Повести и рассказы

– Обещался ты, обещался… тебя Бог накажет! Вот посмотри, тебя Бог накажет!.. – кричу я ему и плачу и даже грожу пальцем.

Он смеется, прихватывает меня за плечи, хочет защекотать.

– Ну что ты какой настойный, самондравный! Ну ладно, шуметь-то рано. Может, так Господь повернет, что и покатим с тобой по дорожке по столбовой… а что ты думаешь! Папашенька добрый, я его вот как знаю. Да ты погоди, послушай: расскажу тебе про нашего Мартына. Всего не расскажешь… а вот слушай. Чего сам он мне сказывал, а потом на моих глазах все было. И все сущая правда.

– Повел его отец в Москву на работу… – пооќ ивает Горкин мягко, как все наши плотники, володимирцы и костромичи, и это мне очень нравится, ласково так выходит, – плотники они были, как и я вот, с нашей стороны. Всем нам одна дорожка, на Сергиев Посад. К Преподобному зашли… чугунки тогда и помину не было. Ну, зашли, все честь честью… помолились-приложились, недельку Преподобному пороботали топориком, на монастырь, да… пошли к Черниговской [127], неподалечку, старец там проживал – спасался. Нонче отец Варнава там народ утешает – благословляет, а то до него был, тоже хороший такой, прозорливец. Вот тот старец благословил их на хорошую роботку и говорит пареньку, Мартыну-то: «Будет тебе талан [128] от Бога, только не проступись!» Значит – правильно живи смотри. И еще ему так сказал: «Ко мне побывай когда».

Роботали они хорошо, удачливо, талан у Мартына великий стал, такой глаз верный, рука надежная… лучшего плотника и не видал я. И по столярному хорошо умел. Ну, понятно, и по филенкам чистяга был, лучше меня, пожалуй. Да уж я те говорю – лучше меня, значит – лучше, ты не перебивай. Ну, отец у него помер давно, он один и стал в людях, сирота. К нам-то, к дедушке твоему покойному, Ивану Иванычу, Царство Небесное, он много после пристал – порядился, а все по разным ходил – не уживался. Ну, вот слушай. Талан ему был от Бога… а он, темный-то… понимаешь, кто? – свое ему, значит, приложил: выучился Мартын пьянствовать. Ну, его со всех местов и гоняли. Ну, пришел к нам работать, я его маленько поудержал, пораз-говорил душевно, – ровесники мы с ним были. Разговорились мы с ним, про старца он мне и помянул. Велел я ему к старцу тому побывать. А он и думать забыл, сколько годов прошло. Ну, побывал он, ан старец-то тот и помер уж, годов десять уж. Он и расстроился, Мартын-то, что не побывал-то, наказу его-то не послушал… совестью и расстроился. И с того дела к другому старцу и не пошел, а, прямо тебе сказать, в кабак пошел! И пришел он к нам назад в одной рваной рубашке, стыд глядеть… босой, топорик только при нем. Он без того топорика не мог быть. Топорик тот от старца благословен… вон он самый, висит-то у меня, память это от него мне, отказан [129]. Уж как он его не пропил, как его не отняли у него – не скажу. При дедушке твоем было. Хотел Иван Иваныч его не принимать, а прабабушка твоя Устинья вышла с лестовкой… [130] молилась она все, правильная была по вере… и говорит: «Возьми, Ваня, грешника, приюти… его Господь к нам послал».

Ну, взял. А она Мартына лестовкой поучила для виду, будто за наказание. Он три года и в рот не брал.

Что получит – к ней принесет, за образа клала. Много накопил. Подошло ему опять пить, она ему денег не дает. Как разживется – все и пропьет. Стало его бесовать, мы его запирали. А то убить мог. Топор держит – не подступись. Боялся – топор у него покрадут, талан его пропадет. Раз в три года у него болезнь такая нападала. Запрем его – он зубами скрипит, будто щепу дерет, страшно глядеть. Силищи был невиданной… балки один носил, росту – саженный был. Боимся – ну, с топором убегет! А бабушка Устинья войдет к нему, погрозится лестовкой, скажет: «Мартынушка, отдай топорик, я его схороню!» – он ей покорно в руки, вот как.

