Кукловод

Женщина за соседним столиком весело хихикала, слушая весьма пошлый анекдот чужого кавалера про то, как дочь встретилась в темном лифте с собственным отцом, а…

…он вдруг оказался перед железной оградой, за которой простирался великолепный сад. Калитка внутри тяжелых кованых ворот оказалась не запертой, и при приближении к ней сама по себе отворилась шире, пропуская вошедшего. Жёлтая гаревая дорожка, усыпанная мелким гравием вперемешку с песком, уходила вглубь сонного сада, а по бокам этой дороги в величественном траурном покое высились стройными рядами кипарисы, упираясь своими пиками в небесный свод. Широкая с первых шагов, эта дорожка с каждой последующей вехой сужалась, превратившись сначала в узкую тропинку, а затем в еле протоптанную межу, которая терялась в густой траве где-то за вековыми дубами. И путь стал беспримерно труден. Он будто весь был опутан невидимыми лианами, не к месту и не ко времени вдруг выросшими в широтах, совсем не пригодных для их жизни. Но вот вдалеке появилась лужайка и белая мраморная беседка. Старец в ней, в белой поношенной тоге, бородатый и лысый, с добродушным лицом и умными глазами, длинным стилом чертит какие-то знаки на жёлтом песке. Солнце тонет в море, забирая с собой духоту прошедшего дня, а ветер треплет бороду старца, как будто задумал какую-то весёлую игру и предлагает в неё сыграть. Он взошёл по мраморным ступеням и остановился в нерешительности. При виде величественного старца сердце его замерло, и сам он словно одеревенел. Нет в его ногах больше былой быстроты, а в руках – силы. Мысли спутались. А сердце, притаясь где-то внутри, говорит ему робко: «Спроси! Спроси, не то будет поздно».

– Я вижу, путь проделал ты не близкий, – сказал старец и ногой, обутой в кожаную сандалию, стёр на песке выведенные им ранее загадочные письмена. – О чём пришёл ты спросить меня, пришедший издалека? Говори, не таясь. Забудь тревоги и будь отважным.– Я пришёл спросить тебя о ней, мудрейший.– О ком? О той, что поклонников толпы имела и в неге жила? Или спросить ты желаешь меня про ту, что красотою своею, затмив всех богинь Олимпийских, погост из могил возвела тех несчастных, что любовь свою на алтарь всесожженья и ей на потеху руками своими внесли и сами себя на закланье отдали, как агнцы? Или о той, коей ради ты в тьму облёк разум свой, себя позабыл и цифрами стал, друзей растеряв? Вот видишь, друг, ученик мой усталый. Вопросов я слишком много припас. Хоть будь я Сократ иль сто крат как Сократ, о ней тебе более сказать я не в силах. Ты сам знаешь всё, – старец простёр руку в сторону. – Посмотри, не закат ли грядёт.

Понт Эвксинский поглотил красное солнце, оставив еле заметную золотую дорожку, по мерцающей стезе которой шёл старец в белой поношенной тоге, с длинным стилом в руках. Он шёл, слегка наклонив голову, предаваясь своим мыслям. Шёл, пока полностью не скрылся в сгустившейся темноте. Пришедший говорить вместо ответов получил лишь вопросы. В недоумении он развернулся и увидел, что ночь сгустилась только над морем. Вокруг него всё ещё царил день. И опять вырос сад. Чарующий сад, и от сада его вновь отделяла кованая решётка, теперь выкованная словно из паутины. А ещё он увидел женщину невообразимой красоты и царственной стати, показавшуюся ему очень похожей на кого-то, кого он хорошо знал. Но не лицом она была схожа с той, о ком он подумал. Женщина тоже приметила его. Она взглянула почти призывно, но быстро отвела взгляд. Её палладиевые волосы развивал лёгкий ветер. Она стояла, отведя взгляд своих прекрасных глаз в сторону, и пребывала не то что в нерешительности, а почти в замешательстве, словно советовалась с душой, ожидая от неё совета к принятию решения. Он же вцепился в решётку и не мог оторвать от неё зачарованного взора. Вдруг она застыла, затем повернулась резко, подняла руку и помахала ему призывно. Вокруг наконец стемнело. Кованая решётка пропала, а появилась дорога, уставленная факелами, и конец этой дороги венчал высокий, пустой трон, а рядом он увидел себя. Точную свою копию, но в сияющих рыцарских доспехах. Ему захотелось ощупать себя, чтобы убедиться, что он это всё ещё он, и, как только он сделал это, всё прежнее пропало.

