Кукловод

О, говорить этот актёрствующий трагик умел, а главное – сам всем сердцем своим верил во всю белиберду, им произносимую.

– Нет таких денег и нет такого контракта. Нет, и не будет никогда! – последовала пауза, в течение которой отец испытующе, долго смотрел на сына. – Ты мой сын, и поэтому тебе предстоит прожить сложную жизнь. Лёгких путей не бывает. Может, бывают, но не у нас. Ты будешь получать пощёчины и оплеухи. Всю свою жизнь ты будешь бороться: с врагами, друзьями, женщинами, а главное – с самим собой, и эта борьба будет самая страшная для тебя. А знаешь, почему? Потому что меня не будет рядом с тобой. Ты будешь один, сынок…

Его сыну было тогда девять лет, и он остался один с чёткой уверенностью, что мать, которую обожал, первая и любимая женщина, бросила его. С тех пор ни одна женщина больше не посмела его бросить. Он сам их покидал, причём без всякого предупреждения и предумышления, даже без особо видимого повода. И происходило это, как правило, не в момент острого кризиса, который рано или поздно настаёт в любых, даже самых идеальных отношениях, а как раз наоборот, когда ничего не предвещает грустного исхода. Он больше не верил в любовь и искал другой путь. Шёл к пока ещё очень неопределённой цели своей, только ему известной дорогой, но его неотступно преследовало в то время ещё не понятное ему слово – «вдохновение».

Однажды эта дорога привела его в центр Златоглава, в ресторан, затерянный в незаметных проулках, в стенах бывшей городской усадьбы.

Сегодня здесь должна была пройти презентация и дегустация какого-то особенного белого вина, привезённого из-за «тридевятого царства». Какого точно – он не помнил, и приехал сюда вовсе не ради дегустации, а чтобы встретиться с хозяйкой. С той самой, которую первый раз повстречал и с которой мирно, но больно расстался, в загадочном клубе под названием «Stravinsky».

Одарённый Нищеброд

Вина он не пил, тяги к этому напитку не испытывал и был твердо убежден, что уж если пить, то с той лишь понятной целью – опьянеть. Вино его не пьянило, и его он не любил. Хозяйка ресторана, наоборот, любила вино: много про него читала, ездила по миру, изучала географию известных сортов и марок и наконец задумала распространять полученные сведения, приобретая за это некоторую выгоду недавно открыв ресторан. Еженедельно она рассылала приглашения о намечаемой вечеринке, и в пятницу праздношатающийся народ потихоньку стягивался в центр столицы, в самое её историческое сердце, чтобы отведать вина, толк в котором мало кто не понимал. Сомневаюсь, что его понимала сама хозяйка.

Зал, куда он вошёл, был набит mirrorgramm[1]1-щицами, похожими на живые мумии, скучающими домохозяйками, чьи мужья зарабатывают на жизнь в сфере IT-технологий, брошенными женами, их младшими подругами – хроническими невестами за сорок, какими-то стареющими модниками – возможно, музыкантами, а ещё теми, кому просто не повезло, и кто решил, что молодость, растраченную зря, нужно компенсировать непременно сегодня, так как терять уже особо нечего. Другого случая может не представиться.

Он обладал одним в высшей степени незаурядным качеством – умением заполнять собою всё пространство. Где бы он ни появлялся, в какую компанию ни попадал, какое заведение ни посещал, его поведение было таким, каким обладает лишь имеющий на то соответствующие права. Он вошёл так, словно пришёл не по приглашению, а все эти люди, посетители ресторана, пришли к нему домой, на помеченную им территорию, причём незвано и внезапно. Но он любил людей, а потому, войдя в зал, огляделся, улыбкой поприветствовал тех, кто обратил на него внимание (то есть практически всех), и, не найдя лица, на котором хотелось бы задержать внимание больше двух секунд, двинулся к хозяйке.

Она стояла к нему спиной, давая персоналу указания. Молодой человек, внимательно слушавший свою патронессу, одним лишь взглядом указал, что ей надо обратить внимание на приближающуюся фигуру. Её плечи вздрогнули, напряглись, а потом, словно отдёрнув себя от вдруг появившейся неуверенности, опустились вниз, и она медленно обернулась. Улыбка слегка тронула уголки её губ, и, позабыв про незаконченный разговор, она быстрыми, спешными и какими-то нервными шагами поспешила ему навстречу. Она лишь слегка приподняла свою руку, предлагая её для поцелуя, но сделала это так, чтобы он поклонился ей как можно глубже. А ещё, чтобы все это увидели. Он же поймал руку за кисть, поднял её, развернул вверх ладонью и поцеловал, стоя прямо и смотря ей в самые глаза.

