«Три кашалота». Объятия иллюзии братства. Детектив-фэнтези. Книга 44

А.В. Манин-Уралец

"Три кашалота". Объятия иллюзии братства. Детектив-фэнтези. Книга 44

I

– Приступим! – начал совещание руководитель ведомства по розыску драгоценностей «Три кашалота» генерал Георгий Бреев и со своего места за столом кивнул первому докладчику. – Борислав Юрьевич, прошу озвучить проблему!

– Наши коллеги из НИИ «Секреткотлопрома», трудно сказать – шефы они нам или подшефные, что, впрочем, неважно, – начал майор Сбарский, – обратились к нам с просьбой добыть сведения о технологии извлечения золота из соединений сырья, поставляемого на производство некоего бизнесмена Шарифа Берберова. Цеха его выпускают керамические изделия, вазы, фигуры, партии которых кочуют по разным странам, где частью реализуются в том виде, какой есть, а частью покрываются разной глазурью, расписываются в мастерских художников.

Сбарский взял из папки новый листок.

– Итак, Берберов Шариф Амирханович. Бывший военный, воевал, получил ранения. В результате проведения проверки одной из операций в Африке был, по его мнению, несправедливо обвинен в членовредительстве. Он, якобы, сам, по преступной халатности искалечил себе руку, и когда его подразделение подверглось нападению врага, не в полную силу смог защитить осажденный гарнизон в крепости, о чем свидетельствует несколько успевших попасть в прессу статей. Батальон Берберова скрытно занял одну из небольших высот, чтобы произвести внезапное нападение, но раскрыл себя и был окружен. Одна из статей принадлежит младшему лейтенанту, который признался, что во время совещания при свете фонаря он случайно выдернул чеку из гранаты в поясной сумке, чека куда-то отлетала, и если бы не реакция майора Берберова, то он выбросил бы гранату в дверь куда-нибудь подальше, в ужасе понимая, что мог убить и покалечить своих же сослуживцев. Но не успел этого сделать, так как майор выхватил гранату из его рук и мгновенно забросил ее за камень, на котором лежала карта. В результате осколком ему перебило руку, но больше никто всерьез не пострадал, за исключением того, что были потери в отражении атаки обнаружившего хитрость русских врага. Берберов ушел из армии и занялся бизнесом, начав разработку месторождений подмосковных глин для развертывания производства керамических изделий, осуществления штукатурных работ в разных храмах, включая православные, в том числе особыми видами глин, доставляемых из Сербии, под роспись фресками.

– Что ж, пока он предстает перед нами весьма благородной личностью! В чем же загвоздка? Отчего он не желает поделиться технологией попутного извлечения золота с государственным научно-исследовательским институтом?

– Оттого, что там, где росло его благородство, выросло кое-что другое! Посудите сами, товарищ генерал!.. Далее сообщаю то, что приписывает Берберову наша аналитическая система «Сапфир». Она утверждает, что цеха Берберова освоили новое производство и перепродажу порошков и гранул разного лечебного и, якобы, лишь слегка наркотического действия, какое производят на людей, например, сигары, тоники, а также то, что суют в носы, чтобы чихать, чем, кстати, увлекались и наши дворяне еще в царские времена, и что предназначалось для поставки заказчикам в арабские страны, где потребление слабых наркотических порошков – повседневная практика. Ими, в том числе широко распространенным насваем, будто бы, торгуют прямо из мешков вполне легально, как у нас – обыкновенными подсолнечными семечками и кедровыми орешками.

– Очень детально, – сказал Халтурин.

– Да, и это похвально, но нам надо идти дальше! – заметил Бреев. – Объясните, пожалуйста, товарищу полковнику и всем остальным, в чем заключается основная проблема, так сказать, конфликт между нуждами «Секреткотлопрома» и позицией Берберова!

– Слушаюсь!.. – продолжал Сбарский, стоя и слегка покачиваясь своей массивной высокой фигурой. Большая и тяжелая рука его с трудом переложила очередной легкий листок, который не с первой попытки смогли отделить от стопочки собратьев его толстые длинные пальцы. – «Сапфир» полагает, что технология выделения золота из соединений сырья в производстве фигуранта подразумевает утилизацию золота как отходов, поскольку извлечение его на подобных производствах с похожим сырьем попросту не рентабельно. Эта абсурдная практика, увы, не нова!..

