Византийская мозаика в Москве. Или исповедь художника

Таким образом, Христос, отпечатав свой лик на убрусе, открыл новое искусство, которое называют христианским. Этот отпечатанный Спасителем лик стал впоследствии называться «Спас нерукотворный». Но смысл его написания явил себя уже не в египетских ритуалах смерти, а в христианской вере в бессмертие. Но искусство и здесь осталось искусством. Фаюмские портреты делались в технике энкаустики. В технике энкаустики впоследствии была сделана икона Спаса Синайского.

Я клал смальту прямым набором так, чтобы цвет самой мозаики от притенков (полутеней) постепенно переходил в свет. В иконе падающую тень от изображенных фигур святых подвижников никогда не пишут, потому что прославленный святой – это уже не земная плоть, а свет. Без всякой тени сомнения. Свет всегда нов. А цвет – это сын света.

Вот суть, заключённая в самой моей мозаике, – белая смальта в сочетании с остальной цветовой гаммой изображалась как сияние света. Я помню, как у меня появилось это непосредственно ощущений такого света. Это было как раз в то время, когда я искал для себя ответа на вопрос – быть или не быть мне художником?

Сергий Радонежский, мозаичная икона. Сергей Голышев

Преподобный Сергий

Быть или не быть мне художником? И на это я тоже искал ответ. Собственно, я даже не понимал – почему я хотел стать художником. Я только помню, как в раннем детстве бегал по дому и орал: «Хочу, очень хочу рисовать». После этого родители купили мне акварельные краски и альбом для рисования. И так повторялось несколько раз на протяжении жизни. Я рисовал и бросал.

И вот картина повторилась. Я вновь захотел рисовать. Во мне вновь появилась неистребимая тяга к художеству, похожая на мощный гул реактивного самолета. И я стал искать Промысел Божий в подтверждение моего желания.

И как-то так случилось, что я поехал в Сергиевскую Лавру поклониться мощам Сергия Радонежского. Тогда я задался мыслью, что преподобный Сергий подскажет мне ответ на мой вопрос? В меня тогда вошла уверенность, что он может подать мне такой неопровержимый знак, что я получу ответ на свой вопрос. Увижу вдруг вспышку света в конце темного туннеля.

Конечно, такое желание в чём-то слишком наивно, но человек так устроен, что всегда ищет невозможного. Нет, я не загадывал, не гадал, не занимался мистикой. Я просто задал правильный вопрос – зачем и для чего я пришел в этот мир? Каждый человек рано или поздно может задать себе такой вопрос. Сергий Радонежский считается покровителем искусства на Руси. Не случайна его связь с художествами Андрея Рублёва.

Я подошел к раке с мощами Сергия и наклонился, чтобы приложиться к ним, ожидая хоть какого-нибудь знака. Ну, пусть хотя бы вдруг гром грянул. Я бы даже не удивился. Я не дерзал, что увижу воочию Бога. Бог – невидимая сущность для несовершенного глаза человека. Но я так же вспомнил знаменитую историю о том, как Гагарин слетал в космос, и коммунисты почему-то торжественно объявили, что Бога он там не видел. Но архиепископ Иосиф (Чернов) мудро подытожил: «… а Бог его видел! И благословил!»

И я тоже надеялся на то, что пусть я тоже ничего и не увижу, но, может быть, Бог всё-таки меня увидит и благословит. Видимо, я этого очень хотел. И вот, когда я стал прикладываться к раке с мощами преподобного Сергия, мне в глаза от её серебряно-металлической поверхности вдруг ударил как бы отражённый ослепительный отсвет, подобный яркому световому всплеску фотовспышки. Вспышка была настолько неожиданной, что померещилось, что это сам Сергий Радонежский меня сфотографировал невидимым фотоаппаратом. Но как так получилось? Ведь в это время горели только свечи на подсвечнике да еще бра с обычными тускловатыми лампочками на 220 вольт. Я еще раз на всякий случай приложился к мощам Сергия. Но первый светоносный эффект уже не повторился. Уже никогда и нигде.

Ясно, что это мой мозг, мой ум, моё сердце и душа так сработали. Получился такой световой большой взрыв подобно вспышке молнии. Я стараюсь не лезть самокатом сразу на небеса. Стараюсь не планировать между небом и землёй, а трезво приземляться. А то, не дай бог, взлетишь. Падать будет больно.

