Полная версия
Сергей Недоля
Кальмар Святого Акакия
Аннотация.
Научная экспедиция на Байкале совершает открытие, которое должно было остаться на дне.
Найденная икона – лишь начало. Тела членов экипажа начинают чудесным образом исцеляться, а разум, лишённый сна, становится открытой книгой для чужого сознания. Древняя сущность, спавшая в глубине, проводит свой жуткий эксперимент, предлагая каждому его самую сокровенную приманку.
Граница между реальностью и кошмаром стирается. Единственный шанс на спасение – не поддаться искушению. Потому что цена за исцеление и исполнение желаний – ваша воля, ваша память, ваше «я».
Оглавление:
Часть 1: Икона в Пучине
• Глава 1: Святыня в лимнологической ловушке
• Глава 2: Первый сон наяву
• Глава 3: Бессонница
Часть 2: Отражение страха
• Глава 4: У кромки воды
• Глава 5: Общий кошмар
• Глава 6: То, что ты ищешь
• Глава 7: Исцеление как болезнь
• Глава 8: Проводники
Часть 3: Призыв Глубины
• Глава 9: Ангел-успокоитель
• Глава 10: Разрыв связи
• Глава 11: Лицо в воде
• Глава 12: Добровольное погружение
• Глава 13: Эпилог: Новый наблюдатель
Пролог.
Говорят, Байкал – самое глубокое озеро на планете. Говорят, в его водах – пятая часть всей пресной воды мира. Говорят, он хранит тайны тысячелетий.
Все это – правда. Но есть и другая правда, та, которую не пишут в учебниках и не показывают туристам.
Глубина – это не только метры до дна. Это расстояние до иного времени. Вода – не только среда. Это память. Холодная, ясная, безжалостная память Земли. И когда наука, этот яркий, но слепой фонарик, высвечивает в темноте нечто древнее, эта память… просыпается.
Она не нападает. Не рвёт плоть когтями из мрака. Это было бы слишком просто, слишком по-человечески. Она предлагает. Отзеркаливает. Берёт твой самый сокровенный страх и кладёт его перед тобой у кромки воды, сделанным из живой, дышащей слизи. Берёт твою самую жгучую потерю и возвращает её тебе – целой, нетленной, улыбающейся. Всё, что от тебя требуется – признать этот дар. Потянуться к нему. Сделать шаг.
Потому что «Кальмар Святого Акакия» – а имя это пришло в кошмарах, ведь у безымянного ужаса внезапно появилась визитная карточка – не питается плотью. Он питается вниманием. Той тонкой, невидимой материей, которая рождается на стыке надежды и ужаса, любопытства и отчаяния. Он вплетает твоё сознание в свою сеть, делает тебя узлом в колонии, песчинкой в общем сне.
И самое страшное – где-то в глубине души, под грузом леденящего ужаса, ты начинаешь понимать, что в этом слиянии есть свой покой. Конец одиночества. Конец боли. Вечный, ледяной, безмысленный покой растворения.
Это история не о том, как монстр пришёл с глубины. Это история о том, как люди, вооружённые логикой и приборами, сами нашли дверь. И не сумели удержаться от того, чтобы в неё постучать.
Теперь дверь открыта.
Глава 1:
Святыня в лимнологической ловушке.
«Наука – это светильник в тумане. Пока не погаснет. А туман всегда ждёт.»
Холодильник «Пеленга» скрипел. Звук не был механическим. Он был органическим, будто внутри, между пластиковыми полками и банками с маринованным бычком, терся о стекло чей-то крупный, шершавый сустав. Алексей прислушался, палец замер над клавишей Enter. Скрип совпал с ударом волны о борт. Или волна подстроилась под скрип. Нестыковка. Мелочь. Он выдохнул, попытался втереть усталость в виски. Ощущение было такое, будто под кожей не кость а проржавевшая решетка.
Лаборатория-камбуз «Пеленга» была коконом из запахов, которые въедались в одежду и становились частью тела. Вчерашний борщ, вонь резинового коврика, сладковатый, ферментативный дух из открытого инкубатора – там в чашках Петри пульсировали колонии байкальских микробов, безымянных, записанных в журнал как «Qrash-7б». Они росли странно. Быстрее, чем должно было быть в этой прохладе. Алексей ловил себя на мысли, что приглядывается к ним чаще, чем к данным на экране. В их ритме деления было что-то жадное.