– Что, товарищ майор, «Сапфир» так и доложил: «Увы»?! – прервала лейтенант Рукодельшина. – Ну, тогда это умное железо, которое на наших глазах почти уже преобразовалось в антропоморфное существо, наполовину в человека, скоро превратится в самого человека!

– Что ж, такой вывод, Светлана Владимировна, напрашивается сам!

– Но раз он все же добывает золото, то не в ущерб же себе? – спросила оператор отдела «Воск» младший лейтенант Муравьева.

– Вы тоже, Светлана Евгеньевна, правы! – отвечал Сбарский. – Но свою технологию он пока держал в тайне. Теперь же, когда ей всерьез заинтересовались в НИИ, а, следовательно, и в полиции, ведь за золото он не платит налоги, он будет торговаться.

– Тут получается что? – сказал Халтурин. – Если на фигуранта сейчас надавить, его цеха, как ни в чем ни бывало, продолжат свою работу, а золото в каком-то там технологическом смешении либо обжиге будет попросту уничтожаться, как лишняя «сора» у старателей. Я лично так понимаю эту проблему! Но если так понимаю, Берберов для меня – шантажист и враг!

– Что же делать?

– На данный момент полиция решила было вломиться в его владения, но, узнав об этом, срочно вмешался Секреткотлопром.

– Наверное, все-таки, он наш шеф, раз так влияет на события!

– Смеется тот, кто смеется последним! – сказал с азартом Бреев. – Словом, инициатива за нами! Это нам поручено… Нет, это нас попросили проникнуть в суть всех вещей данной проблемы. А, значит, проникнуть к Берберову во все его владения: и в производство, и в жилища. Однако для этого мы должны хорошенько пораскинуть мозгами, чтобы преодолеть некоторые препятствия, не так ли?

– Так точно, товарищ генерал! – отвечал Сбарский. – Там невероятно сложные замки. Их не могут взломать никакие хакеры.

– Значит, этот наш халиф на час использует сакральную энергию?

– Не исключено. И указать на нее нам помогут дальнейшие хождения Вероники… то есть Салтаниды и ее компании по иному миру, и неплохо бы более подробно именно по мусульманскому! – сказал Бреев. – Промежуточные совещания по анализу новых данных будут проводиться в кабинете полковника, то есть у вас, Михаил Александрович!

– Есть проводить совещания у себя!

– Искать все, что может указать на ключ к замкам Берберова. В его распоряжении и хорошие адвокаты, и любые специалисты, которые, если нам ненароком зазеваться, могут, наоборот, не то что защитить замки клиента, но, наоборот, и взломать некоторые неустойчивые «матрешки» в наших подсистемах на всех уровнях «Трех кашалотов».

– То есть, можно попасться на их удочку: мы будем сканировать замки фигуранта, а в тех замках функция – сканировать тех, кто пытается их вскрыть? То есть, выходит, именно нас?

– Повторяю, если мы не будем слишком беспечны. Надо вникнуть в массу деталей, и не только касающихся Берберова а, может даже, именно тех, которые сами управляют его характером, поведением и поступками. А затем сделаем выводы.

– Как выяснилось, у Берберова в семье домострой, несколько жен, но он совсем не занимается своими детьми. Некоторые из них уже довольно взрослые и работают в разных областях. Один занимается научной деятельностью под руководством академика Виля Вильямовича Виолентова и сдружился с великовозрастным бывшим адвокатом, у которого странное хобби – собирать выброшенные церковные атрибуты, Иваном Яновичем Пистояркиным. Это, во-первых. А, во-вторых, Берберов открыл производство слепков с покойников, а заодно и с живых на случай их преждевременной кончины: делает маски лица, слепки всей головы, торсов или бюстов, а также отдельно рук, ног, чтобы в случае каких-либо катастроф родные могли признать погибших по слепкам.

II

– Прошу внимания! Надо сделать заявление! – сказала капитан отдела сканирования скрытых областей левитационных полей «Ассоль-П» капитан Свешнина. Разрешите, товарищ генерал?

– Пожалуйста, Валерия Сильверстовна!