Я помнил о том, что был крещён согласно святцам в день Сергия Радонежского. Впечатление от таинства Крещения осталось потрясающее. Тогда меня пронзил насквозь запах ладана и запечатлелся в моей памяти надолго. И потом этот аромат ладана обнимал меня со всех сторон всегда именно в тот момент, когда я начинал молиться. И в этот раз преподобный Сергий словно бы помог мне своей невещественной, нематериальной фотовспышкой. Было ли это чудом или померещилось, Возможно, что и было, но только моим сугубо личным и частным чудом.

Всё дело в свете. Свет есть высшее проявление Красоты. Первое что сделал Бог – отделил Свет от тьмы. Христос так и говорил:

«Я – Свет миру».

Сестра моя явно не подозревала, какую вселенскую мысль она написала на скромном листе, вырванном из школьной тетради: «Всегда и везде включай свет!» Это фраза на бумажном листе – шпаргалка от Бога.

Собственно, и Библия – это тоже такая духовная шпаргалка или подсказка тебе на экзамене твоей жизни. Вот только экзамен этот принимает сам Бог.

И мне было ясно, что сегодня мой экзамен – это делание мозаики на стенах крестильного храма. Для всех, сдающих экзамен, исход однозначен: один – принимается, другой – отчисляется. Жизнь такова.

Первый худсовет

«Изображения употребляются в храмах,

дабы те, кто не знает грамоты,

по крайней мере, глядя на стены,

читали то, что не в силах

прочесть в книгах».

(Святой Григорий Великий.)

Жизнь такова, что в ней всегда надо на что-то решаться. А в этот раз решить надо было одно: как начать делать первую мозаику в нашем храме. И надо было поговорить об этом. Потому и собрался своеобразный первый художественный совет в трёх лицах. Это были настоятель отец Димитрий, и ранее мной упомянутый архитектор Сергей Яковлевич Кузнецов. Третьим лицом был я. Как говорится, Бог троицу любит. Рядом со мной стояли священник (да еще какой) и заслуженный архитектор, профессор МАРХИ, доктор искусствоведческих наук, которые представлялись в моем сознании двумя недосягаемыми для меня столпами мысли. Я даже стал представлять себе, что вот сейчас они вдвоём скажут что-то такое, что я никогда и нигде не слышал. А кто я – непредсказуемый художник, который дерзнул взяться за работу, которую он никогда ранее не делал. Но мои фантазии и тревоги испарились мгновенно. На самом деле все было просто и понятно.

Начинать дело надо было как обычно с купола храма. Какую икону там делать? Подумали-подумали и решили делать мозаичный образ Спаса Вседержителя величиной во весь купол. Это было желание, прежде всего, самого настоятеля. Нужно было, чтобы всё выглядело монументально. Весомо. Убедительно. Я сразу согласился и подумал, что иного решения и быть не могло, потому что и сам отец Димитрий всегда выглядел монументально. По заказчику и заказ. Но как отец Димитрий, так и Сергей Яковлевич ни слова не сказали о самом главном – каков по значимости божий замысел всей работы. Но, наверняка, это подразумевали.

Некоторые люди в силу своей неадекватности и по мелочности своего существования часто не соответствуют этому Божьему замыслу. Я не посмел лезть со своими размышлениями об этом ни к настоятелю, ни к архитектору. Но был уверен, что они уже давно решили для себя эту задачу о замысле. Мне же самому все-таки было необходимо хотя бы для себя найти хоть паутинку связи с Богом, которая в Богословии называется – синергия. Мне почему-то это слово «синергия» всегда ассоциировалось со словом «синица». Она была подслушана мной в поговорке: «Лучше синица в руках, чем журавль в небе». Действительно синергия – это и есть та синица, которую тебе даёт Господь прямо в руки.

Величие же иконы образа Спаса Вседержителя или Пантократора заключалось не только в том, что она была главной центростремительной иконой в нашем крестильном храме, величие оной заключалось в том, что все иконы, начиная от святых, сами по себе есть составная часть самого изображения. Черты Христа светоносно проступают сквозь черты ликов всех святых. То есть все лики святых объединяются ликом Христа. Таково христианское единство или единомыслие во Христе. Такова синергия единства.