Накопил денег, дом хороший в деревне себе построил, сестра у него жила с племянниками. А сам вдовый был, бездетный. Ну, жил и жил, с перемогами. Тройное получал! А теперь слушай про его будто грех…

Годов шесть тому было. Роботали мы по храму Христа Спасителя, от больших подрядчиков. Каменный он весь, а и нашей роботки там много было… помосты там, леса ставили, переводы-подводы, то-се… обшивочки, и под куполом много было всякого подмостья. Приехал государь поглядеть, спорные были переделки. В семьдесят в третьем, что ли, годе, в августе месяце, тепло еще было. Ну, все подрядчики, по такому случаю, артели выставили, показаться государю, царю-освободителю, Лександре Николаичу нашему. Приодели робят в чистое во все. И мы с другими, большая наша была артель, видный такой народ… худого не скажу, всегда хорошие у нас харчи были, каши не поедали – отваливались. Вот государь посмотрел всю отделку, доволен остался. Выходит с провожатыми, со всеми генералами и князьями. И наш, стало быть, Владимир Ондреич, князь Долгоруков, с ними, генерал-губернатор. Очень его государь жаловал. И наш еще Лександра Лександрыч Козлов, самый обер-польцимейстер, бравый такой, дли-инные усы, хвостами, хороший человек, зря никого не обижал. Ну, которые начальство при постройке показывают робят, робочий народ. Государь поздоровался, покивал, да… сияние от него такое, всякие медали… «Спасибо, – говорит, – молодцы».

Ну, «ура» покричали, хорошо. К нам подходит. А Мартын первый с краю стоял, высокий, в розовой рубахе новой, борода седая, по сех пор, хороший такой ликом, благочестивый. Государь и приостановился, пондравился ему, стало быть, наш Мартын. Хорош, говорит, старик… самый русский! А Козлов-то князю Долгорукому и доложи: «Может государю его величеству глаз свой доказать, чего ни у кого нет». А он, стало быть, про Мартына знал. Роботали мы в доме генерала-губернатора, на Тверской, против каланчи, и Мартын князю-то секрет свой и доказал. А по тому секрету звали Мартына так: «Мартын, покажи аршин!» А вот слушай. Вот князь и скажи государю, что так, мол, и так, может удивить. Папашенька перепугался за Мартына, и все-то мы забоялись – а ну проштрафится! А уж слух про него государю донесен, не шутки шутить. Вызывают, стало быть, Мартына. Государь ему и говорит, ничего, ласково: «Покажи нам свой секрет». – «Могу, – говорит, – ваше царское величество… – Мартын-то, – дозвольте мне реечку». И не боится. Ну, дали ему реечку. «Извольте проверить, – говорит, – никаких помет нету». Генералы проверили – нет помет. Ну, положил он реечку ту, гладенькую, в полвершочка шириной, на доски, топорик свой взял. Все его обступили, и государь над ним встал… Мартын и говорит: «Только бы мне никто не помешал, под руку не смотрел… рука бы не заробела».

Велел государь маленько пораздаться, не наседать. Перекрестился Мартын, на руки поплевал, на реечку пригляделся, не дотронулся, ни-ни… а только так вот над ней пядью помотал-помотал, привесился… – р-раз, топориком! – мету и положил, отсек. «Извольте, – говорит, – смерить, ваше величество».

