Кальмар Святого Акакия

Он не стал развивать мысль. Не нужно было. Алексей и сам начинал чувствовать нечто похожее – тихий, низкочастотный гул на самой границе восприятия. Не звук, а вибрацию, которая отзывалась в костях. Он думал, что это от двигателя. Но двигатель «Пеленга» был выключен уже несколько часов.

Они стояли у леера, глядя на воду. Она была спокойной, но это не была гладь. Это была плёнка. Тонкая, натянутая, скрывающая под собой всё, что угодно. Алексей поймал себя на том, что ищет в тёмной глубине лицо Юрия. Или что-то ещё. Ожидание стало постоянным фоном.

– Что с твоим шрамом? – вдруг спросил Алексей.

Витя механически потёр предплечье. – Исчез. Совсем. Кожа как у младенца. Но… – Он замялся. – Но иногда, особенно ночью, когда тихо, мне кажется, что я чувствую его. Не боль. А… присутствие. Как будто шрам не зажил, а ушёл внутрь. И теперь сидит где-то под ребром. И пульсирует в такт этому гулу.

Он говорил тихо, без эмоций, констатируя факт, как неисправность в приборе. Это было страшнее любых криков.

Вечер наступил рано, будто день нехотя сдался под натиском темноты. Они снова собрались в камбузе, но на этот раз без консервов и виски. Ели кашу, молча, избегая смотреть друг на друга. Бессонница начинала проявлять свои истинные, не физиологические, а психологические последствия. Нервы были оголены. Любой звук – скрип стула, лязг ложки о миску – заставлял вздрагивать. Тиканье часов на стене (которые, как Алексей теперь был уверен, вчера не тикали) било по мозгам, как молоток.

Конфликт прорвался из-за ерунды. Марина попросила Семёна передать соль. Он не отреагировал, уставившись в стену. Она повторила громче.

– Семён! Соль!

Он вздрогнул, обернулся, и его лицо исказила гримаса раздражения. – Что? Чего ты орёшь?

– Я не ору. Я прошу соль. Ты что, оглох?

– Может, хватит командовать? – голос Семёна стал резким, ядовитым. – Я не твой ассистент. И вообще, если бы не твои истерики…

– Мои истерики? – Марина вскочила, опрокинув стул. Её глаза горели. – Это ты с первого дня ведёшь себя как главный жрец у этой… этой штуки! Не даёшь прикоснуться, не даёшь обсудить! Ты боишься! Боишься, что твоя драгоценная карьера рассыплется, если мы признаем, что тут происходит что-то не по учебнику!

– Здесь происходит научная работа! – закричал Семён, тоже поднимаясь. Его лицо покраснело. – А вы все сбесились! Видите сны, говорите про шрамы, про гулы! Вы хотите сжечь её на костре, как ведьму? Так сделайте это! Но сначала отойдите от науки!

– От науки? – Марина засмеялась, и этот смех был сухим, как треск ломающихся костей. – Какая наука, Семён? Та, что не может объяснить, почему мы не спим? Почему вода мёртвая? Почему у нас одни и те же кошмары? Это не наука! Это… это что-то другое! И ты в центре этого! Ты её нашел! Ты её поднял!

Алексей наблюдал, не двигаясь. Слова летали, как осколки стекла. Витя сжался в углу, пытаясь стать незаметным. Конфликт был не о соли. Он был о страхе. О бессилии. О том, что привычные рамки рухнули, и теперь они, как слепые котята, тыкались в стены новой, ужасной реальности, и винили в этом ближайшего, кого можно было достать.

– Молчи! – Семён ударил кулаком по столу. Пластиковая миска подпрыгнула, капля каши упала на клеенку. – Просто заткнись и делай свою работу! Или я доложу в институт о твоей некомпетентности!

– Доложи! – выкрикнула Марина. – Попробуй! Только кто тебе поверит? Ты, который третий день не спит и таращится на икону, как загипнотизированный! Может, она уже тебя купила? Может, ты уже не наш?

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Даже тиканье часов смолкло. Семён смотрел на Марину, и его гнев сменился чем-то более страшным – холодным, отстранённым презрением.

– Выйди, – тихо сказал он. – Выйди из этой комнаты.