И эта купольная мозаичная икона Спаса Вседержителя стала основой всех храмовых икон. Спаситель объединил всех. Собственно, все-все иконы на нашей Земле – это единый образ Христа. Бог там, где суть величие замысла. И сегодня для меня величие замысла – это появления крестильного храма.

Быстрый стиль

Появление крестильного храма повлекло за собой появление строительных лесов под куполом. Возвели их легко. Они быстро и уверенно с помощью монтажников цеплялись за стены храма, как металлические лианы. И я вдруг почувствовал, что такая особая быстрота будет преследовать меня изо дня в день. И это вскоре подтвердилось.

На следующий день пришли староста Василий Сергеевич вместе с архитектором и попросили – давай, дескать, делай дело как можно быстрее, а то тут у них еще один претендент на делание мозаики есть, которого они очень не хотели бы видеть на работах вместе со мной.

– Давай, давай! Делай быстро…

Вот это была уже интрига. Тогда я еще не разобрался – почему всё так происходит. Почему их не устраивал этот местный мозаичист. Позже я стал догадываться, что, возможно, это был проект архитектора Сергея Яковлевича, в котором я и должен был работать один. И всё потому, что им претендент как художник не нравился. Даже местный реставратор икон сказал мне:" Володя как художник – так себе. «Так же отзывался о нем и Корноухов. Меня смущает любая оценка способностей художника. И я далеко не приверженец методов оценки художника по шкале пресловутых достоинств его мастерства. Художников импрессионистов не признавали тридцать лет.

Я видел Володю, этого местного мозаичиста. В самом начале всех событий я уже подходил к нему, чтобы выяснить будет ли он работать в крестильном храме. Он сказал, что не будет. Я был готов ему уступить и уже не давать согласие отцу Димитрию на своё участие в украшении храма мозаикой. Но когда Володя отказался, я согласился.

Да, тогда я еще не понимал, что там происходило. Хотя в целом между людьми постоянно что-нибудь происходит. Люди есть люди. А тем более художники. И их работа на холстах или на стенах – это как доска их почёта или их позора. Володя занял позицию как раз посередине – ни позора, ни почета. Но это уже о другом.

Но как же всё сделать, когда надо делать быстро?

Я видел копии этих мозаик Сан Марко в музее Пушкина на Волхонке. Это были огромные мозаичные панно с плотным и правильным, как соты, модулем смальты. Мозаики Сан Марко делали три поколения художников и трудились целых тридцать лет. А в нашем крестильном храме мне одному такой же величины мозаики надо было делать раза в три быстрее. Тогда я еще не ведал, что буду трудиться в нашем храме шестнадцать лет. Страшно подумать.

Стиль мозаик Сан Марко уже более поздний стиль и отличался от стиля римской мозаики. Но искусство не принадлежит стилю. Это стиль принадлежит ему. Оно всегда над стилем, а не под стилем. То есть искусство стилю не подстилка.

Поэтому я, чтобы убыстрить ход мозаичной кладки, сам модуль скола смальты выбрал более крупный. Крупнее, чем в Сан Марко. Иначе мне не хватило бы и всей жизни, чтобы сделать задуманную отцом Димитрием мозаику.

Еще я выбрал архаический или римский стиль кладки мозаик – такой как в Равенне, а не утончённый стиль как в Сан Марко. Я стал класть смальту прямым импровизационным набором прямо на стене. Это самый быстрый стиль в исполнении мозаики. Делать мозаику быстро я вполне мог. Но думать надо было не спеша.

МОЗАИКА – ЭТО Я

«Неподготовленному к внутреннему

перерождению человеку необходима

«незримая ступень к христианству»

и таковою может стать искусство»

(Николай Гоголь)

Думать надо было не спеша. И я, не торопясь, искал ответа на вопрос, как сделать образ Спаса Вседержителя в куполе храма. Думал и одновременно делал все подготовительные работы. Днём думал, а ночью, слава богу, спал.