– Вы на дегустацию? – задала она свой вопрос тихо, но и небрежно, намеренно демонстрируя вежливую, отполированную до блеска сталь отчужденности.

Он поцеловал её ладонь ещё раз.

– Не только…

– Свободных столов осталось всего два, но я не помню, что приглашала Вас.

Мужчина третий раз поднёс её руку к лицу, но, прежде чем поцеловать, он вскинул вверх свою, как всегда, нечёсаную голову, прищурил глаза, обращенные вверх и словно в пустоту, будто бы что-то припоминая, и тихо, почти шёпотом сказал:

– Иланг-иланг, корень фиалки, сандаловое дерево, жасмин, амбра.

– Ты забыл…

Она удивилась и испугалась, как получилось так, что её "броня" так скоро дала трещину. Женщина старалась убедить себя, что это внезапное "ты", прозвучало для него не как дарованное прощение, но было уже поздно. Мужчина не упустил это из вида и поспешил нарастить успех.

– Точно, дубовый мох, – воскликнул он и без паузы продолжил:

«A tremor in the porcelain of hands, so faint, The memory disturbs, strip by strip, without rest The woman, dressed in just a drop of Chanel, No longer trusts the dreams she knew so well»[1]2

Женщина, казалось, расцвела после такого элегантного признания. Глаза её засияли счастьем. Она не знала, как выразить своё признание, а потому решила облечь его в форму упрёка.

– Сначала ты пропадаешь без слов, без предупреждения. Затем вдруг падаешь, как снег на голову, да ещё ведёшь себя крайне вызывающе, – произнесла она с радостною и почти праздничною улыбкой.

Надо сказать, мужчина был немало удивлён узнав, что является виновником краха их взаимоотношений, но спорить почему-то не стал. Он не хотел напоминать, а тем более сводить с ней счёты, возвращаясь к недавно пережитой сцене в клубе, где ему ясно и без намёков сообщили, что нашли ему замену. Он приехал сказать нечто важное и искал подходящий повод.

– А ты знала, что Эрнест Бо[1]3 был нашим соотечественником?

– Не заговаривай мне зубы.

– Человеческая глупость не подлость. Она не бывает преднамеренна. Никогда! Прости меня. Я понял, что ты не просто близка мне. Правда в том, что я теперь не знаю где кончаешься ты и начинаюсь я, – заговорил он так, словно вспоминал строки забытой эпитафии, которую бы хотел видеть на своём могильном камне.

– Как романтично получилось найти себе оправдание. Может, чтобы услышать это, мне самой надо было бросить тебя и сделать это, как можно раньше? От этого, кроме обоюдной пользы, не случилось бы ничего плохого.

Эти два человека со всех сил пытались выглядеть чужими людьми, но язык их прошлой любви всё ещё был жив, и они продолжали на нём говорить, вот как сейчас, уже будучи в разлуке. Женщина понимала это и уже чувствовала, как её вновь тянет в эту головокружительную воронку. Ей надо было спасти свой тщательно продуманный мир, в котором места человеку, стоящему напротив, уже не было. И чтобы вновь не поддаться слабости, она холодно сказала:

– Ты задолжал заведению немалую сумму. Мне не хочется тебе напоминать, но…

Но, несмотря на то что эта фраза была произнесена с одной лишь целью – уязвить его самолюбие, он, кажется, был к ней готов.

– Я непременно исправлюсь. Чувствую, я на краю грандиозного шухера. Мой пазл почти сложился. Осталось несколько незначительных деталей. Вот только жаль, лопатник[1]4 я оставил на рояле. Не при куражах сегодня, sorry. Но они уже приветливо машут мне рукой. Они – это деньги!

Он наконец сделал вынужденную паузу после вываленного словесного сумбура, словно до того всеми силами старался уйти от неприятного разговора.

– Где мне можно присесть и подождать тебя?

Женщина взглянула на него оценивающе и с капелькой недоверия, но тщательно скрываемая нежность всё же сквозила в её взгляде.

