Полководец князь Воротынский

В другой раз князь писал, что ему не довезли: ведро романеи, ведро рейнского вина, ведро бастру, двести лимонов, десяти гривенок перцу, гривенки шафрану, двух гривенок гвоздики, пуда воску, пяти лососей свежих. «Князь Михайло, государь, бьет челом о платье белом. Сам я ободрался, и княгиня, и княжна, и сын князь Иван». Приставы, отправленные при Воротынских, подтверждали сию недостачу, и князю все досылалось.

С запозданием доходили вести в монастырь. Сначала порадовала одна из них Михаила Ивановича о снятой опале с брата Александра, но вскоре огорчила. Князь Иван Бельский и еще шестеро бояр били челом государю и просили миловать Александра. Царь согласился. Но пожелал, чтобы еще полусотня вельмож поручилась за опального, дабы он не сбежал в Литву, а коль сбежит – платить за него. С князя взял грамоту, в коей он обещается служить царю до последних дней своих и не мыслить об измене и отъезде в иные чужестранные земли. Оскорбленный сим освобождением князь Александр оставил государеву службу, постригся в монахи, а через полгода занемог от кручины, завещал брату родные вотчины, приказал долго жить и почил с любовью к русской земле.

Князь Михаил оплакал брата, отслужил за упокой души молебен, а в сердце осталась кровавая борозда не только от смерти князя Александра воеводы царского, а больше от того, как снимает опалы со своих слуг царь-самодержец. «Ужель и мне придет милость государева через поруки боярские, честь княжескую марающие, оскорбительные? Но покорности жаждет Иоанн, а не осуждения делам его. Умереть проще, чем жить и бороться с врагами отчизны нашей», – думал нескончаемую думу опальный князь, молил Господа об окончании опалы.

Белозерье недаром звалось северной пустыней. Малолюден край даже в летнее время. Зимою тем более. Ничто, казалось, не могло потрясти сонное царство. Сыскалось такое, что захватило дух. Весть эту в монастырь принесли нарочные от митрополита. Царь в начале зимы покинул Москву и едет неизвестно куда со своим двором и семьей. Целый полк вооруженных всадников сопровождал его. Сначала царь остановился на две недели в селе Коломенском, потом двинулся в село Тайнинское. Побывал в Троицком монастыре, а к Рождеству приехал в Александровскую слободу. Духовенство, бояре вместе с народом тревожились о таком таинственном путешествии царя, изумлялись, не зная, к чему сия мера приведет и что им делать. Ждали.

Гадали, что государь скрылся от предательства князя Курбского, который сначала бежал к Сигизмунду из Дерпта, где был воеводой. Избрал он такой путь бесчестия от надвигающейся опалы, как утверждают, за дружбу с Адашевым и некоторые неудачи в войне с Ливонией. До этого же Андрей Курский овеял себя славой воеводы в Казанском походе, победами в Ливонской войне, друг детства царя и первый советчик. Но после смерти Адашева государь уж больше не любил князя Андрея и искал повод для опалы. Князь бежал. После двухгодичного милостивого отношения к нему короля, польский государь передал Курбскому богатое поместье Ковельское. Побег вылился в подлое предательство. Изменник стал давать советы Сигизмунду, как воевать Россию, не жалеть казны на подарки крымскому хану и одновременно с двух сторон выступить против Иоанна. И это свершилось: Сигизмунд отдал под начало Курбского 70 тысяч войска и велел идти к Полоцку. Одновременно Девлет-Гирей с 60 тысячами всадников напал на Рязанскую землю.

Измена Курбского была на устах москвичей, она потрясла народ, подняв тревогу в Москве. Иоанн, видя в каждом вельможе союзников Курбского, требовал разоблачений, доносов на отступников. Они посыпались, но царю казалось недостаточно. Мнилось ему, что скоро его самого схватят и сорвут с головы корону.

От безвластия в Москве сделалось жутко. Пресеклись не только дела в приказах, но и пресеклась торговля.

Царь молчал месяц. Третьего января митрополиту Афанасию была доставлена от царя грамота. В ней он «описал все мятежи, неустройства, беззакония боярского правления во время его малолетства; доказал, что и вельможи и приказные люди расхищали тогда казну, земли, поместья государевы… что они не перестают злодействовать: воеводы не хотят быть защитниками христиан, удаляются от службы… а если государь объявляет гнев недостойным боярам и чиновникам, то митрополит и духовенство вступаются за виновных, грубят, стужают[15] ему». Потому он оставил государство. Иоанн слал грамоту гостям, купцам и мещанам, в которых он уверял москвитян в своей милости, заступничестве. Дьяки Путило Михайлов и Андрей Васильев читали последнюю грамоту всегласно при собрании народа.