Воздух не охлаждался, а застаивался. Кондиционер сдох на третий день. Теперь он был просто железной бляхой на стене, изредка икающий на пол каплей конденсата – густой, маслянистой, как слюна. Алексей собирал эти капли ватным диском и машинально размазывал по краю стола. Получалась блестящая, липкая кайма.
– Лёш, ты опять в своём цифровом монастыре? – Голос Марины, сиплый от утреннего кофе и табака просочился со второго столика, будто сквозь вату. – Данные сами не поплывут. И иконы на дне – тоже. Хотя, чёрт… Может, и поплывут. Здесь всякое бывает.
Она говорила об иконе. Вернее, о сонарном призраке, который три дня не выходил у них из головы. Аномалия в сетке координат. В бухте, именуемой на картах «Спокойная», на глубине сорок два метра, где по всем расчётам должен был лежать только слой ила толщиной в человеческий рост. Геометрически безупречный прямоугольник. Размером с книгу. Но плотность… Плотность не сходилась. Не базальт, не гранит, не затопленное бревно. Что-то промежуточное. «Похоже на свинцовую табличку в деревянном окладе», – сказал тогда бородач Семён, геолог, любивший точные формулировки. «Похоже на крышку», – не сказал тогда Алексей. Потому что биологи верят в углеродный цикл а не в семантику. Хотя в кармане его ветровки лежали: ключи от каюты, смятая пачка активированного угля, и устойчивое чувство того что мир слегка перекошен. Как плохо вставленная оконная рама.
– Ждём «Моржа», – пробормотал он, не отрываясь от экрана, где рябили цифры температуры воды. Они тоже были неправильными. Слишком постоянными. Как будто озеро замерло в одной точке, забыв про течения, про жизнь. «Морж» – это был их дистанционно управляемый аппарат ТНПА, здоровенный, неуклюжий ящик с манипуляторами и камерами, похожий на гибрид паука и гробовой крышки. Его спускали с борта «Академика Верещагина», плавучей базы, к которой их «Пеленг» жался, как испуганный щенок к ноге гиганта.
День был идеально серым. Не пасмурным а именно серым, до тошноты. Небо и вода слились в одну густую, свинцово-молочную массу без единого шва. Байкал здесь не бурлил и не сверкал. Он лежал. Тяжело. Неподвижно. Как спина огромного, дохлого зверя, начавшего разлагаться изнутри. Воздух пах не озером, а… пустотой. Как в гербарии. Как в запечатанной банке с образцом, который протух, но ты об этом ещё не знаешь.
Спуск «Моржа» всегда был немого напряженным ритуалом. Шелест троса, уходящего в молоко, напоминал разматываемый бинт. Мониторы оживали зеленоватым свечением от которого в глазах плавали пятна. Сначала сумерки, взбаламученные пропеллерами. Потом мрак. Абсолютный. Такой, что свет фонарей «Моржа» не рассеивал его а лишь вырезал из тьмы, жалкий, дрожащий туннель. Ил. Камень. Ещё ил. Вспугнутый бычок метнувшийся в сторону, его чешуя на секунду вспыхнула белой вспышкой и погасла. Очередность, убаюкивающая своей предсказуемой скукой. Алексей чувствовал как подушечки пальцев немеют от бездействия. Он сжал кулак, ощутив под кожей тупую пульсацию.
– Приближаемся к цели, – голос оператора с «Верещагина» в рации был плоским, лишённым всякой театральности, но в нём проскальзывал лёгкий, металлический призвук. Будто говорили не через динамик а через слой воды и старой фольги. – Глубина сорок один метр. Зависаем.
Алексей встал, костьми почувствовав скрип линолеума под ботинками. Подошёл к основному экрану, задев плечом стеллаж с пробами. Что-то звякнуло, закачалось. Колба с чем-то мутным. Он её поймал, ощутил холодное стекло и слабую, странную вибрацию внутри. Как будто содержимое было не жидкостью, а желе, откликающимся на шаг.
И вот она.
Не призрак на сонаре. Не гипотеза.
В свете прожекторов она лежала на боку, слегка накренённая, в обрамлении водорослей. Они колебались не от течения – течения тут не было. Они шевелились сами по себе, медленно, как ресницы спящего. Доска. Тёмная, почти чёрная, но не от гниения. От древности, впитавшей в себя всю темноту со дна. И на её поверхности – лики. Краски. Золото.
Икона.