Марина дрожала всем телом. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не вышли. Она развернулась и выбежала, хлопнув дверью. Звук эхом прокатился по коридору.

Семён медленно опустился на стул. Он дышал тяжело, как человек, только что закончивший бег. Витя не двигался. Алексей смотрел на Семёна и видел не учёного, не руководителя, а загнанного зверя, окружённого со всех сторон невидимыми стенками.

– Нам нужно спать, – хрипло произнёс Алексей, нарушая тишину. – Насильно. Снотворное. Что угодно.

– У меня есть, – неожиданно сказал Витя. – Транквилизаторы. С прошлой экспедиции, когда с зубами прихватило. Две пластинки.

– Принеси, – приказал Семён, не глядя на него. – Всем. Сегодня все принимают и ложатся. Это приказ.

Это была последняя попытка сохранить контроль. Медикаментозный ритуал. Таблетка как заговор против реальности.

Вечером, перед тем как разойтись, они стояли в лаборатории, каждый с маленькой белой таблеткой на ладони. Икона лежала под своим чёрным покрывалом. Семён подошёл к ней и сдёрнул полиэтилен.

– Чтобы вы знали, на что тратите свои страхи, – сказал он, и его голос звучал устало.

Лик в свете ламп был всё таким же – вытянутым, нечеловеческим, с глазами-щелями, которые, казалось, следят за каждым движением. Золото не горело, оно впитывало свет, отдавая его обратно в виде тусклого, болотного свечения.

Алексей поднес таблетку ко рту, запил водой из стакана. Вкус был горьким, химическим. Он почувствовал, как прохладная жидкость стекает по пищеводу. Остальные сделали то же самое. Молча. Без тостов.

Они разошлись. Алексей лёг в койку, ожидая, когда химия сделает своё дело. Через иллюминатор в каюту падал лунный свет, но он был каким-то грязным, мутным, как будто луна светила сквозь толстое, пыльное стекло.

Сначала пришла тяжесть в конечностях. Потом – лёгкое головокружение. Но сон не приходил. Сознание оставалось на плаву, как кусок пенопласта в стоячей воде. Он лежал и слушал тишину. Ни скрипа, ни гула. Ни шорохов по обшивке.

И тогда он понял, что слышит другое.

Дыхание. Не своё. Чужое. Медленное, глубокое, влажное. Оно доносилось не из каюты. Оно доносилось отовсюду. Из стен. Из пола. Из самой сердцевины судна. Как будто «Пеленг» превратился в лёгкие какого-то огромного существа, и теперь он медленно, ритмично вдыхал и выдыхал.

Алексей попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Таблетка парализовала двигательные функции, но не выключала сознание. Паника, острая и ясная, ударила в голову. Он был в ловушке. В ловушке собственного тела, на судне, которое дышало.

И вдруг – звук. Шаги в коридоре. Медленные, тяжёлые, шаркающие. Они приближались к его двери. Остановились. Тишина. Потом скрип ручки. Дверь открылась.

На пороге стоял Витя. Он был в одних трусах, его тело бледно светилось в лунном свете. Его глаза были широко открыты, но взгляд был пустым, стеклянным. Он смотрел прямо на Алексея, но не видел его.

– Не работает, – прошептал Витя. Его голос был хриплым, чужим. – Таблетки не работают. Она не даёт. Она хочет, чтобы мы видели.

Он сделал шаг вперёд, потом другой, прошёл через каюту, как сомнамбула, и уткнулся лицом в иллюминатор, упираясь ладонями в стёкла.

– Смотри, – прошептал он. – Она показывает.

Алексей, скованный параличом, мог только смотреть. Витя стоял, загораживая обзор. Но потом он медленно, как во сне, отошёл в сторону.

За стеклом, в чёрной воде, светилось что-то. Не отражение луны. Свет шёл из глубины. Мягкий, фосфоресцирующий, зеленовато-белый. И в этом свете плавало что-то. Много чего. Фигуры. Человеческие фигуры. Они медленно кружились в воде, как в танце, или как листья в водовороте. Их лица были спокойными, умиротворёнными. Глаза закрыты. Они были одеты в разное – современную одежду, робы, какие-то лохмотья, старинные кафтаны. И среди них Алексей увидел лицо Юрия. И лицо того утонувшего рыбака из своего сна. И ещё десятки незнакомых лиц. Все они плавали в этом светящемся облаке, соединённые тончайшими, светящимися нитями, которые тянулись вниз, в непроглядную черноту.