Всюду сделалось смущение. Народ с духовенством, боярами, мещанами били челом государю, просили его вернуться на царство, защищать от иноземного вторжения. Государь сказал, что вернется на царство лишь при условии, если ему не будет возбраняться истреблять врагов внутренних по своей воле и разумению, опалять изменников без всякого суждения и заступничества со стороны духовенства, подвергать сих казням и смерти мучительной. Иоанн выпросил большую казну у земства, объявил многие уезды и города своей собственностью, учредил тысячу телохранителей из князей, дворян, детей боярских, давал им поместья, сгоняя с мест прежних владельцев.

Второго февраля государь вернулся в Москву. Вид его поразил бояр и князей, духовенство: в глазах его плескался свирепый гнев, а сам взор угас, черты лица исказились, неизъяснимая ярость кипела в душе и терзала тревогой сердца собравшихся. Что же будет далее, задавался каждый вопросом? И через два дня столица узрела исполнение вытребованных царских условий. Как клубок, брошенный в пыль, вбирает ее в себя, так царский гнев, перемешанный с болезненной подозрительностью, собирал на лобном месте мнимых изменников государственных. Полилась кровь тех, кто якобы с предателем Курбским умышлявших на жизнь Иоанна и на детей его. Первым пал воевода князь Александр Горбатый-Шуйский, герой казанский, разбивший рать князя Япанчи, потомок Святого Владимира и Всеволода Великого. Вместе с ним испил сию чашу его семнадцатилетний сын чистый душой и помыслами. За ним был посажен на кол князь Дмитрий Шевырев, казнены шурин Горбатого Петр Ховрин, окольничий Головин, князь Сухой-Кашин, князь Петр Горенский. Вопреки заверениям не избивать простой народ, почти все дворовые люди казненных были также убиты или разогнаны, родственники сосланы, а имения розданы новому клану – опричникам. Ближайший родственник покойной добродетельной царицы Анастасии боярин и воевода Иван Петрович Яковлев тоже опалился, но был прощен. С него взята клятвенная грамота с подписями многих святителей о том, что он до конца своих дней не сбежит ни в Литву, ни к Сигизмунду, ни к хану или императору, ни даже к князю Владимиру Старицкому.

Усладив свою душу кровью мнимых изменников, царь взялся за устройство своей новой дружины. Скоро число телохранителей выросло до шести тысяч с неограниченными правами и неприкосновенностью личности и названы царем опричною.

5

Четвертую весну встретил князь Воротынский в пустынном Белозерье. Она вовсю напирала и в этом таежном малолюдном северном крае. Свежие ветры все чаще тянули с юга, съедая зимние сугробы. Завертелись крылья ветряной мельницы, мукомолы принялись рушить оставленные с осени про запас хлеба. Запахло выпеченными караваями. Со скотных дворов тронулись подводы с навозом. Раскисала едва ли не по колено хлябкая московская дорога.

Воротынский за длинные четыре зимы так и не привык к пустой жизни, надоело бражничать и бездельничать. Он плохо спал, вставал до свету, ополаскивал опухшее лицо студеной водой, набрасывал на плечи теплый дубленый полушубок и шел на улицу, предавался нелегким думам. Семья его и вся прислуга теперь жила в добротном доме на десяток комнат с поварной. Двор срубили в прошлом году по велению государя, обнесли частоколом, подчеркивая острожную обособленность.

В новом доме светлица. В ней чисто, солнечно. Радуга полыхает через слюдяные окна. Стены ровные, вымазанные глиной на извести и побелены. В углах сухие травы в пучках. Их часто меняют, и от только что занесенных и подвешенных плывет аромат. Печь тоже белая, мазана, от нее постоянно стелется тепло. Лавки в светлице крашены в желтое. Часть их, что у окон, под холстами. Князь часто сиживал тут, глядел поверх частокола на кривую домами улицу. Она убегала к центру захудалого города.

В тишине утрами, когда спят домочадцы, много дум спущено князем в немоту. Не раз заходилось сердце в тоске по воле, по своей отобранной вотчине, по делам государственным, по войску, без которого не видел своей дальнейшей жизни. Без него он засохнет стручком гороховым, рано надломленным.

