вотчине, но что касалось внешней политики, тут верховенство за великим князем. Однако обязательства сторон взаимны и в случае их несоблюдения сюзереном Воротынский мог договор расторгнуть. Если всмотреться в старину, то этот элемент демократии был Ахиллесовой пятой Древней Руси, не раз приводивший к междоусобным кровопролитным войнам. Потому великие князья стремились покончить с такой зависимостью. Казалось, еще рано рвать эти узы. Но это была основная преграда к единению государства, амбиции отдельных удельных князей приносили, безусловно, колоссальный вред могуществу страны. Примеры тому долгое противостояние Твери и Рязани. Войдя в единую семью великого княжества Московского, князья Воротынские, как и удельные князья Микулинские из тверских, Курбские из ярославских, Пронские из рязанских, попали во второй слой вельмож великого князя. Они имели свои дружины, крепко стояли на защите своих рубежей от набегов татар, угроз вторжения литовских войск.

Отражение татарских набегов, угон разбойников в пределы Дикой степи Иваном Воротынским, взятые полоны пришлись по душе Василию III, и он приблизил молодого князя ко двору. Со своей дружиной Иван Михайлович стал надежной опорой на южных рубежах великого княжества. У него росли три сына, и как только позволял возраст, благословлял каждого на борьбу с татарами, на верное служение государю. Наиболее удачлив был в схватках с басурманами средний сын Михаил. Уже тогда отец заметил у него полководческий талант и всячески развивал и поощрял его, отдавая дружину в руки своему любимцу. Тот устраивал засады, безошибочно ходил по сакме, настигая разбойников, был решителен в натиске и смел в сече.