– Как можно с таким интеллектом, с таким словарным запасом разговаривать подобным образом? Словно с «братвой на кортах», а не с женщиной говоришь. – она ждала ответа напрасно. – Интуиция и здравый смысл подсказывают мне, что тебе нельзя больше находиться в этом зале, ты этого не заслуживаешь, но ты всегда так смотришь на меня, что у меня не остаётся сил запретить тебе. Когда ты вернёшь свой долг?

– Моя речь про лопатник была именно по этому поводу. Или мы снова начнём мерить нашу дружбу в фарнах[1]5? У нас, кажется, с этого всё начиналось.

– …ты столько не заработаешь и за год, и за три, тем более нигде не работая, – продолжала говорить она ему в унисон.

– Вот почему многогранные личности вроде меня предпочитают бездельничать. Мы знаем, что рано или поздно любовь превращается в бухгалтерию. Потерпи на мне…

– В мои планы не входит тянуть, а тем более терпеть тебя вечно. Твой кредит закрыт отсюда и далее.

Молодой человек внимательно посмотрел на красивую хозяйку элегантного ресторана, потом опустил глаза чуть ли не в пол, а затем медленно стал поднимать взгляд, словно собравшись пошить ей платье. «Сняв мерки», он сказал:

– Тебе знакома фраза: «Всё в природе стремится к равновесию»?

– Допустим.

– Я так и знал, ты же любишь психологию. Так вот, один из основных факторов, требующих равновесия, называется «избыточный потенциал». Он появляется, когда кто-либо, а в данном случае ты, придаёшь чему-нибудь несущественному излишне большое значение. Например, деньгам. Не деньгам как таковым, а какой-нибудь несущественной сумме…

– Я психологией на работе не занимаюсь – это во-первых; а во-вторых, смешно слышать о «незначительности суммы» от человека, который передвигается по городу на Туне[1]6, – быстро, нервно заговорила она.

– Не торопись, почти закончил. Я вдруг подумал, – неспешно и с лукавством в глазах продолжил он, – быть может, именно потому, что ты так удачлива, судьба посылает тебе таких, как я – одарённых нищебродов? Поразмышляй на досуге, возможно, это своеобразная плата за везение? – невозмутимо произнёс назвавший себя «одарённым нищебродом».

Женщина отстранилась, сделав шаг назад. Став только что свидетельницей наглости почти космического масштаба, она негодовала. В мгновение не осталось в ней и кванта нежности. Одно лишь презрение.

– Я мечтала об этом ресторане всю сознательную жизнь. Я всю свою жизнь пахала и копила, копила и пахала, – настойчиво и повелительно заговорила она. – Я не выигрывала деньги в лотерею, я их заработала, экономя на всём. О каком везении, какой удаче ты говоришь? Как ты вообще смеешь говорить со мной в таком развязном тоне?

– Я знаю, что ты много работаешь. Я также знаю, что любому, кто преданно служит своему делу, нужен хотя бы иногда короткий отдых. Я приехал пригласить тебя в оперу – помню, ты хотела. Но теперь понимаю, что туда мы сегодня не идём? – с нотками издевательской иронии сказал он.

Возникла пауза, которая на несколько непродолжительных мгновений как будто заставила умолкнуть весь зал. Возникшая тишина длилась лишь одну, быть может, секунду, и ему показалось, женщина посмотрела на него с нескрываемой ненавистью. Нижняя, чуть припухшая губка её дёргалась от негодования. Глаза как будто стали влажными. Если бы кто-нибудь наблюдал сейчас за ней со стороны, смог бы заметить, что выражение её лица восклицало: она пытается собрать разлетевшиеся мысли воедино или подбирает особенные слова, чтобы ответить резко, ответить колко своему бывшему другу, и скорее всего так бы всё и случилось, если бы за некоторое время до этого она не приняла для себя кое-каких важных решений. Она не стала его упрекать. Отставила в сторону свою пламенную, обвинительную речь. Про него она уже давно всё решила. Женщина развернулась и, уже стоя спиной, раздражённо сказала:

– У меня сегодня гости. Научи меня быть столь безответственной, как сам, и я с радостью поеду в оперу. Надеюсь, сегодня дают твоих любимых «Ловцов жемчуга».

– Нет, сегодня премьера «Лулу»[1]7, тебе было бы интересно.

Не Лирическое Отступление

Как на язык Златоглава перевести фразу: «Он ухаживал за мной три года»? Очень просто: «Я три года ему не давала».