Он шёл, а вокруг него всё сияло и светилось необъяснимым светом. Ноги его утопали в сочной траве, от стоящих в помпезном величии скал веяло прохладой. От реки шёл свежий, влажный запах. Обстановка, царящая вокруг, была не просто радующей глаз – она была необычайна, и необычайность эта выражалась в той торжественности, что простиралась вокруг.

Он спустился по пологому склону и тут же оказался в небольшой рощице, состоявшей из редколесья, тонких деревьев и приземистого кустарника с фиолетовыми и жёлтыми ягодами. Внезапно перед его глазами мелькнула чья-то тень, а потом до невозможности противный голос окликнул его по имени. Он огляделся вокруг, но никого не увидел, и в тот же миг перед ним, словно из-под земли, вырос длинный и тонкий человек с яйцевидной головой. Это был он сам, тот, что стоял у трона в доспехах, но изменившийся до неузнаваемости. Голова возникшего существа была украшена на удивление редкой растительностью. Чёрные крысиные усики торчали в разные стороны, как щетина старой зубной щётки, а с ноздри свисала мерзкая бородавка. Тонкие, влажные губы сладострастца растягивала подхалимская улыбка, а глаза, запечатлевшие в своём взгляде вечный поклон и подобострастие, выражали преданность побитой и голодной собаки – собаки беспородной.

Платье его тоже не отличалось ни вкусом, ни аккуратностью. На нём был чёрный кургузый пиджак, надетый на голое, очень худое тело, с засаленными до зеркального блеска рукавами. На шее болтался не то шарф, не то галстук – шёлковый, в синий цветочек, весь в жирных пятнах и от долгой носки скатанный в самую что ни на есть настоящую верёвку. Завязан он был петлёй и с виду очень уж напоминал атрибут висельника. Штаны он имел похожие на спортивные гамаши, с оттопыренными коленями, вздутыми как два больших волана. На ногах длинный носил ботинки: один – чёрный со шнуровкой и разевающей пасть отпавшей подмёткой, а второй – жёлтого цвета и, судя по размеру, не его.

– Сюда, попрошу сюда, сеньор, – вновь засуетился длинный и тонкий неряха. – Я, знаете ли, местный гид. Экскурсовод, в некотором роде. Признаюсь, настоящая моя профессия, некоторым образом, отлична от нынешней, но уж так сложилось, ничего не попишешь. Времена, знаете ли.

Длинный умолк, не переставая кланяться и улыбаться, а потом вдруг встрепенулся, огрел себя всей пятернёй по треугольному лбу, выпрямился, отдёрнул полы своего одеяния и с галантным поклоном произнёс:

– Миль пардон, excusez-moi[1]1, merci[2]2 и прошу покорнейше. Совсем позабыл. Разрешите представиться, Ваше высокородие. Финтифлюев, – отрекомендовался яйцеголовый, – Апофетиль Изольдович. Вы, если не ошибаюсь, с Царицей хотели объясниться или повидаться, не знаю уж? Так пожалуйте сюда.

Апофетиль Изольдович перегнулся в пояснице и, придав своим рукам положение, будто он укачивает младенца, указал направление, в котором нужно двигаться.