Смерили аршинчиком клейменым – как влитой! Государь далее плечиками вскинул. «Погодите», – говорит Мартын-то наш. Провел опять пядью над обрезком – раз, раз, раз! – четыре четверти проложил-пометил. Смерили – ни на волосок прошибки! «И вершочки, – говорит, – могу». И проложил. «Могу, – говорит, – и до восьмушек». Государь взял аршинчик его, подержал время… «Отнесите, – говорит, – ко мне в покои сию диковинку и запишите в царскую мою книгу беспременно!» Похвалил Мартына и дал ему из кармана в брюках собственный золотой! Мартын тут его и поцеловал, золотой тот. Ну, тут ему наклали князья и генералы, кто целковый, кто трешку, кто четвертак… – попировали мы. Мартын золотой тот царский под икону положил, навеки.

Ну, хорошо. Год не пил. И опять на него нашло. Ну, мы от него всё поотобрали, а его заперли. Ночью он таки сбег. С месяц пропадал – пришел. Полез я под его образа глядеть – золотого-то царского и нет, про-пил! Стали мы его корить: «Царскую милость пропил!» Он божится: не может того быть! Не помнит: пьяный, понятно, был. Пропил и пропил. С того сроку он и пить кончил. Станем его дразнить:

«Царский золотой пропил, доказал свой аршин!» Он прямо побелеет, как не в себе. «Креста не могу пропить, так и против царского дару не проступлюсь!»

По-омнил, чего ему старец наказывал – не проступись! Вышло-то – проступился будто. Ему не верят, а он на своем стоит. Грех какой! Ладно. Долго все тебе сказывать, другой раз много расскажу. И вот простудился он на ердани, закупался с немцем с одним, – я потом тебе расскажу. Три месяца болел. На Великую Субботу [131] мне и шепчет: «Помру, Мишан… старец-то тот уж позвал меня… „Что ж, – говорит, – Мартынушка, не побываешь?“» – во сне ему, стало быть, привиделся. – «Дай-ка ты мне царский золотой… – говорит, – он у меня схоронен… а где – не могу сказать, затмение во мне, а он цел. Поищи ты, ради Христа, хочу поглядеть, порадоваться – вспомянуть». И слова уж путает, затмение на нем. «Я, – говорит, – от себя в душу схоронил тогда… не может того быть, цел невредимо».

Это к тому он – не пропил, стало быть. Сказал я папашеньке, а он пошел к себе и выносит мне золотой. Велел Мартыну дать, будто нашли его, не тревожился чтобы уж для смерти. Дал я его и говорю: «Верно сказывал, сыскался твой золотой». Так он как же возрадовался – заплакал! Поцеловал золотой и в руке зажал. Соборовали его, а он и не разжимает руку-то, кулаком, вот так вот, с ним и крестился, с золотым-то, рукой его уж я сам водил. На третий день Пасхи помер хорошо, честь честью. Вспоминали про золотой, стали отымать, а не разожмешь, никак! Уж долотом развернули, пальцы-то. А он прямо скипелся, влип в самую долонь, в середку, как в воск, закраишков уж не видно. Выковыряли мы, подняли… а в руке-то у него, на самой на долони – о-рел! Так и врезан, синий, отчетливый… царская самая печать. Так и не растаял, не разошелся, будто печать приложена, природная. Так мы его и похоронили, орленого. А золотой тот папашенька на сорокоуст [132] подать приказал, на помин души. Хорошо… Что ж ты думаешь!.. Через год случилось: стали мы полы в спальнях перестилать – и что ж ты думаешь!.. Под его изголовьем, где у него образок стоял… доски-то как подняли… на накате на черном… тот самый золотой лежит-светит!.. а!..

Самый тот, царский, новешенький-разновешенький!

Все сразу и признали. То ли он его обронил, как с-под иконы-то тащил пропивать, себя не помнил… то ли и вправду от себя спрятал, в щель на накат спустил…

«Душу-то от себя схоронил», – сказывал мне тогда, помирая… Тут уж он перед всеми и оправдался: не проступился, вот! И все так мы обрадовались, панихиду [133] с певчими по нем служили… хорошо было, весело так, «Христос воскресе» пели, как раз на Фоминой [134] вышло-то. Подали тот золотой папашеньке… подержал-подержал: «Отдать, – говорит, – его на церкву, на сорокоуст! Пускай, – говорит, – по народу ходит, а не лежит занапрасно… Это, – говорит, – золотой счастливый, непропащий!»