Это был не сон. Это было видение наяву, прорвавшееся сквозь химическую блокаду.

Витя стоял у иллюминатора, и по его щеке катилась слеза. Но на его лице была не печаль, а странная, голодная жалость.

– Они не одни, – прошептал он. – Они вместе. Им не страшно. Им не больно.

Потом он повернулся и вышел из каюты так же тихо, как и вошёл. Дверь закрылась.

Паралич постепенно отпускал. Алексей лежал, смотря в потолок, слушая это мерное, влажное дыхание судна. Он понимал, что таблетка не подействовала. Ни на кого. И что всё, что он видел, видели, наверное, и другие. Каждый своё. Самый сокровенный страх. Или самое тайное желание.

Он не спал. Не спал никто. Бессонница была не болезнью. Она была условием. Предварительным условием для того, что должно было произойти дальше. Чтобы стёрлась грань. Чтобы реальность окончательно треснула.

А утром, он знал, они снова соберутся за столом. Будут есть безвкусную кашу. И не посмотрят друг другу в глаза. Потому что говорить будет не о чему. Все видели. Все знали. И следующий шаг, шаг к воде, к тому, что светилось в глубине, становился вопросом времени. Не внешнего принуждения. А внутреннего согласия.

Озеро дышало за бортом. Судно дышало в такт ему. Они лежали в своих койках, с открытыми глазами, и их сознание, ясное и беззащитное, медленно вплеталось в общий, пульсирующий узор. Узел за узлом. Сон за сном.

Глава 4:

У кромки воды.

«Вода не отражает. Она показывает. То, что ты носишь в себе. То, что ты боишься увидеть.»

Тишина после ночи видений была тяжелой, как свинцовое покрывало, наброшенное на сознание. Она не приносила облегчения а лишь подчеркивала каждое биение сердца, каждый шелест собственного тела в скрипящей койке. Алексей открыл глаза и понял, что не спал. Опять. Не было привычного мгновения дезориентации, перехода из мира снов в мир яви. Был плавный, мучительный переход из одного вида бодрствования в другой, более изношенный. Воздух в каюте застоялся, стал густым и влажным, будто его выдохнуло какое-то большое, слизистое существо. Он лежал и слушал, как его собственный организм работает с неестественной четкостью: шум крови в ушах не шелестел, а булькал, будто по мелкой гальке перекатывались крошечные пузырьки; суставы при малейшем движении издавали не хруст, а тихий, влажный щелчок, как у ракообразного.

Когда он наконец поднялся, его тело не сопротивлялось. Оно подчинялось с пугающей, механической покорностью. Каждый мускул знал свое дело. Он чувствовал себя не человеком, а хорошо собранным автоматом, внутри которого что-то тихо и неустанно жужжало.

В камбузе уже собрались остальные. Картина была сюрреалистичной в своей обыденности. Витя, спиной ко всем, возился у электроплитки, нагревая воду для каши. Его движения были резкими, угловатыми, как у марионетки, чьи нитки натянули до предела. Он не просто помешивал – он бил ложкой по стенкам кастрюли, выбивая дробный, нервный ритм. Марина сидела за столом, укутанная в огромный свитер, хотя в помещении было душно и сперто. Она не курила, просто держала потухшую сигарету между пальцев и смотрела на нее так, будто пыталась силой воли заставить ее загореться. Ее глаза были красными не от бессонницы, а от чего-то иного, как будто она плакала без слез, и сосуды просто лопнули от внутреннего давления. Семён, отгородившись планшетом, делал вид, что изучает данные. Но его палец замер на одном месте сенсорного экрана, и по едва заметной дрожи в кончике пальца Алексей понял – он не читает. Он просто смотрит в одну точку, загипнотизированный собственным отражением в черном стекле.