Есть такие мужчины, которые могут ждать по три года, пока им не обломится, дожидаться момента, пока на них милостиво посмотрят, терпеть унижения и принимать случайную улыбку как ответ на молитвы. Дебилы и психи есть и будут всегда. После трёх-, четырёх-, пятилетнего ожидания они всё-таки добиваются своего. Почему? Потому что им не давали ни из принципа, ни потому, что не нравились. Не давали потому, что были на тот момент отношения с одним, другим, потом с третьим, пока все не отмелись и не остался лишь тот, кто ждал три года, – дебил и псих. И вот ему наконец повезло, и он взял и женился, и тут же потерял к возлюбленной всякий интерес. Его самолюбие теперь удовлетворено полностью, самооценка повышена. Женщина больше не нужна, тем более она и так его. Охотник ищет новую жертву. Однако трёхлетние ожидания – больше не его приоритет. Эту планку он уже взял. Теперь он собирается показать абсолют скорости и напора. Целей он стал добиваться быстро, и не потому, что повысил навык или стал обладателем «зуба Аркыза». Просто перестал быть дебилом и психом и, если слышал «нет», разворачивался и уходил. И быстро понял, что это наилучший способ взаимодействия. А ещё много нового про себя узнал.

Если женщина однажды сообщает: «Мной никто пока не завладевал так быстро», – не торопись возноситься в небесные эмпиреи, пытаясь втиснуть своё рыхлое тело между Дон Жуаном и Казановой. Это не комплимент. Это оправдание. Как на русский язык перевести такую фразу? Очень просто: «За мной все до единого ухаживают по три года». И здесь совершенно не важно, когда случилось то, что она назвала «так быстро», – на первом, третьем или восемьдесят восьмом свидании. Всё, что случилось раньше трёх лет, – быстро. Так вот совет: прислушайся к этим словам внимательнее, и, если ты не собирался тут же встать перед такой особой на одно колено, достать из трусов заранее припасённое кольцо и сделать предложение, то и слова эти пропусти мимо ушей. Не принимай их близко к сердцу. Однако если в твоих планах было нечто большее, чем простой обмен жидкостями, то стоит задуматься и задуматься крепко. Эту фразу, скорее всего, до тебя слышало изрядное количество мужчин. Естественно, каждый из них в ту минуту был горд, и горд по-своему, смотря по тому, на какой день произошла «победа».

Да, и ещё! Если, вдруг услышав такое признание, тебя всё же не отпустит безумная мысль о своей исключительности, и ты захочешь строить совместно с этой женщиной дальнейшую жизнь, никогда не спрашивай её о прошлых отношениях и пресекай любую попытку что-нибудь тебе рассказать. Одна история повлечёт за собой другую, та потянет третью. Очень скоро до тебя дойдёт, что никакой ты не уникальный и исключительности в тебе не больше, чем в груде хлама, содержащегося в недрах её дамской сумочки. А ещё, до кучи, возможно, путём сопоставления разных фактов, ею же выданных, догадаешься, что и верности своему спутнику в такой даме – кот наплакал. Забывчивыми и сильно увлекающимися слывут они в народе.

Они очень конкурентоспособны и обладают острым чувством собственничества. Это доказывает статистика. Если, к примеру, путём простого отбора поставить друг напротив друга десять современных мужчин и десять женщин, а затем удалить из их рядов бомжей, безработных, алкоголиков, наркоманов, невротиков и психопатов, пропорция будет выглядеть 8/2 не в пользу женщин. Это приводит армию одиноких или разведённых представительниц слабого пола в величайший стресс. Хромой, кривой, косой, жирдяй, слюнтяй, маменькин сынок – любой сгодится, потому что дефицит. Он же (если только в состоянии) будет следующим, кто услышит, что был первым, кто так быстро её добился. Любого более или менее похожего на мужчину индивидуума женщина расценивает как потенциального мужа и на первых порах будет оказывать ему всяческое почтение и льстить словами кроткими, несмотря на то что ей с детства внушали – врать неприлично!

Аристократка

Её звали Хе… Нет, уже Ольга. Ей было немногим… у меня не поворачивается язык сообщить её возраст, так как эта женщина была молода и свежа, несмотря на то что имела двух взрослых и самостоятельных детей. Молода настолько, что походила на младшую сестру собственной двадцатипятилетней дочери. Это была особа с сияющим, светлым, почти белым лицом, лукавым, но нежным взором иссиня-чёрных глаз и неповторимым упрёком во взгляде очень красивого и по какой-то неизвестной причине не захотевшего поддаться старости лица. Её палладиевые волосы спадали немного ниже роскошных, покатых плеч. Женщина носила косую чёлку и неправдоподобных размеров бриллианты в ушах, которые многие принимали за вульгарную, но дорогую бутафорию – ввиду их непревзойдённой массивности.