Так мне его желалось обменить, для памяти! Да подумал – пущай его по народу ходит, верно… зарочный он, не простой. И отдали. Так вот теперь и ходит по народу, нечуемо. Ну, как же его узнаешь… нельзя узнать. Вот те и рассказал. Вот, значит, и пойду к Преподобному, зарок исполню, Мартына помяну… Ну вот… и опять захлюпал! А ты постой, чего я тебе скажу-то…

Я неутешно плачу. Жалко мне Мартына, что он помер… так жалко! И что того золотого не узнаю, и что Горкин один уходит…

Приезжает отец, – что-то сегодня рано, – кричит весело на дворе: «Горкин-старина!» Горкин бежит проворно, и они долго прохаживаются по двору. Отец веселый, похлопывает Горкина по спине, свистит и щелкает. Что-нибудь радостное случилось? И Горкин повеселел, что-то все головой мотает, трясет бородкой, и лицо ясное, довольное. Отец кричит со двора на кухню:

– Все к ботвинье, да поживей! Там у меня в кулечке, разберите!..

И обед сегодня особенный. Только сели, отец закричал в окошко:

– Горка-старина, иди с нами ботвинью есть! Ну-ну, мало что ты обедал, а ботвинья с белорыбицей не каждый день… не церемонься!

Да, обед сегодня особенный: сидит и Горкин, пиджачок надел свежий и голову намаслил. И для него удивительно, почему это его позвали: так бывает только в большие праздники. Он спрашивает отца, конфузливо потягивая бородку:

– Это на знак чего же… парад-то мне?

– А вот понравился ты мне! – весело говорит отец.

– Я уж давно пондравился… – смеется Горкин, – а хозяин велит – отказываться грех.

– Ну, вот и ешь белорыбицу.

Отец необыкновенно весел. Может быть, потому, что сегодня, впервые за столько лет, распустился белый, душистый такой, цветочек на апельсинном деревце, его любимом?

Я так обрадовался, когда перед обедом отец кликнул меня из залы, схватил под мышки, поднес к цветочку и говорит: «Ну нюхай, ню-ня!»

И стол веселый. Отец сам всегда делает ботвинью. Вокруг фаянсовой, белой с голубыми закраинками, миски стоят тарелочки, и на них все веселое: зеленая горка мелко нарезанного луку, темно-зеленая горка душистого укропу, золотенькая горка толченой апельсинной цедры, белая горка струганого хрена, буро-зеленая – с ботвиньей, стопочка тоненьких кружочков, с зернышками, – свежие огурцы, мисочка льду хрустального, глыба белорыбицы, сочной и розовато-бледной, пленочки золотистого балычка с краснинкой. Все это пахнет по-своему, вязко, свежо и остро, наполняет всю комнату и сливается в то чудесное, которое именуется – ботвинья. Отец, засучив крепкие манжеты в крупных золотых запонках, весело все размешивает в миске, бухает из графина квас, шипит пузырьками пена. Жара: ботвинья теперь – как раз.

Все едят весело, похрустывают огурчиками, хрящами, – хру-хру. Обсасывая с усов ботвинью, отец все чего-то улыбается… чему-то улыбается?

– Так… к Преподобному думаешь? – спрашивает он Горкина.

– Желается потрудиться… давно собираюсь… – смиренно-ласково отвечает Горкин, – как скажете… ежели дела дозволят.

– Да, как это ты давеча?.. – посмеивается отец, – «делов-то пуды, а она – туды»?! Это ты правильно, мудрователь. Ешь, брат, ботвинью, ешь – не тужи, крепки еще гужи! Так когда же думаешь к Троице, в четверг, что ли, а? В четверг выйдешь – в субботу ко всенощной поспеешь.