Никто не поздоровался. Ритуал приветствия умер где-то между вчерашней ссорой и ночным параличом. Алексей сел на свое место, и скрип стула прозвучал неприлично громко, заставив всех вздрогнуть. Они ели кашу. Она была не безвкусной. Она была анти-вкусной. Каждая ложка отменяла само понятие еды, оставляя во рту ощущение мелкого, нейтрального мусора, который нужно проглотить из чувства долга перед телом, этим чужим механизмом. Алексей жевал медленно, чувствуя, как каждая крупинка разбухает и прилипает к слизистой, словно живая. Он наблюдал. Наблюдал, как тень от ручки чашки на столе лежала не под тем углом, будто источник света сместился за ночь. Наблюдал за пылинками в луче от лампы – они не падали, а медленно, как парашютисты в вакууме, вращались, опускаясь по спирали. Наблюдал за лицами. На них не было ни усталости, ни страха. Была полная отстраненность. Как будто главная часть их «я» – та, что чувствует, сопереживает, боится – осталась плавать в том светящемся облаке за иллюминатором, а здесь сидели лишь оболочки, управляемые базовыми инстинктами и остатками профессиональной памяти.

Это молчание было хуже крика. Оно было заполнено невысказанным ужасом, который густел, как кисель, затрудняя дыхание. Каждый ждал, что кто-то заговорит первым. Заговорит о ночном видении. О фигурах в воде. О Вите. О том, что таблетки не подействовали. Но слова не приходили. Они застревали где-то в горле, обволакиваемые той же липкой, невидимой слизью, что покрыла платформу.

Молчание разорвал звук с палубы. Не скрип и не удар волны. Это был шлепок. Влажный, тяжелый, окончательный. Звук, с каким большое, мокрое тело падает на металл. Звук, который не оставлял места для интерпретаций.

Все замерли. Ложки остановились на полпути ко ртам. Марина выпустила сигарету из пальцев, и та беззвучно упала на стол.

– Что это? – ее голос прозвучал хриплым шепотом, будто она давно не пользовалась им.

– Ничего, – автоматически буркнул Семён, но его глаза выдали панику. Он знал, что это не «ничего». На Байкале не было тюленей в этой бухте. Не было птиц, которые падали бы с такой тяжестью. Волн не было. Озеро лежало недвижимым, как лист полированного, черного обсидиана.

– Пойду, – сказал Витя, отложив ложку. Его движение было слишком резким. Он встал, и стул отъехал назад с визгом, режущим слух. Он вышел на палубу, и через открытую дверь ворвалась струя воздуха – не свежего, а спертого, холодного, пахнущего глубинной гнилью и мокрым камнем.

Алексей поднялся следом. Не думая. Ноги понесли его сами, повинуясь какому-то древнему, животному любопытству, смешанному с ужасом. Он вышел. Утренний свет был плоским, бестелесным, он не освещал, а лишь делал видимым, вытаскивая предметы из тьмы, но не давая им объема. Витя уже стоял у леера, вцепившись в него так, что, казалось, пальцы вот-вот продавят металл. Он не двигался, застыв в неестественной позе, будто его ударили током.

Алексей подошел и посмотрел туда, куда смотрел Витя. Вниз, на маленькую металлическую платформу для проб. Она была мокрой. Не просто влажной от росы или брызг. Она была насквозь пропитана водой, будто ее только что вытащили из пучины. И на ней…

Сначала мозг отказывался принимать информацию. Это была груда тряпья. Или выброшенная кукла. Или сброшенная шкура какого-то животного. Но постепенно, с неумолимой, жестокой четкостью, разрозненные детали сложились в целое. Человек. Мужчина. В черном, облегающем гидрокостюме. Он лежал на боку, свернувшись в позе эмбриона, одна рука была подложена под голову, другая беспомощно свисала с края платформы, пальцы почти касались воды. Лицо было обращено к ним. Глаза закрыты. Ресницы, слипшиеся от влаги, отбрасывали на бледные щеки крошечные, четкие тени. Вода стекала с него непрерывным потоком, собиралась в лужицы на рифленом металле и с тихим, гипнотизирующим плюхом капала обратно в озеро. Он не выглядел мертвым. Он выглядел… замороженным во времени. Совершенно целым. Совершенно узнаваемым. Для Вити.