Алексей почувствовал, как во рту пересохло а язык стал шершавым, как наждачка. Не от восторга открытия. От простой физиологической нестыковки, ударившей по животу. Предмет сухого, горячего, дымного пространства храма, пропитанный страхом и надеждой молящихся – здесь, под сорока метрами ледяной, безжалостно чистой воды, которая за столетие должна была превратить дерево в труху, а краски – в блёклое воспоминание. Но она выглядела… новой. Только что из мастерской. Только что из рук иконописца, чьи пальцы, возможно, дрожали от благоговения. Или от чего-то ещё.
– Мать честная… – выдохнула Марина за его спиной. Её дыхание пахло табком и чем-то нервным, кислым, как перебродивший сок. – Да она… живая.
Нет, – промелькнуло у Алексея. – Не живая. Сохранённая. Как насекомое в янтаре. Захороненная заживо.
На экране манипулятор, похожий на скорпионье жало, осторожно обхватил доску. Движения были чересчур плавными, почти ласкающими. Икона оторвалась от дна, подняла облачко ила. На мгновение камеру заволокло коричневой мутью. В динамиках раздался звук – глухой, влажный шорох, будто что-то тяжёлое и склизкое протащили по песку.
Когда картинка прояснилась, лик смотрел прямо в объектив.
Это был не знакомый по репродукциям лик. Слишком вытянутый, почти змеиный. Глаза – не миндалины, а узкие щели, тёмные, как провалы. Свет фонаря скользил по золотому фону, но лица он не освещал – он его выскабливал из темноты. Тень от надбровных дуг падала так глубоко, казалось что под тонким слоем краски что-то шевелится. Скорбь? Нет. Не скорбь. Что-то другое. Ожидание. Терпеливое, холодное, безразличное ожидание. Как у хищника, который знает, что ему не нужно гнаться. Добыча придёт сама.
– Аккуратно, чёрт возьми, – прошипел Семён, и в его голосе впервые зазвучала не научная жадность, а что-то вроде суеверного страха. – Не тряси.
Подъём занял вечность, растянутую в липкой, резиновой паузе. Алексей смотрел, как трос, поросший мелкими водорослями, медленно наматывается на лебёдку. Скрипело. Всё скрипело – и лебёдка на палубе «Верещагина», и пол под ногами, и что-то на самой границе слуха, чего он не мог локализовать. Шорох. Как будто по внешней обшивке судна, прямо под иллюминатором лаборатории, кто-то медленно, методично проводил ногтем.
Когда «Морж» показался из воды, с него не хлынули, а сочились потоки. Вода была не просто мокрой. Она была густой, тяжёлой, стекала странно медленно, оставляя на корпусе аппарата блестящие, медленные следы. Икону бережно перенесли на палубу «Пеленга», в подготовленный бак с дистиллированной водой. Процедура. Резкая смена среды могла вызвать шок, разрушение. «Как для реанимации», – подумал Алексей и тут же выбросил мысль.
Толпа в тесной лаборатории сгустилась до состояния живой стены. Дышать стало нечем, воздух вытеснялся запахом возбуждения, пота и этой вечной, въевшейся сырости. Вода в баке была кристально чистой, и икона лежала там, как в аквариуме для какого-то неведомого, священного существа. Совершенная. Нетронутая. Золотой фон – сусальное золото? – отсвечивал тускло, странно…. Он не отражал свет ламп а поглощал его, чтобы отдать обратно в виде тусклого, болотного свечения. Краски тёмно-вишнёвый, как запёкшаяся кровь, синий цвета свежего синяка, зеленовато-бледный, как кожный покров утопленника – выглядели влажными, сочными. Они пульсировали. Нет, это пульсировал глаз от усталости. Должно быть.
– Византийская, – уверенно, почти властно сказал Семён, поправляя очки. Его палец оставил жирный отпечаток на стекле. – XII век, возможно, даже конец XI. Обратите внимание на стилистику нимба и складки на мафории… Это не просто сенсация. Это бомба. Вопрос – как? Как она сюда попала? По Шёлковому пути? Через монголов? Или… – Он замолчал, не договорив… Или её сюда положили. Положил кто-то. Намеренно.
