Византийская мозаика в Москве. Или исповедь художника

И эта его проза смотрится как отдельное произведение или теоретико-философский трактат о новом информационно-абстрактном искусстве. И в этой теории он проявил себя именно как экспериментатор нового явления. Хотя его визуальное искусство в виде супрематистских квадратов, окружностей, крестов и так далее без этой его теории само по себе ничего особенного не представляло. Все это было известно спокон веков. Эти геометрические мог бы нарисовать любой ребенок. Но у Малевича в соединении с его прозой они приобрели значимость шедевра. Здесь хочу добавить, что отец Димитрий уважительно отзывался о Малевиче как о художнике. И поэтому я по ходу в своей книге посвятил еще пару главок нашему знаменитому авангардисту.

Итак, Малевич написал свою прозу. Я же пишу прозу (все ту же «целенаправленную речь») о мозаике и не более. Прозу отдельную. И в этом заключена вся причинно-следственная связь всех моих писательских потуг. Хотя – «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся» (Тютчев). Так что не буду гадать. Скажу одно: сегодня – слово за словом, завтра – себе на книжку. Ведь то, что происходило ещё вчера, чаще всего предвосхищает наше будущее.

Слово об отце Димитрии

отец Димитрий Смирнов

Наше будущее в целом непредсказуемо. Однажды отца Димитрия на радио «Радонеж» спросили: «Можно ли предсказывать своё или чьё-нибудь будущее?» На что батюшка ответил, что он и сам запросто может предсказать будущее. И определил это одновременно как в шутку, так и всерьёз: «Будет то, что будет». Бывает так, что соглашаешься. А иногда – лучше бы не было. А вышло так, что буквально через год после завершения всех работ по украшению нашего крестильного храма митрофорный протоиерей Димитрий Смирнов отдал Богу свою душу. Это случилось 21 октября 2020 года. Отец Димитрий вдруг переболел коронавирусом, который резко и жестоко обострил все его ранее хронические болезни.

В последние дни его привозили уже в инвалидной колясочке. И он уже точно знал, что умрёт. Поэтому порой отвечал на телефонные звонки своим абсурдным юмором: «Новопреставленный раб Божий протоирей Димитрий на проводе». И такая смерть его, если не всё, то всё равно немало поменяла у меня как в сердце, так и в голове. Обычно бывает так, что сегодня мы делаем то, о чём думали вчера. А завтра будем делать то, о чём думали сегодня. Но порой бывает и по-другому. Бывает так, что сегодня мы начинаем думать совсем иначе, чем вчера. Смерть батюшки в прямом смысле поменяла ход моих мыслей.

Священники бывают разные. Многие не понимали отца Димитрия за его порой резкую нелицеприятность. Но ведь и Господь тоже нелицеприятен и даже более, чем наш батюшка. Каждому времени – свой священник. Отец Димитрий Смирнов, бесспорно, был человеком своего времени, или, точнее, был священником нашего времени. Многие, кто знал его, непроизвольно сравнивали его с былинным богатырём Ильёй Муромцем. Он и по телосложению действительно был довольно крупным. Но главное качество богатыря не в его весомом телосложении, а в силе личности.

А мне отец Димитрий напоминал священника с картины Карла Брюллова «Осада Пскова польским королём Стефаном Баторием в 1581 году». На картине все изображены вооружёнными мечами, копьями, а священник только с поднятым над головой крестом. Вера в Бога и в Божью помощь – вот главное оружие человека.

Я не берусь описывать личность отца Димитрия. Не смею писать о нем мемуары. Тем паче писать его житие. Но уважение и любовь к нему у меня проявлялись независимо от меня самого. Что, собственно, и нормально. Будь всё иначе, я бы не смог общаться с ним эти целых шестнадцать лет. В человеческой среде вечная нехватка на таких богатырских людей. Не случайно в сказаниях Руси былинных богатырей можно было по пальцам пересчитать. Не потому, что люди не хотели стать богатырями. Они просто этого не могли. Силёнок не хватало. А у отца Димитрия силёнка явно немалая была. В молодости он занимался боксом и даже был боксером-тяжеловесом. Боксером не стал, а тяжеловесом остался. В общем, немало деяний выполнил отец Димитрий за свою жизнь. Об этом говорит уже только то, что он смог усыновить пятьдесят детдомовских детей. И опять же под его началом был воздвигнут наш крестильный храм. Всё не перечислишь.