Кому скажешь о кручине своей, кто поймет? Игумен? Обещался замолвить слово перед митрополитом. Князь терпеливо ждет, а годы уходят. Сколько еще отпустит Всевышний? Куда дорога отсюда, в постриг, как брату Александру, а дальше в скорую могилу? Пресечется род Воротынских. Князь Иван больно молод, другого сына для укрепления рода Бог не дает. Мальцу нужна крепкая отцовская опора. Пропадет без нее, и кладь с золотыми монетами, родовая, что закопана в Одоеве во дворце, не поможет, несмышленышу. Довериться особо, кроме Никиты, некому. Жена робка. Ей самой рука-надежа требуется. Без вотчины и постоянного дохода проживут деньги, разорятся.

Думы не покидали князя все эти годы, особенно тревожить стали после новоселья в отстроенном дворе, которое вызвало разные толки. Теперь усилились, набегали каждое утро. Взирал на добротную постройку с мыслями о том, что государь помнит о нем, бывшем своем слуге, победителе казанском. Помнит. Но с каким умыслом срублен двор? То ли о благополучии князя и семьи печется царь, тогда не лучше ли вернуть на службу, то ли для заточения на многие годы? Тогда к чему такая забота среди дел многочисленных государственных?

Неразрешенные вопросы остались, как больной зуб. Князь и в прошлом году ждал милости, но не дождался. Сколько же еще впустую лить годы? Он сделался неусидчивым и ворчливым.

«Весна очищает не только нашу землю, но и души, – бормотал себе под нос набегающие мысли. – Она во многом подвигает людей на новые дела. Как многолетнее растение оживает в тепле и влаге, дает новые стебли, листву и цветы, а затем семена, так и в человеке движение весны рождает стремление свершать праведные шаги. С очищенной душой от грехов прошлых легче созидать».

Это князь Воротынский знал по себе и вопрошал: «А его, государя, подвигнет ли? Не уж-то очерствел совсем, не видит во мне никакой нужды?» Но, глядя, как сходят снега, как идет обновление, все же надеялся на здравый смысл и царскую милость, ждал перемену в своей судьбе, хотя доносили о готовящейся смене приставов еще на год.

Однажды после завтрака князь вышел на крыльцо, с теми же думами и яростью на свою никчемную монастырскую жизнь. Яркое апрельское солнце заливало просторы. Черный шар галок прошумел над стенами, укатился на берег сонного озера; воробьи да синицы веселее зашебуршились, подновляя под застрехами свои гнезда. Тяжелые думы князя оборвал усердный голос пристава Ивашки Лодыгина.

– От государя нарочный прибыл. Велено, князь, собираться в Москву.

– Где нарочный, не потеха ли надо мной?

– В людской чаем балуется, гнал лошадей безостановочно, уморился. Приказано не мешкая выехать в крытом возке вместе со мной.

– А семья? – багровея лицом, спросил князь.

– Про нее нарочный помалкивает. Велено одному сбираться. А вот и нарочный с грамотой.

Весть эта сделала переполох в семье князя. Пришел игумен, обнес князя крестом и сказал:

– Весть эта к добру, сыне. Молитвы наши дошли до Господа, и Его благодать снизошла на твою голову.

Князь возликовал. Сборы воеводы-воина были насыщены волнениями, но короткими, как летний проливной дождь. В возке оказались тулупы, припас еды на дорогу, и к обеду князь отбыл в Москву по раскисшей хлябкой дороге.

До стен Кирилло-Белозерской обители докатывались московские ужасы, творимые государем и его новой опорой – опричным войском, и Михаил Иванович не без содрогания, но мужественно явился пред очи царя. Его поразил вид самодержца. Знал он его стройным, мускулистым, с гордо поднятой головой, прямым носом и пышными усами и бородой, светлыми и проницательными глазами, всегда горящими огнем праведных желаний, теперь увидел иного человека. На некогда приятном лице запечатлена холодная свирепость, исказившая его черты, угасший взор лишь иногда вспыхивал огнем просветления, борода и усы показались настолько редки, будто кто-то их усердно только что выдрал. Да и стан царя ссутулился, как бы под тяжкою ношей.