Вопрос повис в воздухе, густом, как кисель. Алексей не слушал. Он смотрел на доску. На её обратную сторону. Она была тёмной, пористой, как кора старейшего дуба. И на ней, у самого нижнего края, был… шрам. Не скол, не трещина от времени. Что-то вроде нароста. Полупрозрачного, студенистого, размером с пятирублёвую монету. Похожего на каплю застывшего желатина или на слизь крупного моллюска. В нём что-то поблёскивало, крошечные, пылевидные частицы, будто вкрапления слюды. Он протянул руку чтобы ткнуть пальцем в холодное стекло бака, показать остальным.
И в этот момент погас свет.
Не с щелчком, а с тихим, болезненным захлебом. Аварийное освещение выбросило на стены и потолок жёлтые, уродливые, прыгающие тени. Экран монитора умер, оставив послеобраз в сетчатке – зелёный прямоугольник, который медленно расплывался. В тишине, внезапно оглушительной, было слышно только бульканье компрессора, это скрипящее дыхание холодильника и… тиканье. Частое, нервное. Никаких часов в лаборатории не было.
– Опять этот чёртов генератор на «Верещагине», – сплюнула Марина. Её зажигалка чиркнула, отрезав кусок темноты, и на секунду её лицо стало маской из глубоких, колеблющихся впадин. – Совсем ребята обленились.
Свет моргнул, дернулся и вернулся. Ровный, холодный, мертвенный свет люминесцентных ламп. Всё стало резким, плоским, нереальным.
Все обернулись к баку, как по команде.
Икона лежала на месте. Вода была неподвижна, будто застывшее стекло. Нарост на обороте… исчез. Будто его и не было. Только гладкая, тёмная, почти бархатистая древесина. И едва заметный, мокрый след на стекле изнутри, как будто эта студенистая масса не испарилась, а… впиталась обратно.
– Привиделось, – сказал Алексей вслух. Голос прозвучал чужим, деревянным. Не для них. Для себя. Чтобы закрепить версию, вбить её, как гвоздь. Усталость. Перегрузка. Гипоксия в тесном помещении. Кислородное голодание мозга, который начинает достраивать реальность из обрывков страха.
– Что привиделось? – спросил Семён, не отрывая восхищенного взгляда от лика.
– Ничего. Пустота. Отблеск, – Алексей отвернулся, пошёл к своему столу. Руки слегка дрожали. Он спрятал их под стол.
Вечером они пили дешёвый коньяк прямо из пластиковых стаканчиков, празднуя. Говорили о статьях в «Nature», о диссертациях, которые теперь точно будут защищены, о славе, которая придёт с именами. Алексей отсиживался в углу, делая вид что просматривает данные на ноутбуке. Скрип холодильника теперь звучал не снаружи, а внутри его черепа – ритмичный, навязчивый. Он поймал себя на том, что губами повторяет этот скрип, будто пытаясь его заглушить изнутри.
В голове крутился обрывок: «Святыня в лимнологической ловушке». Хорошее название для статьи. И страшное. Ловушка.
Когда коньяк закончился и эйфория сменилась тягучей, усталой тишиной, он вышел на палубу. Нужно было вколотить в лёгкие что-то, что не пахнет консервами, потом и этим липким восторгом.
Ночь была абсолютно, тотально чёрной. Ни звёзд, ни луны. «Верещагин» светился вдали жёлтыми, слепыми квадратами иллюминаторов – похожими на клетки гигантского аквариума. Байкал под ними не дышал. Он затаился. Был тихим, как могильная плита. Вода не плескалась о борт – она лишь изредка, лениво, облизывала ржавый металл.
Алексей прислонился к холодному лееру, чувствуя, как мороз через тонкую ткань перчаток сразу же начинает жечь кожу. Он смотрел вниз, в чёрную, густую, как неразбавленная тушь, гладь. Собственное отражение было невидимым. Только тьма.
И тогда из тьмы начало проступать лицо.
Не всплывать. Именно проступать, как изображение на старой, засвеченной фотобумаге в проявителе.
Сначала – бледное пятно. Потом – контуры. Чёткие, несмотря на толщу воды. Мужское лицо. Открытые глаза, смотрящие вверх, прямо на него. Водоросли, как волосы, колышутся вокруг. Знакомое лицо. Юрий. Коллега по университету, биофизик. Утонул два года назад во время полевой практики на Ладоге. Не по неосторожности. Просто… перевернулась лодка. Тело так и не нашли.