Поэтому мозаика, которую мне довелось делать в этом храме, была ещё и своеобразным разговором или диалогом с батюшкой об изобразительном искусстве. Ведь он закончил художественно-графический факультет педагогического института. Получил образование художника. Обладал огромной массой знаний и имел феноменальную память. И у нас порой завязывались диалоги в теме изобразительного искусства. Мозаику нельзя складывать по простецки, как поленницу дров. Хотя бы только потому, что дрова горят, а вот мозаика для этого не годится. Мозаика не горит. Её действительно надо чувствовать, как свой почерк. Чувствовать своими пальцами каждый стеклянный или натуральный камешек, из которых собирается мозаика.

Отец Димитрий так и говорил на проповеди, что мы понимаем только то, что чувствуем. Как ни странно об этом же говорил Константин Станиславский: «Понять значит почувствовать». И здесь еще раз уже с чувством напомню слова А. Грина из его повести «Бегущая по волнам»: «Не понимаю – значит, не существует!» Понимание – бесконечно, то есть за одной ступенью понимания появляется следующая ступень и так до бесконечности. Так каждая звезда во Вселенной – это новая звезда понимания этой Вселенной. Так же человек понимает или не понимает Бога. Понимает – Бог существует, не понимает – Бога нет.

Лично я потратил много сил для того, чтобы понять и искусство мозаики. Каждый камешек смальты в мозаике имел своё неповторимое понимание. Иначе все бессмысленно. Понимание искусства мозаики заставляло меня познавать и себя самого. Я перевернул и перепахал себя вдоль и поперек. И действительно всё складывалось так, что начав писать книгу о понимании мной мозаики как искусства, мне невольно пришлось перейти на познание самого себя. Все мои размышления в делании церковной мозаики и мысли об искусстве в целом – это результат диалогов с отцом Димитрием. Но главный его совет был о молитве. Молитва – это наша связь с Богом. Отец Димитрий в своё время сказал: «Когда мы умрём, мы пожалеем абсолютно обо всём, кроме молитвы».

Отец Димитрий так советовал мне: «Положишь камешек и добавь слова – «Господи, помилуй». Следующий положил и опять – «Господи, помилуй». Важный совет. Совет – произносить молитву. Но у меня получалось как бы всё наоборот. Сначала я говорил молитву: «Господи, помилуй». И уже после этих слов клал камешек. Так я всегда, прежде чем совершить или сделать рисунок, совершал его словом, то есть давал ему точное название, давал ему имя. Прежде шло слово, а потом уже появлялся рисунок. Это так. Совершающееся слово совершается в деле. Считать сколько раз повторишь «Господи, помилуй» – всё равно, что посчитать звёзды на небе. А камешки смальты действительно сверкали, как звёзды небесные. Сосчитать невозможно. Но всё-таки я эту краткую молитву повторять не забывал. Как слово скажешь, так и смальта ляжет – это уже мозаика. А как смальта ляжет, так и слово скажешь – это уже для книги. Я начал писать о мозаике, но невольно выходил на батюшку, как мореплаватель на маяк. Ведь он был настоятелем крестильного храма. Я часто повторял по его совету ту самую молитву: «Господи помилуй». Бог ждет этих слов и слышит их. Бог ждет всех.

Ларец для драгоценностей

Бог ждет всех. И не только ждет, но еще и призывает. А как? Не трудно догадаться как. Бог иногда попускает болезни. Не потому что таким образом наказывает грешников, а потому что мы сами так устроены. Человек биологически смертен и потому болеет. И чем сильнее болезнь, тем ближе Бог. Он призывает нас через болезнь задуматься, как жить дальше. И тогда мы действительно бежим. Бежим в больницу к врачу. Встаём в очередь. Но главный врач всегда – Господь. К нему очередей не бывает. Принимает одновременно всех. К нему первому и надо прибегать. Поэтому один монах так и сказал:

«Если Бог тебя сам призовет, то бегом побежишь».