Шаг, и его эхо лязгающим дребезжанием отозвалось, словно в купольном своде, хотя над головой было совершенно чистое небо. Эхо оттолкнулось и, вернувшись назад, больно скрежетнуло по уху. Ещё шаг, и это эхо стало похоже на отзвук арбалетной тетивы враз выпущенных миллионов стрел. Он шёл в гулком отголоске собственных шагов, не спуская зачарованного взгляда, устремлённого в пустоту, и с каждым шагом та, к которой он шёл, представлялась ему всё в новом, чарующем, не похожем на предыдущий образе-обличии. Легионы красавиц всех известных эпох. Женщины изумительной красоты всех рас и народов. Музы поэтов и вдохновительницы победителей. Надменные гордячки и нежные обольстительницы. Зачинщицы раздоров и благие мироносицы. Ангелы с глазами демонов и демоны с ангельскими веждами – все они сейчас сосредоточились в ней. Почти парализованный, едва передвигая ставшие ватными ноги, он шёл к ней против своей воли, как снова заговорил тощий.

– Царица, как любая красивая женщина, любит повышенное и восторженное к себе внимание. Не чужда она и поклонения своей особе. Она ни чуточки не скромна, но всего этого достойна как никто другой. Не веришь мне на слово – скоро убедишься воочию. Подойдёшь к престолу и сразу падай на колени. Если предложат ножку – целуй, не раздумывая. Произведи хорошее впечатление. Покажи себя воспитанным молодым человеком. Понял меня?

Он не ответил, потому что внезапно оказался возле огромной двери.

– Вижу, что понял, поэтому – пошёл.

Дверь распахнулась, и яркий свет миллионов свечей в десятках тысяч канделябров и люстр залил всё вокруг. Герой зажмурил глаза и, подталкиваемый в спину раскланивающимся во все стороны Апофетилем, вступил в зал.

Несметная толпа, заполнившая каждый уголок этого просторного помещения до отказа, неустанно бродившая взад и вперёд и издававшая невообразимый гвалт, вмиг стихла и расступилась, образовав узкий проход. Герой открыл глаза.

В глубине зала, под пурпурным балдахином, тяжело нависавшим над золотыми колоннами, на высоком троне, покоившемся на возвышении, подобном пьедесталу, должна была сидеть Она. Но нет! Она не сидела, и трон её был пуст. Женщина возникла внезапно на том месте, куда сейчас были устремлены взоры тысяч и тысяч собравшихся, как только всё стихло.

И расступилась эта толпа не потому, что вошёл тот, чьё появление здесь так долго ожидали, а потому что на своём царском престоле явилась она.

Безмолвие и всеобщий паралич, немота и окаменелость завладели всеми. Ни шороха, ни звука – и только тысячи глаз напрасно вожделели, чтобы их заметила та единственная, та неотразимая, та недоступная.

– Дорогу осилит иду-ущи-ий, – мурлыкнул ему Финтифлюев в самое ухо. – Иди, не стой как истукан.

Сейчас во всех мирах и измерениях всё перестало для него существовать. Была только одна она, подавившая его волю, но благосклонно оставившая за ним право бесконечно восхищаться собою. Она смотрела на него, чуть откинув назад голову, и улыбалась. Как же он любил и как он боялся этой женщины. Под её словно гипнотическим взглядом он явственно вдруг почувствовал всю ничтожность своих помыслов, стремлений, планов. Всё, что он видел, – порфировый пьедестал, золотой трон и восседающую на нём губительницу, чьей улыбки ради всякий мог отдать себя на заклание.

Она поманила его рукой, и вновь её уст коснулась еле заметная улыбка. Все розы Амстердама показались ему чёрными, истерзанными горем вдовицами в сравнении с ней. Герой трепетал всем телом. Внутри горел огонь, готовый испепелить его.

– Робость – плохая советчица для мужчины, если дело касается отношений с женщиной, – прозвучал голос нежный, но властный. – Подойди ближе, гость.