Лицо Юрия было спокойным. Совершенно спокойным. Ни укора, ни призыва, ни даже простого удивления. Оно просто было. Висело там, в метре под поверхностью, неподвижное, как маска. И губы, чуть приоткрытые, казалось, шевельнулись. Из них выплыл один-единственный пузырь воздуха. Он поднялся медленно, неловко, лопнул о плёнку поверхности с тихим, хлюпающим звуком, которого не должно было быть слышно.
Алексей отшатнулся так резко, что спиной ударился о выступ рубки. Боль – острая, ясная пронзила лопатку. Сердце не забилось чаще – оно наоборот, на секунду словно окаменело, замерло в ледяной глыбе в груди. Потом ударило один раз – глухим, тяжёлым ударом, от которого потемнело в глазах. Он зажмурился, вжался в холодный металл, чувствуя, как по спине, несмотря на холод, расползается липкая, горячая волна паники.
«Нет. Нет-нет-нет-нет». Это не мантра, это отказ. Отказ принять.
Когда он, преодолев оцепенение, заставил себя открыть глаза – смотрел только в непроглядную черноту. Никакого лица. Ни пузырей. Только одинокий отблеск палубного фонаря, растянутый ветром в длинную, дрожащую, золотую нить. Она колыхалась на воде, как трещина на чёрном зеркале. Или как щель. Как вход.
Он просидел там, прижавшись к стене, может, минут десять, а может, полчаса. Пока дрожь не сменилась костным, внутренним холодом, а паника не отступила, уступив место другой, более страшной мысли: это не галлюцинация от переутомления. Слишком чётко. Слишком… конкретно. Мозг, лишённый сна, дорисовывает абстракции, пятна, тени. Он не создаёт портреты давно мёртвых людей с такой анатомической точностью. Этого не может быть. Значит, это было.
Или озеро знало. Знало о Юрии. Вытащило этот образ из его памяти, как из картотеки. Чтобы показать. Зачем?
Он встал, ноги были ватными. Зашёл внутрь, в теплоту, пахнущую теперь не просто бытом, а обманом. Холодильник встретил его долгим, протяжным скрипом. Икона стояла в своём баке, в углу лаборатории, теперь накрытая чёрным полиэтиленом, чтобы свет не повредил краски. Под тканью она казалась просто тёмным бугром. Безобидным. Всё было на месте. Мир вернулся в свои якобы законные рамки.
Алексей дошёл до своей каюты, разделся, не включая света. Лёг на узкую, жёсткую койку. Сквозь тонкую обшивку сочился звук воды – не плеск, а тихое, постоянное шуршание. Как будто кто-то бесконечно перебирает за бортом мокрый песок. Он ждал сна. Сознание, остекленевшее от увиденного, теперь было пронзительно ясным. Оно лезвием скользило по фактам: икона, нарост, исчезновение, лицо. Ничего не сходилось. Логика спотыкалась на каждом шагу.
Он лежал и смотрел в потолок, где от уличного фонаря через иллюминатор ложилась тень от кронштейна. Она складывалась в резкий, угловатый профиль. Похожий на тот, что был под водой. Знакомый профиль.
И тогда он с предельной ясностью понял, что боится не заснуть. Он боится того, что будет, если он всё-таки заснёт. Какие образы придут? Чьи лица? Может его собственное, но с открытыми, не моргающими глазами?
Снаружи, по обшивке прямо у его головы, что-то сползло. Не упало. Именно сползло, с тихим, влажным, протяжным шорохом. Как будто большая, студенистая капля медленно скатилась с крыши и растеклась по металлу.
Алексей замер. Дыхание остановилось.
Шорох повторился. Ближе. Прямо над ним.
Он не посмел пошевелиться, чтобы посмотреть в иллюминатор. Просто лежал, уставившись в тень на потолке, чувствуя, как холод от обшивки медленно въедается в его затылок, смешиваясь с другим холодом, холодом изнутри.
Скрип холодильника вдалеке слился со скрипом такелажа на мачте. Получился один долгий, скорбный звук.
Как стон. Или как зов.
Глава 2:
Первый сон наяву.
«Сон – это дыра в реальности. И кто сказал, что через неё можно только выпасть?»
Тишина после скрипа была хуже любого звука. Она была не отсутствием шума а присутствием чего-то иного. Алексей лежал на спине, чувствуя, как эта новая тишина вжимается в барабанные перепонки, давит на виски изнутри. Она имела вес. И температуру чуть ниже температуры тела, так что казалось, будто по коже ползут невидимые, холодноватые мурашки. Он ждал, когда шорох по обшивке вернется. Не вернулся. Вместо этого его сознание, лишенное привычного фонового гула, начало фокусироваться на внутренних шумах. Стук сердца – слишком размеренный, как метроном. Шум крови в ушах – не шелест, а что-то вроде отдаленного, влажного переливания. И это чувство в спине.