– Надо бы поспеть. С Москвой считать, семь десятков верст. К вечерням можно поспеть и не торопиться… – говорит Горкин, будто уже они решили.

У меня расплывается в глазах: ширится графин с квасом, ширятся-растекаются тарелки, и прозрачные, водянистые узоры текут на меня волнами. Отец подымает мне подбородок пальцем и говорит:

– Чего это ты нюнишь? С хрену, что ль? Корочку понюхай.

Мне делается еще больней. Чего они надо мной смеются! Горкин и тот смеется. Гляжу на него сквозь слезы, а он подмаргивает, слышу – толкает меня в ногу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Балка – неглубокий овраг.

2

Воссиял миру (церк. – сл.).

3

Дубьё – хворост и дрова для топки.

4

Тропарь – краткое молитвенное песнопение, в котором раскрывается сущность праздника или прославляется священное лицо.

5

Дрогаль – ломовой извозчик.

6

Бобриковый – сшитый из бобрика, тяжелого плотного сукна с ворсом.

7

И тьма не объяла его (церк. – сл.; Ин. 1: 5).

8

Камса – мелкая рыба из породы сельдей.

9

Амвон – возвышение перед иконостасом, с которого читается Евангелие, ектении, произносятся проповеди.

10

Ектения́, ектенья́ – ряд молитвенных прошений, произносимых диаконом или священником при богослужении от лица всех молящихся.

11

Рыбарь (устар.) – рыбак.

12

«Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах» (Мф. 5: 11–12).

13

См.: Деян. 25: 6 – 26: 32.

14

Крага – здесь: длинный край перчатки.

15

Пристав – начальник полиции небольшого района.

16

См.: Ин. 19: 11.

17

Вертоград (церк.) – сад, виноградник.

18

Баптисты, евангелисты (евангельские христиане), штундисты – последователи сектантских течений, возникших в XVII–XIX вв. под влиянием протестантов. Общие черты – отказ от почитания икон, веры в святых, замена богослужений молитвенными собраниями, идея достижения спасения путем личной веры.

19

См.: 1 Цар. 17: 23–51; Пс. 150: 6; Сир. 47: 4–5.

20

Ибо (церк.).

21

Пуд – старая русская мера веса, равная 16,38 кг.

22

См.: Пс. 148.

23

Реформация – широкое религиозное и общественно-политическое движение в Европе XVI – начала XVII века, направленное на реформирование Католической Церкви в соответствии с Библией.

24

Иезуиты – члены католического монашеского ордена «Общество Иисуса», основанного в 1534 году Игнатием Лойолой. Активно занимались наукой, образованием и миссионерской деятельностью. Здесь: в переносном значении, с пренебрежением.

25

Сажень – старая русская мера длины, равная 2,13 м.

26

Аршин – старая русская мера длины, равная 0,71 м.

27

«Мюр и Мерилиз» – российский торговый дом (1857–1922), основанный шотландцами Эндрю Мюром и Арчибальдом Мерилизом. Так же назывался его главный торговый центр в Москве (теперь – ЦУМ).

28

Крылос – искаж. «клирос», место для певчих и чтецов на возвышении перед иконостасом.

29

Мурластый – с широким лицом, мордастый.

30

Капище (устар.) – языческий храм.

31

Ин. 15: 1.

32

Преосвященный – архиерей, православный священнослужитель высшего чина.

33

Присяжный поверенный – в России в 1864–1917 годах: адвокат на государственной службе при окружном суде или судебной палате.

34

См.: Мк. 16: 15.

35

См.: Мф. 10: 34.

36

См.: Мф. 16: 18.

37

1 Ин. 4: 8; 1 Ин. 4: 16.

38

Дрючок – здесь: палка, жердь.

39

Пастор (от лат. pastor – «пастух») – протестантский священник.