Но я был призван не по болезни – по духу желания украсить храм мозаикой. Бог услышал мои молитвы. И я действительно не просто пошёл, а побежал. И таким образом вбежал в первый день моего труда в крестильном храме. Так мне было все интересно.

Крестильный храм изнутри и снаружи был ещё не оштукатурен и поэтому напоминал кирпичный колодец высотой или, точней, глубиной, примерно, в четыре этажа. Ещё я вдруг невольно сравнил его с пустым ларцом для драгоценностей. И каждая смальтина, каждый камешек для мозаики должны вкладываться в него, как бриллианты, самоцветы и жемчужины. Так что этот храм постепенно должен был стать буквально драгоценным.

Мозаика собирается на стене, а слова о ней собираются на странице в книге. И слова в книге тоже должны засиять как всё те же бриллианты, самоцветы и жемчужины. Желание запредельное. Но планка желаний должна быть всегда поднята до предела. А там – как Бог даст.

День первый

Мне этот своеобразный квадратный дворик внутри храма очень нравился. Оставалось, чтобы и сам я тоже понравился ему.

Я взял этюдник и вышел уже в церковный двор. Вышел просто так. Хотел храм порисовать. Заодно и подумать о новой большой работе. В это время на колокольне ударили в колокола. Сквозь призывный колокольный звон я вдруг услышал странно-звучное завыванье. Что бы это такое было? Недалеко от себя я увидел довольно крупную дворнягу. Она лежала на траве в позе сфинкса и подвывала или точней – подпевала колоколам. Это собачье соло под колокольный звон ни у кого не вызывало недоумения, кроме меня.

Собака действительно пела. Это было настоящее собачье творчество. Казалось, что она как бы по-собачьи молилась на своём собачьем языке. Потом я понял, что таким способом она выражала свою благодарность храму и его прихожанам за то, что её здесь кормили и не обижали.

Тут ко мне подошла какая-то женщина и спросила:

– Это вы у нас новый сантехник?

Я от этого вопроса слегка опешил.

– Нет-нет. Это наш художник, видишь у него этюдник, – поправил её проходивший мимо мужчина. Это был Николай Введенский. Иконописец или сторож по совместительству. Или наоборот – не суть.

– Ой! Простите. Я так подумала, потому что у нас во дворе с таким же этюдником сантехник ходит. Ему удобно в нём свои инструменты таскать.

Меня такой казус не возмутил. В конце концов, и сантехник может быть художником в душе. Как говорится – хоть горшком назови, только в печь не сажай. Я не стал продолжать свой пленэр и вернулся в храм. Стал его рассматривать изнутри. В нем еще не были вставлены ни оконные рамы, ни дверные проёмы. Всё как бы замерло и одновременно – всё было только в самом начале.

Маленькое отступление

В самом начале хочу сделать отступление, чтобы высказаться о теме, которая вызрела уже в самом конце – на завершающем этапе делания мной мозаик в крестильном храме. Это тема здоровья. Не хочу сказать, что я подорвал своё здоровье, пока сделал всю мозаику. Но всё же… всё же.

Храм не рассчитан на то, чтобы в нем круглосуточно находились люди. И наш еще недостроенный храм тем более этим условиям не соответствовал. Большие окна в нем были только в шее храмового барабана (на нее крепился купол). Малюсенькие окна в стенах по замыслу архитектора были в прямом смысле больше похожи на квадратные бойницы, чем на обычные окна. Из-за этого в храме стоял полусумрак как в каземате. Внизу на уровне полов по всему внутреннему периметру храма проходила специальная кирпичная канавка для дренажа, в которой первые девять лет постоянно стояла вода. Но воду из дренажной канавки я всё-таки ведрами за пределы храма выносил. И правильно делал. Но всё равно во внутреннем воздушном пространстве стоял запах затхлой сырости. Я распечатал закрытое окно условного небольшого чердачка под наклонной храмовой крышей. И сырой воздух туда потихоньку уходил. В зимнюю пору это чердачное окно приходилось снова запечатывать. А летом я вновь его открывал, в том числе и все створки маленьких окон-бойниц на втором этаже. Позже староста прислал строителей, и они изолировали фундамент храма по всему наружному периметру.