Травма. Вернее, её отсутствие. Он медленно, как бы проверяя ловушку, скользнул рукой под поясницу, под пальцами – обычная кожа, мышцы, позвонки. Но память тела лгала. Пять лет эта точка была маяком боли, координатой, от которой отсчитывалось любое движение: «не поворачивайся резко», «не поднимай тяжесть прямо», «скоро будет дождь, значит, заболит». Это был собственный, интимный дефект, часть его карты. И вот её стерли. Бесследно. Не осталось даже привычного, уютного дискомфорта – только гладкое, пустое место. Он почувствовал не облегчение, а потерю. Как если бы из комнаты вынесли старый, скрипучий, но привычный комод, и теперь пространство звенело от пустоты, и каждый шаг отдавался эхом в этой новой пустоте.
Он поднялся. Суставы не хрустели. Мышцы отозвались не болью, а странной, резиновой податливостью. Он сделал несколько шагов по каюте – тело двигалось с непривычной, почти механической эффективностью. Это было не его тело. Это была его точная, улучшенная копия, лишенная истории. В голове – стерильная, невыносимая ясность. Усталость, которая должна была затуманить мысли, превратив их в тягучую кашу, испарилась. Сознание было острым, холодным и абсолютно чужим.
В лаборатории пахло не просто кофе и озоном. Воздух был слоистым, как испорченный пирог. Верхний слой – горьковатый запах пережженных зерен. Под ним – металлический привкус от работающей аппаратуры, будто горела изоляция. Глубже – сладковато-кислый, ферментативный дух, источник которого он не мог определить. Не из инкубатора. Это был запах чего-то нового. Что-то впиталось в пластик столов, в резину ковриков, в саму ткань воздуха.
Икона лежала на столе под лампами, холодный свет не освещал ее а скатывался с золотого фона, как вода со стекла. Она казалась не предметом а дырой в реальности, затянутой тонкой, сверкающей пленкой. Семён, с лупой на голове, водил над ней ручным сканером. Звук прибора – «тик-тик-тик» – был похож не на щелчки, а на тиканье крошечных, механических челюстей. Марина сидела за своим столом, сгорбившись, но не перед монитором. Монитор был черным. Она курила, не отрываясь, глядя сквозь сизую дымную завесу на лик. Ее взгляд был пустым, расфокусированным, будто она смотрела не на изображение, а сквозь него, в какую-то точку в пространстве за доской.
– Сплю или нет? – спросил Алексей. Звук собственного голоса удивил его – он прозвучал громко, отчетливо, как будто в комнате вдруг убрали все звукопоглощающие поверхности.
Марина вздрогнула всем телом, как от удара током. Обернулась. Ее глаза были не просто красными от бессонницы. Белки были испещрены лопнувшими сосудиками, создавая впечатление, что глаза залиты тончайшей сеткой крови. – А кто их разберет, – прошептала она, голос был сиплым, сорванным. – Чувствую себя… выспавшейся. Будто проспала сутки. Хотя я, кажется, вообще не смыкала глаз. Просто… лежала. И думала. Очень четко.
– Меж тем неопровержимый факт, – сказал Семён, не отрываясь от работы. Голос его звучал глухо, будто из колодца. – Объект не является деревом в привычном понимании. Структура композитная. Нечто вроде хитина, пропитанного кремнеземом и солями кальция. Но при этом… – Он наконец оторвался, снял лупу, и его глаза были неестественно широкими, зрачки расширенными даже при ярком свете. – Но при этом рисунок, пигменты – они органические. Нанесены поверх этой… скорлупы. Как будто кто-то взял доску неизвестного происхождения и написал на ней. Или… выросло это изображение изнутри.
Он протянул руку в латексной перчатке, палец замер в сантиметре от лика, не касаясь. – Я боюсь до нее дотронуться, – признался он с какой-то детской прямотой. – Не потому что ценность. А потому что она… холодная. Не как камень или металл. А как… – Он искал слово. – Как кожа только что выловленной из глубины рыбы. Холод, который идет изнутри. И этот запах. Чувствуешь?