40

Резюме – здесь: краткий вывод.

41

В те (церк. – сл.).

42

Регентствовать – быть регентом, руководителем церковного хора.

43

См.: Ин. 15: 3–4.

44

Аристон – механический музыкальный инструмент, род шарманки.

45

Во время Гражданской войны «белые» и «красные» правительства в Крыму несколько раз сменяли друг друга.

46

Гомилетика – богословская наука, излагающая правила церковного красноречия и проповедничества.

47

Так же (устар.).

48

См.: Мал. 4: 2.

49

Фунт – мера веса, равная 0,4 кг.

50

См.: Мих. 3: 7.

51

Чезаре Ломброзо (1835–1909) – итальянский судебный и тюремный психиатр и криминалист, развивавший идею о прирожденном преступнике.

52

Михаил Александрович Бакунин (1814–1876) – русский революционер, идеолог анархизма и народничества, воинствующий атеист. По мысли Бакунина, главный угнетатель человечества – государство, опирающееся на «фикцию Бога».

53

Иеромонах – монах, имеющий сан священника.

54

Иордань – прорубь для освящения воды и крещения верующих.

55

Канон – здесь: церковное установление, правило.

56

Анафема – проклятие, отлучение христианина от Церкви.

57

Вместе (устар.).

58

Хоругвь – укрепленное на длинном древке полотнище с изображением Христа или святых, носимое при крестных ходах.

59

Скудельная – глиняная. Здесь: непрочная, бренная.

60

Подай (церк. – сл.).

61

Шлык (пренебр.) – шапка.

62

Чурек – пресный белый хлеб в форме лепешки.

63

Протодьякон, протодиакон – дьякон высшего чина, старший дьякон в епархии при кафедральном соборе.

64

Кушак – широкий матерчатый пояс.

65

Орарь – длинная узкая лента из парчовой или другой цветной ткани, которую дьяконы во время богослужения носят на левом плече, а иподьяконы – перепоясанной крестообразно через плечи.

66

Святая Чаша, Потир – сосуд, применяемый во время Божественной Литургии при освящении вина и принятии Святого Причастия.

67

Всенощная – вечерняя служба у православных христиан.

68

Николай Николаевич Кедров (старший; 1871–1940) – оперный и камерный певец, православный композитор, создатель мужского квартета, выступавшего сначала в России, а позже во Франции.

69

См.: Пс. 102: 19.

70

Пс. 102: 1–2; Пс 103: 1.

71

«Свете тихий» – одно из молитвословий православной вечерни.

72

Шестопсалмие – важная часть утрени, состоящая из шести псалмов.

73

Пс. 102: 5.

74

Пс. 134: 1.

75

Хорал – многоголосное религиозное песнопение.

76

Пс. 135: 1.

77

«Дети! есть ли у вас какая пища? Они отвечали Ему: нет. Он же сказал им: закиньте сеть по правую сторону лодки… Тогда ученик, которого любил Иисус, говорит Петру: это Господь!» (Ин. 21: 5–7).

78

Ин. 21: 12.

79

Тивериадское озеро, известное как Галилейское море, – озеро на северо-востоке современного Израиля.

80

Клир – духовенство как особая общность в Церкви, отличная от мирян, а также церковнослужители данного прихода.

81

«Взбранной Воеводе» – кондак (краткая церковная песнь) Богородице. Был написан в честь избавления Константинополя от нашествия варваров в 626 году.

82

Петр Алексеевич Кропоткин (1842–1921) – революционер, теоретик анархизма.

83

Диалектик – последователь диалектики, философского учения о внутренних противоречиях как источнике развития природы и общества.

84

Ин. 20: 28.

85

«Идите, научите все народы» (Мф. 28: 19).

86

Прибавочная стоимость – в марксистской теории: прибыль работодателя, возникающая за счет неоплаченного труда рабочих, путем увеличения рабочего дня или интенсивности работы.