Но все равно условия для работы были не как в доме отдыха. Полутьма и влажность незаметно делали свое не самое лучшее дело. А я проводил в работе от восьми до десяти часов каждый день.

Но это ещё ничего. Скажу, что мне «повезло» – за время своего деяния в храме у меня созрела раковая опухоль почки. Но ее вовремя успели удалить. Она невинно находилась ещё в зародыше, в состоянии нераскрывшейся капсуловидной формы, то есть метастазы еще не начались. Но здоровья после операции у меня поубавилось. А солнечного света в храм ведрами наносить невозможно. Солнца же мне, как немаловажного витамина D, на протяжении всего трудового периода действительно не хватало. Два мощных осветительных прибора внутри храма присутствия солнечного света мне не заменяли.

Для чего я это говорю? Не для того чтобы показать себя героем терпения – дескать, преодолевал трудности. Но для строек и монументальных работ в храмах – это нормальные условия. Я делюсь собственным опытом для того, что если кому-то вдруг однажды придется каким-то образом оказаться в таких художественных мастерских, то надо сделать всё, чтобы улучшить условия. Бог дал здоровье тебе и никто, кроме тебя, о нём не позаботится.

Но вернусь к тому, как я впервые вошел в еще неоштукатуренный свежекирпичный храм. Входные двери еще не были поставлены. И поэтому проход через эти дверные проёмы был сквозной или сквозняковый – как это и бывает на незаконченных стройках. Зайти мог любой без всякого предупреждения.

Первые искушения

Без всякого предупреждения примерно через час моего первого трудового дня в крестильном храме передо мной предстал крепкий мужичина. Он как раз зашел в тот самый сквозной дверной проём. Любопытство – двигатель познания. Был он скромный и ненавязчивый такой. Поинтересовался, что здесь делается. Я пояснил – строится крестильный храм. И тут незнакомец вдруг стал осуждать настоятеля храма: " Советую тебе оставить работу у отца Димитрия, потому что он нехороший человек. Он, это, как его… Он – церковный олигарх».

«Ну, началось. Ты ещё не приступил к работе, а искушение уже дружески постучало тебя по мозгам. Как говорил приснопамятный Черномырдин – никогда не было, и вот опять», – подумал я и сказал:

– Ну, ты для начала хоть бы представился, может ты провокатор. А потом – что значит священник-олигарх? Отец Димитрий усыновил пятьдесят детдомовских детей. Воспитывает их – два детских дома есть, учит – гимназия двухэтажная имеется, и еще обеспечивает их – после совершеннолетия приобретает для них квартиры… А ты кто?

Искуситель ответил:

– Мы – инглиисты. Я – мистик.

Но я о таких братцах никогда не слыхивал. Мистика – это когда ты чего-то не понимаешь. А мистик – это тот, кто может сделать так, что ты ничего и не поймёшь, потому что он и сам не ведает, что творит. И от того наверное считает себя на порядок умнее других. Слава богу, инглиист-нигилист ушел. Уже позже я прочел об основателе Инглии по фамилии Хиневич. Да, этот Хиневич однако нахимичил – зайдешь и заблудишься.

Но потом появился беспоповец. Пришёл так, словно мне его специально подослали, как подослали и предшествовавшего инглииста. Ну, случайного ничего просто так не бывает. Проверка на вшивость всегда наступает неожиданно. И беспоповец тоже стал убеждать меня, что отец Димитрий нехороший человек. Потом ещё кто-то приходил. Зачем? Потом еще… Прямо как из рога изобилия. И все с некорректными темами осуждения настоятеля. Прямо как с цепи сорвались. Но на самом деле эти люди, как проповедовал отец Димитрий, спрыгнули за борт корабля Спасения во время девятибалльного шторма. А попробуйте во время такого шторма вернуться обратно на корабль. Без божьей помощи практически невозможно.