«Эти перемены вызваны душевными бурями, той яростью, с которой царь бросает в пыточную, а потом на лобное место своих воевод и князей, не раз доказавших в битвах свою преданность отчизне и христианству, но строптивы», – подумал опальный и услышал:

– Просьбами митрополита Афанасия и многих епископов, с поруками земской Боярской думы, земским дворянством, памятуя заслуги прежние при взятии Казани и стороже южных украин, угону собаки крымского хана, снимаю с тебя, князь, опалу. Дарую тебе звание боярина и возвращаю прежнюю вотчину города Новосиль, Одоев, острог на Черни. Ты дашь мне грамоту, что не покинешь рубежи московские и не уйдешь в иные земли, не преклонишь колено моим врагам внутренним и внешним до конца дней своих, и будешь служить мне верой и правдой. Приговариваю: для бережения от воинских людей стоять тебе воеводой в Туле.

Воротынский уже знал, что казнены лучшие воеводы, князья Александр Горбатый-Шуйский, Петр Горенский, в опале князь Щенятьев, воевода Иван Яковлев, и нет им замены. Южные рубежи находятся под постоянной угрозой вторжения крымской орды, а то и османского нашествия. Образумил Бог царя, указал ему верный шаг – вернуть на службу преданного и опытного воеводу. Тут же царь и перед земцами очистится, покажет свое милосердие перед Боярской думой и московской знатью. Все так, все к одному концу, в одну колоду складывается.

Натерпевшийся унижения, бед и тоски от безделья, но всегда верный своему слову служить государю верой и правдой, князь с трепетом сердечным вновь произнес эту клятву и те обязательства по подсказке самого царя: «Не отъезжать ни в Литву, ни в Старицкий удел, не якшаться со старицкими боярами, не сноситься с литовцами и крымцами».

Царский дьяк Андрей Щелкалов в присутствии митрополита Афанасия тут же составлял поручную запись, в коей значились имена более ста князей, бояр, дворян, церковных иерархов. Все они отвечали, как в случае с его братом Александром, своими головами и обязались в случае, если князь изменит своему слову, то внести в казну пятнадцать тысяч рублей.

Милости государевы были великие, но и говорили о той напраслине, что возводились на князя ранее. Он готов с легкостью сложить голову в сече с врагами, и сложит ее, если будет угодно Господу и Отчизне. Какова же горечь на сердце от грамоты, что вынужден дать государю на верность службы! Уж присягал ему еще младенцу, когда правили его клевреты, и после, когда венчался на царство.

«Что грамота, – думал прощеный князь, – разве она имеет силу вернуть назад сбежавшего, если того не хочет сам человек, потерявший честь? Что же слово наше теперь бессильно? Купцы наши на клятвенном слове держат торговлю. Сам я не единожды давал торговым людям в зарок свое слово, и не знали они отказа или обмана. Сколько помню, ни один не слукавил, до осьмушки привозят кормление для войска, до рыбьего хвоста. Можно ли так-то со служилыми князьями обходиться, кровь проливающими за отечество? Если в слово наше государь не верует, то и в наше слово Господу и православной вере тоже? Можно ли отступиться от Отчизны, от веры?!

Нет, ибо покарает Господь нас за отступ, а душа отступника почернеет и не отмыть ее, не очистить в молитвах до конца дней своих.

Грамотки эти не укрепляют силу самодержца. Только для потомков разве важны. Напомнят, как, бережа людей знатных, укреплял единовластие. Для них урок – для нас унижение: многожды присягать вере, царю и отечеству. Отечество и вера незаменимы, как незаменимы Ока-река, Дон и Непрядва. Они всегда те же, на тех же местах, со своей славой, и ты с ними неразлучен. Они никогда не покинут ту землю, по которой текут. Только в половодье, где русло подновится, где петля чуток испрямится. Вот и государи меняются, а Отчизна остается. Иоанн такой же смертный, как и низкий холоп – вон какая язва по свету ходит, не ровен час, унесет в могилу. На его место придет наследник. Наследник, а другой уж человек. Вот ему снова присягнем с радостью, вечные ценности оберегать будем, границы отечества крепить руками патриотов. Не верить в них – быть битому, жить в стеснении…»

В мае своим послам в Литве Третьякову и Олферьеву царь дал наказ: «А нечто вопросят про князя Михайла Воротынского, про его опалу, им молвити: Бог един без греха, а государю холоп без вины не живет. Князь Михайло государю погрубил и государь на него опалу было положил, а ныне его государь пожаловал по-старому и вотчину его Новосиль и Одоев ему совсем отдал и больше старого».