Так на третью или четвёртую ночь от начала работы я как обычно устало улегся спать. И только я закрыл глаза, как мне вдруг привиделось нечто. Это был одновременно и сон и нереальная вспышка образной фантазии, в которой я увидел себя как бы со стороны сделанным из мелких частичек (модулей или тестеров) смальты. И плоть моя в тот миг была не совсем живой в обычном понимании (не из мяса и костей). Она независимо лежала в моей постели на простыне вся как бы сотворенная из мозаичной разноцветной смальты, похожая на некую смальтовую кольчугу. Это, скорее всего, ясность среди неясностей. Как писал Маяковский:

«Вижу ясно, ясно до галлюцинаций…»

И скорее всего, это – поэтическая метафора. Хотя всё искусство в той или иной степени всегда метафоричное мышление.

Да, моё видение – это была сама поэзия. На греческом языке Творец ещё имеет имя Поэт. И это имя Создателя стало главным замыслом моего повествования. Бог дал мне себя увидеть. Образный намёк на то, что, делая своими руками мозаику, я так же запечатлеваю самого себя или точнее свои мысли в этой мозаике.

Итак, я увидел себя в образе мозаики. И это играло моё воображение. Воображение или вымысел – родственники. Даже по своим словесным корням – образ и мыль. Образ рождает мысль. А мысль рождает образ. Воображение нельзя познать. Знания перестают быть воображением. Но воображение – преддверие знания.

Воображение – это всегда поэзия. Я понимал, что я в виде мозаике на простыне выглядел глуповато. Пушкин говорил, что поэзия должна быть глуповата. Глуповата, но не глупа. Глуповато выглядел юродивый Василий Блаженный. Но за этим скрывалась его мудрость.

Мне было ясно одно – в этот момент я явно, слава богу, не стал ангелом. И даже не обожился. Я просто обмазаичился, если можно так выразиться и принять такой неологизм. Я вдруг превратился в нечто: лежал на своей простыне, как мозаичное панно. И я ясно почувствовал холод мозаики, словно прикоснулся к стеклянной поверхности зеркала. Я не умер.

Это было художественное, образное объяснение моих внутренних творческих переживаний. Это было похоже не на обычный сон, скорее это было некое предчувствие. Зеркальное отражение моих мыслей об искусстве иконы. Здесь не было ничего неестественного. Хотя ничего сверхъестественного в том тоже не было. Я чувствовал себя в этом сне, как космонавт в космическом пространстве. Плыл куда-то в уютной невесомости. Так что даже испугаться не успел.

Это была тайна рождения искусства.

Я не стал бы утверждать, что это был сон, но и не смог бы сказать, что это была явь. Я так и заснул, не осознав до конца, что это было.

А на утро я проснулся. Встал. Умылся. Помолился. Потом взял со своего стола первую попавшуюся книгу. Открыл и прочел первое попавшееся предложение:

«Удивительно, что ваятели каменных статуй бьются над тем, чтобы камню придать подобие человека, и не думают о том, чтобы самим не быть подобием камня».

Это была цитата Сократа. Прямо в тему моего вчерашнего видения. Мозаика – это тоже камни. Сократ предупреждает – главное, работая с камнем, не стать камнем самому. Здорово. Все сложилось. И мозаика, и я должны быть живыми. И я уже трезвее оценил – почему вдруг увидел себя в образе мозаики с легкой рябью сюрреализма, как у Дали. У меня всё сошлось в знаменитом алгоритме – единство формы и содержания. В данном случае я сам оказался сразу и формой и содержанием. Каждый художник, если он делает своё дело, создает не только образ, не только картину или икону, но одновременно и самого себя. Передает свои мысли, душу и сердце своему произведению. Передаёт идею как бы по подобию Божию. Было ясно, что такую возможность мне дал отец Димитрий, предложив мне работать в крестильном храме.

Это было моё творческое состояние или сама поэзия. Это была такая живая метафора. Непонятно, как и откуда возникшая, упавшая, как снег на голову, Я подумал: «Мозаика… мозаика. Если приглядеться, мозаика – она всюду. Мозаика полей и лесов. Мозаика гор и морей. Мозаика неба и облаков. Мозаика звёзд. Мозаика культур. Мозаика храмов. Мозаика везде! Мозаика снаружи. Мозаика внутри. Весь мир – мозаика! И люди в ней, как смальта. Я – тоже мозаика! Да, прямо так оно и есть. Почему я привиделся себе таким мозаичным? Толи сон, толи явь. Прямо Менделеев во сне. Привиделось же такое. Господи, помилуй. Осталось только написать периодическую таблицу по цветной смальте».