Только я успокоился, как тут же, как из-под земли, появился ещё один персонаж. Умный. И он вдруг заявил:

– Вера в Бога – это когнитивная ошибка. И ещё вера – это преступление против разума. Я в то чего не знаю – не верю. Но изучаю и познаю это. Анализирую. Если бы бог был, то его давно обнаружили бы. Я не могу и не хочу верить в то, чего нет.

Я слушал его и никак не мог понять – почему здесь появился этот атеист или гностик. Я только и смог сказать:

– Вообще-то, Христос не называл веру преступлением против разума. Он называл верующих блаженными:

«Блаженны невидевшие и уверовавшие».

А ты веришь в то, что когда ты умрёшь, от тебя останется только горсточка праха?

– Я и в это не верю. Еще раз повторю, вера – это преступление против разума. Я знаю, что после смерти аналитически от меня останется тлен и прах.

После этих его слов я стал сожалеть, что с ним заговорил на такую бездоказательную тему. Но процесс, как говорится, пошёл:

– Выходит, твоя вера – это знания?

– Нет, я не верю – я анализирую.

– Но твой научный анализ – это не истина в последней инстанции. Всё проанализировать человеческому мозгу невозможно. Мысль или идея о Боге это не наша личная мысль. Ещё древнегреческий философ догадался, что идея как сущность может существовать сама по себе, и ей абсолютно всё равно доказано её существование или нет хотя бы потому, что доказать это невозможно. Орёл парит в небесах, и ему безразлично умеем ли мы сами летать. Так и Богу не нужны наши доказательства о Его существовании. Это нужно нам. Человеку важно, что он не умрёт. Нам важно, что Бог спасёт нас.

Мой оппонент возразил:

– Мне это не нужно. Я не верю. Мне важнее знать. Разум создан не для веры. Он создан для знаний и анализа. И я знаю, что после смерти от меня останется только прах.

– А я верю, что после тебя останется не прах, а мокрое место, – вдруг ответил ему я.

Исходя из тактики так называемого «чёрного оппонента», дальнейшее обсуждение бессмысленно. Мой собеседник явно не ожидал такого хода. Как-то вдруг резво развернулся и пошёл вон. И правильно поступил. В споре истина не рождается. Нелепо в ступе воду толочь. Здесь можно еще раз вспомнить подходящий афоризм Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

Вот такая убойная обойма разнокалиберных людей досталась мне в первый день. Слишком много впечатлений за один раз. Я ещё даже не приступил к работе, а у меня уже начались искушения. Но старцы говорят, что если есть искушения, то дело делается хорошее. Я даже невольно почувствовал себя не просто званым, а прямо таким почти избранным. Но не стал обольщаться. Это всего-то случайные мысли. Как пришли – так пропали. Я тогда понял точно: мне здесь возгордиться не дадут ни свои, и ни чужие, а враги – и подавно.

Да и отец Димитрий, видимо для того, чтобы во мне вдруг не взыграла гордынька, как-то пошутил:" Леонардо умер, Микеланджело умер, один Голышев остался».

Я сначала очень покраснел, потом побледнел. Хорошо, что еще не посинел. И только потом рассмеялся. Ведь на самом деле в этих словах слышалась определённая похвала мне, но доведенная всё до того же логического абсурда. Но я пришёл трудиться, а не гордиться.

Вот так начался мой первый день – я увидел свежие кирпичные стены крестильного храма.

ЛИНИЯ КРАСОТЫ

Бога и человека соединяет только линия красоты

Кирпичные стены крестильного храма вдруг стали напоминать мне ещё об одной пещере из потаенных мест горного Крыма. Крым – это сплошная красота без пауз. В том числе и его пещеры. И я тут же не преминул согласиться с возникшей в моей голове аллюзией в том, что первый пещерный художник, который впервые стал разрисовывать стены пещеры, по всей вероятности был гением. Этот человек вдруг смог заняться творчеством. Дерзнул творить нечто новое чего до этого никогда и нигде не существовало. Что сделал этот первобытный художник? Помимо того, что он научился делать разные украшения и магические безделушки, он дерзновенно процарапал первую художественную линию на стенах пещеры. Нематериальная невещественная мысль человека воплотилась в начертании материальной по существу линии. И вот эта первая вселенская линия, проведенная первобытным человеком в пещере, стала прообразом первого рисунка. Она суть линия искусства, сравнимая с полётом Гагарина в космос. И здесь надо напомнить, что Христос не случайно тоже родился в пещере, превращённой в хлев.