Характером была степенна, почти недоступна. Социальный статус человека определяла с одного-единственного взгляда, предпочитая общаться лишь с равными, которых, по её же собственному признанию, либо вовсе не существовало, либо они находились с трудом. Со всеми остальными, как о ней отзывались знакомые, была надменна и как будто их презирала, имея при этом самый вежливый, но в то же время брезгливый вид. Однако, как утверждала Ольга, ни надменности, а тем более брезгливости она никогда ни к кому не проявляла. Женщина была уверена, что является потомственной дворянкой (не примешивая к этому титул графини, унаследованный ею от мужа-англичанина), а потому имела присущее своему классу достоинство и чёткое понятие о том, что владеющий титулом и реальной властью никогда не станет этим кичиться. В большей или меньшей степени Ольга имела и то и другое.

Манера её общения была настолько изысканно-вежливой, что в разговоре с ней даже самые развязные хамы исключали из своей речи мат, подыскивали слова, пытались ясно строить предложения. Ольга источала непонятную многим, особую притягательность. Редкое ныне сочетание изысканной, аристократической красоты и безудержного обаяния влюбляло в неё чуть ли не каждого. Всяк старался ей угодить; её просьбы практически никогда не вызывали раздражения; поручения, отдаваемые подчинённым, выполнялись в точности и с охотой. Даже подруги в совместных походах, открывая двери, пропускали её вперёд. Некоторые из них ухаживали за её милостями, уподобляясь кавалерам, прислуживающим капризам своих дам. Рядом всегда отыскивалась «фрейлина», которая принимала у неё пальто, подбирала упавшую перчатку, поправляла воротничок, имела наготове зеркальце или влажную салфетку. Повышенное внимание к своей персоне Ольга воспринимала как нечто совершенно обыденное, как само собой разумеющееся, но всегда оставалась благодарна тому, кто внимание это проявлял.

О том, каким образом произошло её знакомство с героем моего повествования, я расскажу, как только придёт подходящий час, а пока мне следует пояснить, что же произошло мгновением ранее и что послужило резкой перемене её почти благостного настроения.

Золушка без happy-end-a

Смартфон стал неотступным спутником каждого из нас. Словно приросший к ладони, он – продолжение руки. Всех преследует страх пропустить что-то важное, о чём сообщит им их «верный спутник», заменивший практически всё и вся… Ольга не была исключением и всё время недавнего разговора не выпускала из рук свой трёхглазый πPhone[1].1 Именно в ту секунду, когда её собеседник, понизив голос, произнёс фразу, в которой выразил насмешливое сожаление по поводу невозможности вместе посетить оперу, в ладони у Ольги дрогнуло и вспыхнуло экраном сообщение в одном из мессенджеров. В ушах ещё гудел шёпот и звенела отзвуками «Лулу», но глаза уже выхватили обжигающую строчку. Слова, прочитанные за долю секунды, ударили под дых, опрокидывая всё вверх тормашками. Весь её безупречный мир с треском рушился, подменяясь чудовищной реальностью неслыханной грубости:

«Р-з-л-ла всё опять?.. %у& ещё хоть раз тебе о чём-то расскажу»

Слёзы обиды и растерянности застряли в горле. «Дети выросли, а ты до сих пор нет. Ты маленькая девочка, хоть большая половина общающихся с тобой людей обращаются к тебе по имени и отчеству. Проживаешь дни словно ничего не происходит. Будто на автомате – "так должно быть, это нормальная жизнь, так у всех", а голос внутри говорит, что никак это не может быть нормальным, потому что душу что-то гнетёт и мучит. Каждый день ты просыпаешься от предчувствия чего-то упущенного, невыполненного, неисполненного обещания, причём не кому-то, а самой себе. Тревога, помноженная на тысячи обещаний, произнесённых вслух, в коих правды не отыскать, как ни старайся. Сплошная ложь и выдуманная жизнь, кажущаяся счастливой со стороны, если в миг оглохнуть и онеметь, а стало быть, и личность твоя – сплошная подделка. Ты читаешь сообщение на мерцающем экране смартфона, а в голове один назойливый вопрос: "за что?", хоть ты и знаешь, вопрос должен звучать по-другому, а именно: "для чего?" – тогда и ответ найдётся. Но ты живёшь во лжи и страхе и вопрос по-другому задать себе не можешь. А потому тебе, хоть и жалко себя, такую любимую, но ты твердишь: "Я знаю, за что, и знаю даже то, что мне мало"».