Ученые до мельчайших частиц, до атомов разобрались, как устроен человек, научились разбирать его на части, на мозаичные модули, на камешки. А вот собрать его так, чтобы он из отдельных частей превратился вновь в человека, не могут. Но приходит и время собирать камни – это про мозаику. В Евангелии есть слова Иоанна Предтечи:

«Ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму».

Известно, что во времена Иоанна Крестителя под камнями образно подразумевались язычники. И я тоже был разобран своим воображением на кусочки из смальты на своей простыне. Ясно, что это был какой-то особый сюрреалистический знак мне как художнику. И я понял из этого случая одно – я должен был, повторю, собрать из этой же смальты, поколотой на кусочки, не только мозаику храма, но и попутно собрать самого себя, но не в живом теле, а в мозаиках крестильного храма. И стать живым.

Каждый кусочек смальты, каждый камешек каждый тестер или модуль похож на эти живые клетки организма человека. Конечно, это все символически, но в каждой символике есть частичка самой жизни в целом. Любой изображенный на иконе образ святого является видимым символом того, за ним невидимо стоит сам изображенный святой. Поэтому я отношусь к мозаике как самодостаточному творчески живому организму. В христианстве нет мёртвых. И мозаику делают живые люди, поэтому она тоже не мертвая, а живая. Не потому ли я так явно ожил в мозаике, представив себя мозаикой на простыне (едва не написал – на полотенце или убрусе с образом «Спас Нерукотворный», но это уж слишком)?

Хотя Рембрандт говорил, что останется жить в своих картинах. А испанский художник Сальвадор Дали так честно и сказал: «Сюрреализм – это я». И здесь в словах Дали не было ничего лишнего – как жил, так и умер. Не было ничего личного – только искусство. Писатель Гюстав Флобер написал роман «Мадам Бовари» и сказал примерно то же: «Мадам Бавари – это я». Я не хочу подражать этим художникам. Но сегодня и я могу сказать: «Мозаика – это я».

И как художник подражал Богу – делал мозаику по образу и подобию своему. Но не более. Ни прибавить, ни убавить. Я лишь как поэт метафорически увидел себя в образе мозаики. Бог доверил мне и соблаговолил увидеть, что я сделаю. Слава Богу.

мозаичный автограф художника Сергея Голышева

Глаза боятся, руки делают

Слава Богу, что я делал только мозаику, что я всего лишь художник, творящий мозаику в храме. Всевышний же сотворил большее – весь этот мир. В Библии сказано:

«И увидел Бог, что это хорошо».

Невидимый Бог-Отец явил миру зримого Бога-Сына Христа. И напомню – Христос сказал:

«Видевший меня, видел Отца».

Апостолы видели Христа. А были и те, кто не видел. Некоторые откровенно делали вид, что не видят Спасителя. Но Христос всех определил словами:

«Блаженны не видевшие и уверовавшие».

Известно первое изображение лика Христа в Римских катакомбах. Римские катакомбы появились в конце III века после Рождества Христова. Ясно, что художник рисовал Христа не с натуры. Как он рисовал Христа без натуры? Наверняка, он просто верил в того, кого писал. Вера! Делание иконы – дело живой веры. Пишущий Христа должен верить и видеть, что перед ним сам Христос. Я помню случайно услышанный мной диалог матери с маленькой пятилетней дочерью. Девочка, показав на паникадило, спросила:

– Мама, это что?

Мать ответила:

– Это – Христос.

Девочка опять спросила её, указав на горящие свечи на подсвечнике:

– А это?

И мать опять ответила:

– И это – Христос.

Девочка смотрела и, естественно, не видела самого Христа, но образно понимала, что Христос – всюду. Воистину, в наше время – «блаженны не видевшие и уверовавшие».