«Так вот где собака зарыта, – восклицал в душе Воротынский, – а я терзался в причинах опалы, в причинах потери всего имущества, нищенствовал и унижался, прося на прокорм неполученную провизию. Верно, подумал тогда – князь Вишневецкий не главная причина, а больше благопристойный повод для опалы на такой срок. Убоялся государь, что сбегу в Литву со своим уделом?! Нет, не запятнал я своей чести! А лишь высказал свое слово в защиту извечного права распоряжаться своей вотчиной, как наши предки: дарить и закладывать, наследовать и продавать, кормиться с нее и защищать своей дружиной. Но Указ царя о земельном уложении отобрал часть прав у князей и бояр. Что и говорить, чесали языками по за углами князья и бояре шумно. Но в думе все смолчали, а я в горечах вступился. А зря: царь отбирал последнюю вольницу удельных князей ради укрепления державной власти! Надобно было сломить гордыню и силу самостоятельных подданных, создать надежную почву для царствования. И сломил. Три с половиной года познавал истину в ссылке. Седина от неведения и печали тронула мои локоны. Можно ли было иначе?»

Воротынский знал из летописных сводов, из рассказов деда, как через кровь, через большую кровь шло объединение русских земель со времен Даниила московского, младшего сына Александра Невского, того, кто стал первым убирать межкняжеский частокол и объединять Русь. Первая кровь пролилась, когда Даниил с сильной ратью отвоевал у Рязани очень важный город Коломну, ставший форпостом на южном рубеже Московии. Правда, без крови удалось Даниилу получить в наследство от бездетного племянника Ивана Переяславского его вотчину Переяславль-Залесский. С таким приращением Московское княжество заметно усилилось и стало соперничать с Тверью в получении ханского ярлыка на великое княжение Владимирское. Там-то меж этими великими княжествами и лилась обильно русская кровь. Иоанн IV своим Указом о земельном уложении стал последним великим князем, кто окончательно припахал удельные княжества в общую государственную пашню. И стыдно не увидеть эти усилия государя. Теперь Воротынский правильно оценил этот последний шаг в труднейшем собирании земель и начало державного царствования русских правителей и корил себя за близорукость тогдашнего взгляда на действительность.

«Так стоило ли грубить государю, брать грех на душу? Паче пристало винить самого себя, а грех замаливать!»

В таком хмуром настроении князь прикидывал свои будущие шаги, по сути, в новом жизнеустройстве после опалы. Дел было множество. Беспокоило состояние удела. Оттуда он будет кормить себя, обветшалую семью и двор. Как ведется хозяйство без его глаза? Слышно больно оскудел Новосиль, без государевой казны не поднять. Придется бить челом и просить ссуду. Бывший его человек Ивашка Козлов в хозяйственных делах зело успешный, убоялся опалы княжеской, бежал в Литву. Ему замену достойную подыскать. Словом, досмотреть надобно бы все самому. Вернуть в прежнее русло жизнь семьи, поселить в столичном запустевшем доме, использовать свою казну, сбереженную на черный день. И, не мешкая слишком, отбыть к войску в Тулу. Виделось князю, что прикован он будет к делам государственным, особенно военным, ибо мало осталось у государя мужей крепких разумом, опытом богатых и славой бранной овеянных. Стало быть, мужей первостепенных, самостоятельных и решительных в делах. Закаленный смолоду в невзгодах князь с жадностью голодного медведя после многолетней спячки деятельно взялся за навалившиеся дела.

6

Вновь обретя прежнее положение при дворе, получив назад свою вотчину, хоть и урезанную, Михаил Иванович озадачился первостепенным делом. Настало время написать духовную грамоту-завещание и распорядиться богатством предков своих в пользу наследников. Дело это ответственное, щепетильное, хотя и обдуманное. Об этом князь думал все время с того дня, когда царь вернул ему южную часть вотчины. Надо спешить. Как пойдет жизнь дальше, только Богу известно, неровен час в стычке с татарами можно и живота лишиться. Беспокоит возможный гнев государя за какое-нибудь неосторожное слово? Рядом со смертью ходит.