Слёзы застряли у век. Ни одна не посмеет пролиться на щёку. Ни одной ты не дашь права размазать тушь ресниц. Ты тренированная, стойкая, умелая. Но как же тебе хочется вот прямо здесь, не сходя с помоста, у всех на виду разрыдаться в голос, чтобы не только тушь, но и тональный крем, и эти румяна, и прочая ненавистная косметика превратились на твоём ещё красивом лице в сплошное бурое месиво. Чтобы счастье от пережитого, от позволенной себе слабости отозвалось в каждой поре кожи.

«Все мы родом из детства», – повторяешь ты про себя, когда брошенной только что чеканной фразой обижаешь, возможно, неплохого человека, но ты не обращаешь на это внимание. Он всего лишь «один из…», и он должен твоему заведению. Ты занята сейчас вопросом «за что?». И все эти люди, что собрались здесь по твоему желанию… как же они некстати. Почему не поехать в оперу? Хорошо, не в оперу – там всё законченно. Почему просто не развернуться и не поехать домой, упасть на кровать и порыдать хотя бы три часа, хоть этого и мало? Помнишь, как ты рыдала в кровати ещё девочкой, зубами кусая край своего одеялка? Рыдала тихо, не дай бог кто-нибудь услышит, хотя и в тот раз твоя детская душа хотела кричать что есть мочи. Орать от отчаяния во всё горло: «Не поступайте со мной так, пожалуйста!» Но с ней, с душой, поступили именно так, как она больше всего не хотела. Ты вспомнишь об этом, когда, став «состоявшейся личностью», будешь читать по чьему-то совету «Манифестацию желаний»[1]2, рекламировать её на каждом шагу и удивляться, как оказывается, на самом деле всё просто. Всего-то – позволить себе сделать выбор в том, что уже давно свершилось в «пространстве вариантов».

Что ты выбрала? Стала «подругой» дочери? Ты сама так захотела. Тело противилось и даже бастовало. Интуиция говорила: это ошибка. Но разум, который был отождествлён с личностью, решил, что так тебе будет проще знать всё про неё, потому что от подруг ничего не скрывают. Возможно! От лучших не скрывают, но вряд ли ты когда-нибудь была лучшей. Вряд ли ты вообще была ей когда-то подругой. Так оно и оказалось. Только что ты получила от своей подруги – собственной дочери – удар коленом под дых. В солнечное сплетение! Не хватает воздуха? Дыши! Дыши глубже и чаще. Не смей показывать вида. Никто не должен знать, что ты слаба. Так слаба, как в тот раз на своей узенькой девичьей кроватке, когда кусала зубами край одеялка. Вспоминай. Все мы родом из детства.

Сон

Герою, о котором я веду свой рассказ, вдруг сразу захотелось уйти, но ехать в оперу одному не хотелось вовсе. Опера была всего лишь предлогом к запланированному объяснению. Теперь ехать туда не было никакого смысла, тем более он вправду очень устал и, если бы не однажды высказанное ею желание, поехал бы, наверное, домой. Теперь поездка отменена, а раз так, он, после секундного смущения, двинулся к свободному столу, который находился, как ему показалось, в самом укромном углу модного ресторана. Плюхнувшись на мягкий стул, он откинулся на спинку и вытянул ноги. Ещё раз внимательно всех рассмотрев, в очередной раз убедился, что в зале нет ни одной души, способной его заинтересовать, и, успокоившись, прикрыл веки.

Он провалился мгновенно и уже спал глубоким сном, продолжая слышать все звуки, наполнявшие зал, начиная с людских голосов под тихий аккомпанемент фортепиано и заканчивая позвякиванием столовых приборов. Так мог спать только он. И даже веки он не смыкал полностью. Они всегда оставались чуть приоткрытыми, что вызывало у многих какой-то тревожный, почти суеверный страх. Его сон был похож на сон человека, мучимого непрекращающейся бессонницей. Такого, кто толком не спит и толком не бодрствует.