Но вдруг чья-то рука подхватила его за кисть и сильно сжала. Он обернулся и увидел морщинистое и бородатое лицо стража, вмиг превратившегося в невероятно красивую молодую женщину, похожую на эльфийскую принцессу с вострыми ушками, виднеющимися из-под золотистых волос.

– Будь же благоразумен. Ты же знаешь, что не должен делать этого, – произнесла эльфийская принцесса. – Меня зовут Элая. Меня послали сказать тебе именно это… Ведь истинное наслаждение, как и этот шардоне, требует холодного расчёта и трезвости ума… Его минеральность пробуждает чувства. Оцените его прохладную, бодрящую свежесть… первый глоток пробуждения.

Девушка вдруг понесла несусветную околесицу, теперь уже голосом Ольги, и так сильно сжала его запястье, что он почувствовал нестерпимую боль и открыл глаза. Серое марево – остаток его тревожного сна – постепенно сползло с глаз, и он увидел Ольгу с бокалом белого вина в руке, медленно шествующую к нему. Глаза её улыбались, но взгляд был полон укоризны, а красивые губы, которые он так обожал целовать, со злости вытянулись в ниточку.

– В каждой ноте вкуса – отражение тщательного отбора сортов винограда, богатство почвы, щедрость солнца, а также мудрость винодела, превратившего эти элементы в гармонию, – говорила она.

Сон, видимо, был так глубок, что происходящее вокруг узнавалось не сразу. Чья-то женская рука – красивая и узкая – отпустила запястье, и боль тут же пропала. Пропала и рука.

Вновь посмотрев на Ольгу, он узнал свою «царицу». И там, во сне, он знал её, хоть внешней схожести не было никакой. Он знал там всех, кроме стража, вдруг превратившегося в Элаю. Весь зал, обернувшись, смотрел на него, и, возможно, впервые в жизни он почувствовал неловкость, потому что среди сотен устремлённых на него глаз он вдруг увидел её глаза. Элая сидела от него на расстоянии вытянутой руки за соседним столиком.

Он начал вспоминать детали. Её взгляд преследовал его повсюду: и там, в мраморной беседке у Понта, и в редколесье, когда он вдруг сам появился перед собой в образе «местного экскурсовода», приобретя до тошноты отвратительную внешность, и в зале при ярком свете огней – этот взгляд держал его под прицелом, двигаясь параллельно в толпе придворных. Его пробила дрожь. Внезапно. Непонятный страх подступил к груди, и тут же тупая игла впилась ему пониже сердца и, коряво поёжившись, устроилась удобнее.

Он обладал фотографической памятью. Войдя сегодня в ресторан, он не увидел её. Не заметил, не разглядел? Столик, за которым сидела девушка из сна, был занят – он точно это помнил, – и, скорее всего, был занят ею же. Как мог он не заметить это лицо? Как долго продолжался сон? Спит он до сих пор или бодрствует? Возможно ли такое? Где кончается сон и наступает реальность? Границы сейчас были стёрты, но вопрос оставался открытым. Что его сознание или его подсознание (он уже стал путаться) хотело сказать, показав этот сон? Этого белобородого старца? Царицу? Свою же проекцию, которую он всеми силами душил в себе? Бородатого стража, превратившегося в красивую девушку и остановившего его? Ему не хотелось погружаться в размышления, но не всякий может контролировать навязчивые мысли. «Сон – всего лишь случившийся факт», – говорил он себе. А ещё, это он знал из умных книжек, практически все персонажи сна так или иначе являются им самим в неких мифических образах. Относительно сна нельзя было делать никаких утверждений, кроме того, что сон имел какой-то явный смысл и рациональное основание для своего возникновения. Именно так. И это «рациональное основание» сидело сейчас прямо впереди него.