Пикассо, увидев пещерные рисунки, был удивлён их естественным совершенством. Но что же он подразумевал под совершенством? Пикассо относится к тем знаменитым художникам, которые смогли с помощью этой линии красоты передать свою личную красоту. Смогли найти свой почерк или свою совершенную линию или линии на полотне, по которым их безошибочно узнают зрители. Видят сразу то, что вот это написал Пикассо, а это изобразил Врубель и так далее или Андрей Рублев с Феофаном Греком. Это мастера, которые смогли показать своё «Я». Бог дал. Не все художники смогли подняться до такого уровня. Дальше идут различные направления и стили. Стиль иконы все знают. Но главное все-таки не это.

О главном тот же Пикассо сказал: «Если картина обладает большой силой воздействия, то это происходит потому, что в ней есть дух божий». То есть первая линия человека – это, прежде всего, и есть новое видимое проявление невидимого духа Божия. Бога и человека соединяет только линия красоты.

Ещё есть и другие линии. Есть такая морская рыбка, которая своими плавниками вырывает в донном песке орнамент в период нереста. Я видел фильм о том, как рисуют дрессированные слоны и одна свинья. Но я бы назвал такие животные линии, которые они проводили, не столько линиями красоты, а сколько линиями дрессировки-кормежки и линиями размножения. Ясно, что любому художнику не стоит большого труда сотворить такую линию.

Хотя всё-таки и линия красоты – это тоже пища, но не простая, а уже духовная. Так куриное яичко бывает не простое, а золотое. А духовная красота – это возможность оправдаться перед Богом. И эта линия суть линия Любви. Ибо она дана человеку Богом. Линия путеводная. И посему ведет она в Царство Божие. Все остальные линии к ней сами собой приложатся.

Линия красоты всегда нова. Сколько бы ты раз не проводил эту линию, она каждый раз новая, то есть каждый раз изменяется. Так лик Христа, который никак не смог срисовать художник, посланный царем Авгарём, потому что этот лик постоянно изменялся. Божественная сверхъестественная линия лица Иисуса была неуловима для художника. Постоянно становилась новой. Христос так и говорил: «Только я нов».

Он и был именно Новым Адамом. И я тоже старался творить только новое, но на основе традиций искусства древней Византии. В частности на основе старинных мозаик Равенны, добавляя понимание древнерусской иконной живописи. Это была не просто комбинаторика. Это был диалог с искусством прошлого. Искусство иконы всегда антологично. То есть, ориентируясь на прошлое или на старое, ты творишь новое. И на основе этого диалога рождалось нечто такое, чего до этого не было в искусстве. Творец – это тот, кто творит новое, небывалое. И это то, что постоянно меняется. Так менялся лик Христа перед глазами художника, которого царь Авгарь послал для того, чтобы тот нарисовал портрет Спасителя. Так создавались так называемые фаюмские реалистические портреты, на которых изображались лица современников Христа. И это было вполне знаменательно. Ведь фаюмские портреты рисовались не для современных тщеславных выставок и музеев. Это не было и подобием селфи. Тогда ещё существовали древнеегипетские верования. Фаюмские портреты – это погребальные портреты. И эти портреты предназначались для встречи смерти. И их вкладывали в погребальную ткань.

Художник Царя Авгаря не смог изобразить лик Христа. И Христос сам изобразил свой лик на убрусе или полотенце. Тем самым как бы поддержав уходящую погребальную египетскую традицию, заменив ее своим ладом. Христос не перечеркнул старое, а как бы переиначил суть портрета. Потом он повторил это на погребальной плащанице, в которую было завернуто его мертволепное распятое тело для погребения в склепе. На этой плащанице чудодейственным образом отпечаталось всё его тело в полный рост.