– Фирма Берберова, именуемая «Корона» и имеющая логотип в виде короны, имеющей зеркальное отражение снизу, то есть, состоящей из шести зубцов – трех направленных кверху и трех книзу, – приняла заказ от организации сектантов Федяя Негодяева, направив к нему несколько человек, чтобы снять с них слепки на случай авиационной катастрофы. Правда, тут произошел казус: заказчик получил глиняно-гипсовые слепки, а затем обнаружил, что одна рука принадлежит не члену секты, а по странной случайности оказалось слепком покалеченной руки самого Берберова. Выяснилось, что он сделал два слепка обеих рук перед запланированной операцией медицинского центра в Европе, в клинике Белграда или Приштвины, переговоры еще ведутся.

– Значит, ему руку так и не долечили?

– Выяснилось также, – дополнила сообщение Свешнина, – что в свое время он просил денег на операцию в Германии, в Вооруженных силах, но ему было отказано. Позже рука оказалась неоперабельной по причине скручивания каких-то нервных центров. Но сегодня лазерные технологии гарантируют их целостность, а значит, и работоспособность руки.

– Выходит так, – сказал Халтурин: – бывший военный Берберов имел серьезные ранения, не получил той помощи, на которую рассчитывал и сдулся, как один из наших известных продавшихся разведчиков, ставший американским шпионом. Не стану называть его фамилии, все о нем и так знают.

– Но печальный этот факт остается печальным фактом. Руководство разведки не выделило ему необходимой суммы и на лечение серьезно заболевшего ребенка, он, кажется, умер, и его отец решил мстить!

– Но хватит о нем. Берберов не мстит ни коллегам, ни системе. Он никому не мстит, но является холодным расчетливым эгоистом, возомнившим из себя халифа нового времени. Имеет он гарем или нет, но фактом является наличие в его спальнях четырех разрешенных по шариату жен, хотя в паспорте записана, разумеется, одна. И она, по странной случайности, носит имя Салтан-Аида, как и фигурирующая в нашей аналитической виртуальной системе главная героиня Вероника, взявшая себе на время хождения в мусульманском мире имя Салтанида.

– Хотя, опять же, можно ли это назвать странным совпадением, если путь Салтаниды и ее компании уже не первый день нам моделирует сама система «Сапфир», и она же теперь предоставляет нам версию мотивов и мотиваций главного фигуранта Шарифа Берберова.

– Да, я полагаю, что это надо признать за совпадение! – сказал Халтурин. – Ведь новое задание, поступившее к нам от НИИ «Секреткотлопрома», – попытаться разведать технологию производства «коронного золота» Берберова, – поступило к нам только вчера, а хождение Вероники, то есть Салтаниды, тот же «Сапфир» принялся реконструировать намного раньше.

– На самом деле, трудно представить, чтобы «Сапфир» мог предусмотреть даже это, то есть заглянуть в завтрашний день!

– Разбаловали его! – сказал майор Мишухов. – Если он может моделировать различные виртуальные миры, спорить с доказанными научными истинами, не говоря уже о научных проблемах, гипотезах и тезисах, если он навязывает нам свои версии, то не удивлюсь, что его искусственный интеллект знает наперед и весь сброшенный нам сверху план по розыску драгоценностей!

– Ну, не станем преувеличивать и тем более пугать себя планами гохрана. У нас договоренность: мы даем столько, сколько можем, но – каждый день. И выполнения этой программы нам не миновать ни по каким уважительным причинам! – сказал как можно более твердо Бреев.

– Иначе и быть не может, Георгий Иванович! – поспешил заверить Халтурин. – Вы слышите?! – Обратился он сразу ко всем офицерам, сидящим за большим столом. – Призываю всех поменьше умничать и острить. Мы должны думать только о деле! Только о плане!

– Благодарю, Михаил Александрович, – сказал Бреев. И повернувшись к докладчику, попросил:

– Продолжайте, Бенидикт Ивантеевич!

Мишухов пригладив гладкий густой чуб довольно пестрых, будто мелированных волос, заправленных далеко направо, почти за ухо – несколько лопоухое и большое, но аккуратное, словно там тщательно поработали резцами по розовому мрамору и, молча кивнув, продолжил:

– Итак, у него четыре жены, из которых трех никто в глаза не видел, и в тот сезам также никому, кроме евнухов Берберова, проникнуть, разумеется, не дано.

– Пусть продолжает так думать! – вдруг резко бросил Бреев.

– Так точно! Сколько ниточке не виться, а конец будет. То есть, я хотел сказать, что шила в мешке не утаишь!

– Сколько шавке ласково не тявкать, а сущность псины однажды да вылезет наружу!