Архитектор Сна

Если не считать героя, она была единственной, кто сидела за столиком в одиночестве, так как он за своим не сидел, а спал вповалку. Бывшая эльфийская принцесса держала в своей хрупкой кисти бокал белого шардоне нового урожая, собранного, по утверждению производителя, аж в самой Океании. Изредка пригубляя его, она, как и многие здесь, слушала весьма заунывный рассказ Ольги, изобилующий датами, процентами, плотностями, градусами, цифрами со множеством нулей и ничем не подтверждёнными данными, превращённый ею в элегический пафос, больше напоминающий оду самой себе.

Изящную, гордую шею девушки украшало варварских размеров ожерелье от Chanel со всеми полагающимися чекухами, чётко указывающими на имя couturier, – как две капли воды похожее на своё «маленькое платье». От скуки девушка играла изящной крохотной туфелькой на прелестной ступне и водила тонкими пальцами вверх и вниз по бокалу. Язык её телодвижений был, как казалось герою, прост и понятен.

Презентация вина «Uncertainty Principle»[1]1 наконец завершилась. Ольга, смеясь и радуясь, подошла к его столу. «Вот она, эта "женщина-зверь"», – как он сам про себя её характеризовал тогда, когда всё только начиналось. Та, которая сводила с ума, обирала до нитки, унижала, размазывала, калечила многих, попадавшихся ей на пути. «Женщина-зверь», не знающая границ дозволенного. Испорченная вниманием и одобрением. Та, которой всё сходит с рук. Ужасная и прекрасная, так до недавнего времени любимая им, которой замену он ни разу не искал и не помышлял об этом, несмотря на чудовищную разницу в возрасте.

Но не в возрасте было дело, а в образе. В выдуманном им образе, на который он молился, который нежил в сознании, которому поклонялся и служил, которому приносил невиданные жертвы, совершенно ничего не жалея. Всё дело было в этом образе, который он сам себе насочинял и от которого в данную минуту, к его немалому удивлению, не осталось и следа. Он смотрел на неё, улыбающуюся поддельной, но практически не отличимой от настоящей улыбкой. Смотрел на ту, кого всё время их знакомства называл званиями исключительными и превосходными, но сейчас перед ним, казалось бы, стояло самое обыкновенное и простое существо – милая женщина. Положим, красивая, но ничем не отличимая от всех других, обычных женщин, коими полон Златоглав, да и полмира в придачу. Нет, хороша она была, безусловно, своею неприступной красотой, так многими до страсти любимой, но больше не им.

В зале в это время началось заметное движение. Гости зашевелились. Забегали официанты. Многие поднялись со своих мест и двинулись к фуршетному столу. Официальная часть мероприятия подошла к концу. Сейчас должны были начаться милые беседы, демонстрация фотографий из соцсетей, обмен мнениями и слухами в виде сплетен. Одним словом, вся та пошлая суета, которой люди, не имеющие чётких целей, обычно пытаются себя развлечь. Ольга подошла вплотную и наклонилась к самому его уху.

– Пришла пора прощаться, – сказала она вежливо и почти весело. – Уезжай, пожалуйста, и не смей больше показываться мне на глаза. Сотри всю память обо мне, как я сегодня стёрла тебя. Не пытайся меня искать и звонить с незнакомых номеров – я не отвечу. Шансов у тебя больше нет.

Женщина закончила, выпрямила спину, но продолжала так же с улыбкой смотреть на него. Он улыбнулся ей в ответ – неподдельно и даже приветливо. Девушка из сна, теперь переместившаяся неизвестной силой за соседний столик, вдруг обернулась и посмотрела на него. Взгляды молодых людей встретились, на мгновение замерли, пытаясь продлить момент, каждый – для чего-то известного только ему, и, как два одинаковых полюса магнита, помаячив, невольно отталкивая друг друга, расплылись в расфокусе, превратившись в еле различимые сгустки нервных и серых, сюрреалистических мазков.