В хлопотах полкоустроительства в обороне юга, в поездках на свою вотчину, отчасти захиревшую без прежнего хозяина, особенно Новосиль, ушло несколько месяцев, и князь никак не мог выкроить свободных дней, чтобы заняться своей духовной. В начале июня он был призван царем для переговоров с послами Сигизмунда-Августа. Его посланцы повели речь о перемирии в Ливонской войне. В честь послов государь дал богатый в русских традициях пир. Рядом с царем сидели его опричные сподвижники в парчовых кафтанах с самоцветными перстнями на пальцах, в шапках, брызгающих огнем алмазов. На шелковых перевязях, расшитых травами с крапинами жемчуга, висели кривые сабли, усыпанные камнями. За какие заслуги перед государем и народом успели обрести такие наряды, на которые можно накормить и одеть весь нищий люд Москвы?

Дальше сидели первостепенные бояре Иван Бельский, Иван Мстиславский, Михаил Воротынский и другие родовитые степенные князья и бояре, коих знатность и богатство не вызывало сомнений и кривотолков. От литовской стороны, не уступая роскошью в одежде, дорогом оружии присутствовали послы Ходкевич, Тишкевич, писарь Гарабурда. На пиру произносились обоюдные здравицы в честь правителей. Меда крепкие лились рекой, столы ломились от снеди. Пили из огромных серебряных кубков, моча усы и бороды, ели много и жирно. Скалили в довольстве зубастые рты. Сам государь пил умеренно, а ел много.

Гремела музыка. На круг выходили плясуны, забавляя подвыпивших послов, выдергивая их из-за стола для разминки. Плясали и сами хозяева, больше опричники. Иные валились с ног. Их оттаскивали куда-нибудь в угол, окатывали для потехи водой. Одуревшие, с глазами на выкате, те шли назад на свои места под смех хмельного застолья.

На пьяные выходки опричников родовитые Рюриковичи и Гедиминовичи в ответ только покряхтывали, пряча гнев в глазах под кустистыми бровями, в сердцах осушали кубки. Утыкались носами в блюдо с закусками, шумно ели. Бодрый и веселый государь, восседая выше всех, замечал и запоминал все.

Как водится, бражное застолье вопросов не решает, переговоры были отнесены на середину июня. Они начались в Столовой избе. В присутствии государя и литовских послов бояре решали, принять ли предлагаемый мир с польско-литовским королем или нет? На правах первых лиц сидела все та же боярская троица. Государь не хотел терять наметившийся успех в войне с вечным западным противником, что расселся на исконных русских землях бывшей Киевской Руси. И переговоры зашли в тупик.

Иоанну требовалась поддержка Земского собора для нового натиска на соседей, познавших силу его пушек и полков. С 28 по 2 июля того же года в столице прошел Земский собор. На нем присутствовало более четверти тысячи бояр и дворян. Собор в угоду царю решил продолжать Ливонскую войну. Из семнадцати родовитых бояр, подписавших приговор, князь Воротынский упомянут девятым. Доподлинно неведомо, оставил ли на документе свой автограф Михаил Иванович, но известно его мнение о Ливонской войне еще со времен правительства Алексея Адашева. Воротынский очень сдержанно относился к ней, как дальновидный стратег полагал, что война на два фронта, с реальной угрозой Крыма и Оттоманской Порты, будет непосильной ношей для возрожденного государства. Опытный и искусный воевода склонен прежде обезопасить южные рубежи, навсегда покончить с набегами крымских и ногайских орд и лишь тогда грозить западным соседям.

Дебаты с послами в Москве, близость князей-соратников позволяли Михаилу Ивановичу заняться устройством личных дел. Да и грешно было не воспользоваться случаем. Предстояло выполнить свой долг перед семьей, написать завещание, подвести итог своей жизни. Обычно он брался за все основательно, как пахарь собирается почать свою ниву, кормиться с нее весь год, разложив свои богатства по сусекам. А сусеки у князя – его семья. И так ему надобно разместить свои земли, города, села и деревни, леса и реки, чтобы корни его, прежде всего – сын князь Иван и тот, кто родится после его смерти, стояли на ногах крепко и продолжили род. Предстояло избрать для себя душеприказчиков, родовитых и авторитетных людей. Воротынский позвал к столу князя Ивана Федоровича Мстиславского – второго человека в Боярской думе, в коей сам был третьим, да боярина Никиту Романовича Юрьева. Торжественность обстановки подчеркивало присутствие знатных свидетелей – это князья-братья Андрей и Борис Палецкие, боярин Иван Петрович Новосильцев, да духовный отец введенский поп Тит с Псковской улицы.