– Что еще за экспромты! Я же призвал вас, товарищи офицеры: больше серьезности! Еще про кошку вспомните: сколько ни ластится, а сюрприза жди! Есть у меня дома такая! Никогда ничего без спросу не брала… А тут гляжу, не хватает пельменей!.. Так лишь по усам, что извозюкала, негодяйка, в сметане, только и понял, что шельма воровка-то – она! Ну и что! Мне теперь тоже тут целую теорию развести?!

– Большая неприятность! Это когда все стряслось-то, товарищ полковник?

– Когда, когда?! Да сегодня утром и стряслось!.. Ладно… Дальше взял я вилку, так не успел опомниться, как супруга хвать у меня тарелку из-под носа, да все пельмени той тихоне и отдала!

– А-а-!

– Перейдем от жен к другим факторам, – попросил Бреев, внимательно, как и все, выслушав эту историю, прерванную на интересном месте самим же рассказчиком. – Что там еще, товарищ майор?

– Словом, замашки у него, как у халифа. И на этот фактор явно указывает следующее обстоятельство! Представляете, имеет конюшню, а любимого коня назвал Дуль-Дулом, так же, как и у святого шейха Али!.. Ну, я уже не говорю о разных картинах, восхваляющих силу мусульманской цивилизации от начала времен, которые он скупает на международных аукционах.

– Что значит, от начала времен? С шумерской эпохи, что ли?

– Во всяком случае, с тех пор, с которых позволяют себе видеть ее как европейские художники, так и сами живописцы Востока…

I

II

«Позировавший для картины красивый, благообразный муэдзин, чтобы исполнить предписание наступившей вместо Арабского Халифата новой Турецкой республики и предстать экспонатом в современном музее исламистов, нахмурившись и почесывая подбородок, терпеливо ожидал окончания сеанса. Художник выдавливал из тюбиков краску, обмакивал в нее кисти, разводил тона, наклонял голову, прищуривался, делал мазки. А муэдзин косился на компактный золотистый микрофон, прилепившийся к воротнику его халата, как древняя смола, ставшая янтарем, с определенной долей недоверия и презрения. Да, он вынужден был жить в новых реалиях, но в душе не одобрял тут ничего. Ни этой новой техники на вороте его халата, ни репродуктора на мечети, ни новой доктрины поощрять современное искусство и таких вот художников-портретистов. Ни, кстати сказать, стоявшей чуть поодаль почти неодетой девушки в прозрачном шелковом платье с золотыми волосами и ее компании, ни фиговых листьев на определенных местах. Он был уверен, что они не могут быть спокойны за свою судьбу на этом и на том свете. Они были очень большими грешниками.

Когда компания подошла к мечети, возле которой небо подпирал изразцовый столб минарета, похожий на восьмое чудо света, муэдзин грозно сверкнул очами из-под густых серебристых бровей на всех незнакомцев сразу. И тут же решил испробовать силу нововведения и воздействовать на души своих соплеменников-единоверцев благочестивыми словами, в том числе, посредством микрофона и репродуктора на мечети.

Вняв его настроению и начав ретрансляцию того, что в исламском мире и по чем, глас репродуктора накрыл шелест многих тихих голосов в толпе правоверных.

– Есть три категории людей, которые в день страшного суда будут стоять на мускусной горе. Они не боятся отчета, и их не коснется ущерб! – говорил муэдзин в микрофон, и все же приятно удивляясь, как его тихий спокойный голос был слышен одновременно тысячам единоверцев.

– Ну, и кто же эти счастливцы? – проворчал Прахов.

И, муэдзин, словно, услыхав его и всех ему подобных скептиков, еще более безапелляционно заключил:

– Это – тот, кто с согласия народа был его имамом. Это тот, кто, чтобы угодить богу, пять раз в день выкрикивал азан. И это то-о-от, кто покорен Алла-ааху и своему господи-и-ину!

– А-а-алла ак бар! – дружно раздались голоса, проходя сквозь сложенные лодочкой ладони рук в дружных рядах мусульман, кто бы из них и где бы в этот момент ни находился.

И едва утихло эхо, как мгновенную тишину разорвал голос молодого человека, заметившего того, кто читал свою проповедь в микрофон.