Он снова посмотрел на Ольгу и нашёл, что её иссиня-чёрные, блестящие глаза удивительны и невероятно идут её бледному, сегодня даже как-то по-особенному белому, округлому, до сих пор молодому и бесспорно очаровательному лицу. Однако сейчас в этих глазах, ровно как и в очертании прекрасных губ, было нечто, во что можно было бесконечно влюбляться, но нельзя было долго любить. Всё вдруг стихло в нём мгновенно.

– Пригласи, пожалуйста, официанта, – уже не глядя на неё, произнёс он.– Я прошу, не делай этого, – взмолилась Ольга, и выражение её лица из хищного и надменного враз превратилось в кроткое и почти покорное. – Имей мужество, просто уйди, – но слова эти были произнесены в пустоту. Он не видел и уже не слышал её.– Официант! – крикнул он и поднял вверх руку.

На призыв отреагировало сразу несколько человек, трое из которых двинулись к столику, увидев рядом саму хозяйку. Ольга взглядом указала, кому приблизиться; остальные разбрелись по залу. Подошёл вежливый и манерный молодой человек с белокурыми волосами, зачёсанными назад, в чёрных брюках и белой рубашке, ворот которой обрамляла красная бабочка. Почти незаметным движением он поправил причёску, застыл в услужливой позе и осведомился, почему-то у Ольги, чем может быть полезен.

– Алексей, вызовите, пожалуйста, машину для молодого человека… – сказала Ольга тоном, не терпящим пререкательств, и хотела продолжить, так как она, как и любая другая женщина, не умела выразить простое и понятное слово «прощай» меньше чем в тридцати словах, но её перебили.

– Спасибо, Алексей. Туна ещё не закрыта. Вот что, принесите мне, пожалуйста, два бокала и бутылку «Clicquot»[1]2.

– «Clicquot», к сожалению, закончилось. Могу предложить…

– «Louis Roederer Cristal»[1]3 и маленькую бутылку «San Pellegrino», но очень холодную. Надеюсь, законы вашего заведения позволяют подавать клиентам очень холодную воду? У меня здесь до недавнего времени был головокружительный блат. Возможно, замолвят словечко, – сказал мой герой с таким благодушием, что, даже если бы законы заведения строго это запрещали, Алексей нашёл бы способ удовлетворить это желание.

Но, несмотря на это, Алексей продолжал стоять, проявляя непонятную нерешительность, всё время поглядывая на красивое и немного дергающееся от возмущения лицо Ольги. Наконец он решился, но сперва нервно сглотнул, немного откашлялся в кулак и, чуть не поперхнувшись от волнения, дрожащим голосом произнёс:

– Должен предупредить, бутылка «Cristal» в нашем заведении продаётся по цене…– А «Diamonds»[1]4 в «Murano» продаётся по цене два миллиона фунтов за бутылку, но мы с вами не в Лондоне, ресторан принадлежит не Гордону Рамзи, и просил я не «Diamonds», а «Cristal». Так что, пожалуйста, не забудьте прихватить два бокала, – уточнил парень, указывая в спину убегающему от него официанту Алексею растопыренные два пальца в виде литеры «V».

– Еле наскребаешь на Туну, но пьёшь шампанское за сто шестьдесят тысяч фарнов – неплохо! – Ольга сделала особый акцент на слове «наскребаешь».– Что поделать… Вгоняй меня в долги, дорогая.

Герой встал из-за стола.

– Есть в тебе что-то обиженное, будто прищемлённое. Клянусь любовью, я ехал рассказать тебе правду о себе и дать тебе самый искренний зарок, что ничего для тебя не изменится. Я приехал сказать, что как был, так и останусь рядом, но не рядом, докучая своим присутствием, а рядом так, как был всё это время: ощутимым тобою, но невидимым.

Ольга заметно повеселела, однако эта весёлость была скорее пренебрежительной насмешливостью, чем искренней радостью.

– Оставь, пожалуйста, лирику для студенток техникума, так как она даже для институтских малолеток звучит вздором. Для меня тем более, – выпалила Ольга, будто намеренно провоцируя конфликт.