Я – не видевший и уверовавший. Я действительно воочию Христа не видел. И в тот миг ещё острее понял, что современная икона пишется только с помощью веры и с помощью Духа Святого. А ведь мне как раз и предстояло сделать достаточно крупный монументальный лик Иисуса в куполе храма. Делать копию с известных икон не хотелось. Потому что все равно выйдет хуже, но никогда лучше образца. Можно ли нарисовать лучше Андрея Рублёва или Леонардо да Винчи? Невозможно.

Я решил делать так, как Бог на душу положит. Дерзко, но точно.

Но Христос и сам призывал – дерзайте!

Мне предстояло сделать мозаику Спаса Вседержителя. Увидеть этот образ верованием своим. И сказать нелицемерно, что это – хорошо.

Для того, чтобы начать любое важное дело, мне всегда было важно испытать такое ощущение, что вот ты шагнул вперёд и пути к отступлению навсегда отрезаны. Мосты сожжены. Я в детстве занимался спортом в секции прыжков с трамплина. Был летающим лыжником и прыгал с малого трамплина. Заберешься на высоченную эстакаду этого трамплина. Пристегнёшь к ногам тяжелые лыжи. И всё – перед тобою только крутой скат, по которому ты безвозвратно понесешься к так называемому столу трамплина или к месту взлёта. Отступить уже нельзя. Это сродни предательству. Ощущение полёта – непередаваемо. Дорогого стоит это ощущение.

И вот я тоже взобрался по лесам, по лестнице под купол храма. Вспомнил, что высота была, примерно, равно той высоте трамплина, с которого я прыгал в детстве. Ощущение знакомое. Только прыгать мне надо было не вниз – а вверх, в глубину купола храма.

Первое, что надо было сделать – сделать «картон». «Картон» – это такой бумажный лист, на котором должна быть изображена мозаика в натуральную величину. В полусферической вогнутой окружности купола должен был уместиться этот картон с изображением образа Христа Вседержителя.

Каким он должен быть? Сначала я стал делать эскизы именно под мозаику – с акцентом на основные линии. При этом я не забыл назвать словом то, что начал рисовать. И это слово было – Христос. Рассчитал, что голова Христа вместе с нимбом должна быть высотой почти два метра.

Картон получился огромный. Я никогда раньше не делал такого. Тем более не делал для купола. Решил попробовать прикрепить его к куполу, к этому вогнутому потолку, чтобы оценить, как всё будет выглядеть. Хотя тут же в голове мелькнуло сомнение – а надо ли туда его прикреплять? Гигантский бумажный квадрат из белых листов ватмана неохотно при помощи скотча приклеивался к безразличному бетону купола. Зацепившись в одном месте, он тут же отрывался в другом. И не было такой силы, чтобы заставить его приклеиться полностью – сразу во всех местах. И однажды он, как верный, но беспомощный товарищ, шумно зашелестев, весь разом свалился с поверхности купола на бедную мою голову, накрыв меня всего огромным неуклюжим кулем. Это стало концом моего терпения и всего эксперимента.

И тогда я стал переносить рисунок с картона на бетонную поверхность купола, взяв на вооружение рисовальный уголь и рулетку. Тогда я полностью принял мысль о том, что во времена Византии художники не делали никаких картонов. Тогда не было такой бумаги как сегодня, и рисовали прямо на стене. Рулеток тоже не было, В сущности, мне не очень нравилась эта измерительная техника – антипод интуиции, когда измеряешь на глаз. Хотя потом оказалось, что надо было учитывать ещё и вогнутую (слава богу, полусферическую, а не сферическую, как пиала) поверхность купола. Ведь на картоне лик Христа был изображен на плоской поверхности, а не на вогнутой. И всё это надо было учитывать почти с математической точностью. Любая неточность на криволинейной поверхности вела за собой ошибки и искривлений самого лика.

Естественно, мне пришлось провести определенные расчеты, чтобы перевести язык плоской поверхности на язык вогнутой криволинейной площади. Трудно, но возможно. Главные исполнительские инструменты художника – глаза и руки. Пройти наощупь – пройти как бы без помощи глаз. В принципе, я ведь в прямом смысле с закрытыми глазами как бы наощупь нарисовал портрет отца Димитрия. Так что руки – это вторые глаза художника. Вывод – у художника, образно говоря, четыре глаза.