– Эй, учитель! А как быть с теми, кто погиб в борьбе за веру? Кто остался жив, но был покалечен? – Это воззвал к муэдзину слегка надломленным болью голосом молодой человек из толпы. Салтанида первая обратила внимание на высокого черноволосого юношу-воина без ноги и руки, с бледным мужественным лицом с тонкими чертами. Он выжил в условиях жуткой арены военных действий, а затем побывал под беспощадным, хотя и милостивым к его жизни, хирургическим ножом. Сердце девушки наполнилось к нему жалостью и симпатией. Персей также стал пристально вглядываться в него. На вопрос юноши ему ответили:

– Всех воинов, идущих по пути Аллаха, един он и всемогущ, также ожидает мускусный путь, безо всяких проволочек… Да, безо всяких проволочек… – повторил несколько обескуражено муэдзин, голос которого раздавался и сверху, и с боков со столбов, как голос бога или пророка. Сам он также стал искать в толпе нарушителя порядка, не видя его, словно духа, погибшего за веру. Наконец, глаза его выискали высокого воина-инвалида, вынужденного поднять над головой костыль и еле удержавшего равновесие без подпорки. Тот же, встретившись с взглядом муэдзина, сказал:

– Спасибо за утешение! А пока, – попросил он, – немного пособил бы, калеке, добрый агай!

– Я не родной твой дядя, не агай. Аллах да поможет тебе! Помолись ему, един он и всемогущ!

– Но я… но я… – с трудом вытягивал из себя слова юноша, – я – неверующий! – наконец, признался он. – Я потерял веру на войне, вместе с ногой и рукой. А если бы даже и не потерял, как бы я выглядел, не имея возможности молиться, как все, становиться на колени и складывать ладони? Вы видите, каков я?.. Мне бы мог помочь мой брат, офицер! Правоверные, никто не видел моего брата? – обратился он к народу. Но некоторые уже отворачивались от отступника. – Ну, хоть вы, добрый наставник, помолитесь за меня!

Муэдзин брезгливо обронил:

– Что ж, нет принуждения в религии! – Он усмехнулся и тоже отвернулся от несчастного. Тогда многие из толпы сделали то же самое, встав к юноше спиной. Но все же не все. Некоторые, пряча глаза, по-своему сочувствовали защитнику отечества. Чувствуя и то, и другое отношение, а также осознавая свое положение, бывший воин без ноги и руки вдруг заплакал в ладонь единственной руки, уже сунув костыль под мышку, который он обнимал, чтобы на него опереться. Костыль – вот что отныне стало единственной опорой в его жизни.

– Ра-азве не сказано в Кор-аане, – всхлипнул он: «Кто хочет, пусть верует, а кто хочет, пусть не верует…»

– Не верь, твоя воля! – раздавалось из мощных динамиков. – Но что же ты тогда просишь от верующего?

– Но ведь за мусульманский род я сражался. Вот, и медаль у меня…

– Нате вам волос, воин-герой, – сказала, прорвавшись к нему в сопровождении Персея, пробивавшего дорогу, Салтанида. Она была в шелковом платье, сквозь которое были видны фиговые листы. Тут же подлетевший Ханиф быстро разъяснил на ухо юноше, что это за волос. «С ним вы сможете прибыть на праздник царицы Чулпан!» Юноша благодарно улыбнулся. Ему помогли выйти из толпы.

– Как тебя зовут, солдат?

– Мидин! – ответил он.

– Почему ты верить-то перестал, дорогой? – посочувствовала калеке, увидев его рядом, мать девушки, Евдокиня, облаченная в шикарное, хотя и не усыпанное драгоценностями платье. – Но знай, чтобы ни ответил ты, мы помолимся за тебя. Ибо Христос учит: относись к другому так, как хотел бы, чтобы относились к тебе самому!

– У нас, у мусульман, тоже есть такие наставления: помогать единоверцам. Но сами посудите! Сначала мы победили ахейцев. Поставили своим воинам памятник и начертали под их именами слова об их подвигах. Потом мы ушли на прежние позиции. В это время покоренные безбожники-греки стерли на нашем памятнике имена наших героев и начертали имена своих, заявляя, что победители – они, а не мы, и что мы – варвары! Мы опять хотели пойти в бой, но нам сказали, что уже заключен вечный мир. За что же тогда я боролся? Где правда? Где справедливость? – расстроенно вопрошал неведомо кого достойный сочувствия Мидин. – В Коране от имени Аллаха провозглашается: «Да погибнет народ, который не верует!» А что же безбожники веселятся на наших могилах! И подумал я: что-то там, наверху, не так! А потом вспомнил – у безбожников есть свои боги, и один из них – даже мой отец! И заключенный мир – это хорошо. Неверный грек мне не харби, не враг… – говорил бывший солдат, сосредоточенно наматывая на медаль золотой волос и потому проговорившись. Показалось, что он даже заговаривается, как контуженный в голову.