Внутри него начался пожар, а он боялся этих признаков, а потому, сжав зубы крепче, медленно начал считать. Обычно ему хватало досчитать до двадцати. На счёте одиннадцать ярость его отступила. Его сильно задели эти слова, как задевали постоянно, но он приучил себя терпеть, ибо была цель.

– Скажи лучше, Митенька, когда ты разлюбил меня, что убежал быстрее спринтера? – неожиданно спросила Ольга, надеясь услышать слова оправдания и уверения в том, что он её по-прежнему любит.– Как только проснулся, – беззастенчиво ответил Митя на прямой вопрос. – Твоя интуиция вне всяких похвал. А ты когда?– Глупенький. Я никогда не любила тебя. Жалела, – хотела соврать Ольга, прищурясь и улыбнувшись зло, но соврать не получилось, ибо это была истинная правда.– А я любил, – простодушно ответил Митя, увидев, что к столику подходит официант с бутылкой «Cristal» и двумя бокалами. – Если б не любил, ты бы сейчас полировала бронзу на «Титанике».

Конец наступает не внезапно. Он подкрадывается плавно. Смотрят друг на друга две пары родных, казалось, глаз, а конец уже наступил.

Ольгу дико возмутил и даже ошарашил его холодный и расчётливый тон. Так с ней он не разговаривал никогда. Её подмывало дикое, какое-то звериное желание бросить ему что-то вдогонку, сказать едкое, оскорбительное, мерзкое и унизительное, но её статус не позволил ей сделать этого. Тем более в присутствии гостей.

– Я прошу объясниться, что ты имел в виду, я не поняла.– Скоро поймёшь, – бросил Митя, оборвав разговор. Его губы тронула короткая, холодная улыбка. – There's a time for everything[1]5.

Холодную, очень холодную минералку официант по имени Алексей – ни то от волнения, ни то предчувствуя свои проценты за проданную бутылку шампанского – захватить забыл. Да и Митя вдруг расхотел пить, а потому про воду даже не напомнил. Приняв шампанское и бокалы, он двинулся по направлению к столику, за которым сидела девушка из его сна.

Митя приблизился к заветной цели. Вытянув стоящий напротив девушки стул, он уселся, поставил бутылку с бокалами на стол и только после задал уже практически не нужный вопрос:

– Вы позволите?

Девушка посмотрела на него с ухмылкой, но произнесла голосом нежным, от которого у Мити перехватило дыхание:

– Я думала, не дождусь.– Я был так обнажён в своём желании?– Я думала, не дождусь, когда ты попросишь позволения сесть, – равнодушно, не взглянув на него, произнесла она.

Ольга наконец обратила своё царственное внимание на гостью, не решавшуюся подойти, а лишь ожидавшую мгновения, когда на неё, может быть, обратят внимание. Женщина поймала случайно брошенный взгляд и, помахав Ольге рукой, тут же бросилась ей навстречу. Ольга, продолжавшая наблюдать за Митей с леденящим спокойствием, сделала несколько шагов в его направлении и, наклонившись к самому его уху, злорадно и даже торжествующе сказала:

– Ты наконец окончательно выжил из ума! Поздравляю. Твоё «Вдохновение» съело последние остатки твоего рассудка.

Митя, давно привыкший к язвительным колкостям той, что с горделиво вздёрнутой головой только что отошла от него, не обратил внимания на её слова. Сейчас все его мысли занимала та, что сидела напротив и явно была не настроена на кокетство. И он вдруг поймал себя на мысли, что впервые в жизни знакомился с девушкой не ради заигрываний, ухаживаний или игры. Его притянуло к ней что-то другое. В ней он как будто увидел объект, владевший ответами на множество его вопросов. Ему показалось, что только она может указать направление. Да и не могло произойти такое воплощение сна в реальности. Ему надо было хотя бы в этом убедиться.