IV

Только Персей до конца поверил во все, что сказал юноша. Но под конец Мидин добавил совсем уж невероятное: – И никто мне не враг с тех пор, как я вижу, что по испытанию поступившего на вооружение секретного «Луча Горгоны» люди превращаются в подобие окаменевших статуй с полностью выгоревшими внутренностями. Вместо них внутри образуется всего одна горсть какого-то странного красно-белого порошка. И его сохраняет эта человеческая оболочка, ставшая минеральным неорганическим коконом! Готовым контейнером! Какое изуверство, заранее все просчитать, создавая такое оружие!.. Я, тяжело раненный в ногу и лежавший в том поле, собственными глазами видел, как засекреченное подразделение собирало эти тела-коконы врагов, распластанные по полю битвы на целые километры, и собирало этот порошок в специальную емкость из платины, словно, собираясь запаять в ней весь генофонд поверженного народа!..

– Невероятно, как интересно! – сказал Прахов.

– Боже мой! Что вы говорите, Арнольд Вальдемарович! Какие страсти! Хотя я ничего и не поняла! – запричитала Евдокиня. Ее дочь Салтанида подошла к нему.

– Ты запутался, и твоя голова идет кругом. Приходи на праздник царицы Чулпан, туда придут и врачеватели, они помогут тебе, – пообещала она.

Персей тоже сделал шаг навстречу солдату, но в ту же секунду его, как и девушку, от него оттеснили. Как из-под земли вынырнул военный патруль. Взяв под козырек компании, извиняясь и призывая не вмешиваться, караул зажал бывшего солдата, осмелившегося пожалеть неверных. Персей отступил.

– Но разве только между собой должны быть милостивы мусульмане, добрый офицер? – обворожительно спросила Салтанида, делая шаг навстречу и оголяя одно плечо, будто поправляя на нем свое полупрозрачное платье. Но офицер лишь хмыкнул и решительно повел парня в комендатуру. Девушка бросилась за ними. – Постойте! За что вы его арестовали? И почему вы не отвечаете!..

– Отвечу! Вы правы. В хадисах все мусульмане планеты называются одной семьей, единой общиной. Они уподобляются зубьям одной расчески, частям одного здания, одного организма, как солдаты в строю перед штыками врага, как монолитный штаб верховного главнокомандующего, как защитники шариата перед лицом тех, кто растолстел и зарывается!.. Но все же ты, девушка, слишком явно хочешь воздействовать на мое сознание в то время, как я до конца должен исполнить свой долг! – И он нахально и грубо протянул руку, вцепился в оголенное плечо и больно ущипнул его. «Ух!.. Было бы у меня свободное время!..»

– Ой, что вы себе позволяете! – Салтанида, морщась, отпрянула, защищаясь руками. Костыль в руке воина-инвалида тут же поднялся, зубы его от возмущения скрипнули. Тут же откуда-то возник ангел Хорив, боевито засучивая рукава своей шелковой синей рубашки. Но на выручку смело, опережая всех, выступил ангел Ханиф. «Тише! Тут вы чужие! Тут нужны не кулаки, что было бы бесполезным, а убеждение!» – произнес он и обратился к офицеру, нахмурившему лоб.

– Разве не гласит предание, что пророк Мухаммед говорил, обращаясь к нам, мусульманам: «Уважайте друг друга, не завидуйте друг другу, не враждуйте между собой, будьте братьями, о, рабы божьи»?

– Слушай ты, пиявка с крыльями. Ты чего вцепился? Ты чего за них заступаешься? Кто эта девка тебе? Не мусульманка, не мать родная, не сестра…

Стоявший в стороне и философски мало принимавший участия в чем-либо с тех пор, как возле Салтаниды стал тереться этот юноша Персей, теозавр с человеческим именем Бальтазар залюбовался ангелом, предоставленным им всем в проводники по мусульманским землям. Как он подобрался, как надул мускулы на руках, как выпятил грудь, вопреки своим рекомендациям, собравшийся драться.