Свет смерти

– Пойдём, – 12-й махнул рукой. – Тихо. Не бегом. Слушаем.

Мы двинулись вдоль стены. Шаг, ещё шаг. Где-то впереди, за поворотом, слышались голоса – несколько мальчишек, видно, тоже решили держаться вместе. Они переговаривались, перекликались, и от этого шума у меня внутри всё сжималось. Не кричите, дураки. Он же услышит.

Он услышал.

Мы завернули за угол и увидели это.

Метрах в тридцати от нас, на открытом пространстве между стен, стоял Зверь.

Я никогда не видел таких тварей. Даже в страшных сказках бабки Фёклы не было ничего подобного. Ростом с доброго медведя, но длинный, приземистый, на коротких, но мощных лапах. Шерсть – бурая, свалявшаяся, в тёмных подтёках. Морда – плоская, широкая, с огромной пастью, полной жёлтых клыков. И глаза. Глаза были маленькие, красные, и в них не было ни злобы, ни ярости – только голод. Бесконечный, ненасытный голод.

Он уже нашёл себе добычу.

Четверо. Они бежали вместе, сбившись в кучу, как бараны. Наверное, думали, что вместе легче. Глупые. Зверь не боится толпы.

Первого он достал лапой. Просто махнул, даже не глядя. Когти – чёрные, загнутые, длиной с мой палец – вспороли мальчишке живот от горла до паха. Тот даже закричать не успел. Только рот открыл, а оттуда вместо крика хлынула кровь – густая, тёмная, кипятком. Он упал, и внутренности его вывалились на песок, дымясь в холодном воздухе.

Второй попытался бежать. Зверь не погнался – просто прыгнул. Тяжёлая туша накрыла мальчишку, прижала к земле. Пасть сомкнулась на голове – хруст, как от раздавленного ореха, и голова исчезла. Тело ещё дёргалось, когда Зверь отшвырнул его в сторону и повернулся к остальным.

Третий и четвёртый замерли, прижавшись друг к другу. У одного, мелкого, цифра «15» на груди вся промокла от слёз. Он выл в голос, тонко, по-щенячьи. Второй, постарше, пытался отбиваться – кулаками, ногами, чем придётся.

Зверь не торопился. Он подошёл к ним медленно, смакуя. Потом ударил. Просто ткнул мордой, и мальчишка с цифрой отлетел к стене, сломанной куклой. Тело ударилось о камень, хрустнуло, сползло на песок, оставляя на стене мокрый кровавый след.

Остался только маленький, пятнадцатый.

Зверь смотрел на него. Мальчишка смотрел на Зверя. Руки его тряслись, ноги подкосились, он упал на колени и закрыл лицо ладонями. Наверное, думал, что так легче. Не видеть.

Зверь наклонился, взял его голову в пасть – аккуратно, почти нежно. И сжал.

Хруст был такой, что у меня подогнулись колени. Я видел, как между клыков брызнуло – красное, белое, серое. И как тело, обезглавленное, ещё стояло на коленях мгновение, прежде чем завалиться набок.

– Бежим, – голос 12-го вырвал меня из оцепенения. – Бежим, пока он жрёт!

– Он не жрёт, – сказал я вдруг. Сам не знаю, зачем. – Он просто убивает. Смотри.

Зверь действительно не ел. Он перешагнул через тела и двинулся дальше, туда, откуда доносились крики. Ему не нужна была еда. Ему нужна была смерть.

– Бежим! – 12-й рванул с места, увлекая нас за собой.

Мы побежали.

Четыре минуты. Пять. Шесть.

Мы бежали, не разбирая дороги, петляя между стен, спотыкаясь о камни. Где-то сзади опустился второй ряд стен – скрежет прокатился по арене, и я понял, что времени осталось всё меньше.

Трупы попадались на каждом шагу.

Вот мальчишка с цифрой «7» – он лежит ничком, и из спины у него торчит острый камень. Сам наткнулся, в панике, глупая смерть.

Вот двое – «4» и «11» – лежат в обнимку, точно братья. У одного горло разорвано так, что голова держится на одной коже. У второго грудь вспорота, и видно, как белеют рёбра в глубине раны.

Вот «19» – он сидит, прислонившись к стене, и смотрит на нас мёртвыми глазами. Руки его сложены на груди, как у покойника. Может, сам сел, когда понял, что не убежать. Может, его так оставили.

Кровь была везде. Она заливала песок, стекала по стенам, пахла железом и чем-то ещё, сладким, тошнотворным. Я наступил в лужу, и нога моя противно чвакнула, оставляя кровавый след.

3-го вырвало снова. Он уже не мог бежать – плёлся, держась за стену, белый как мел.

12-й оглянулся, выругался, подхватил его под руку.

– Держись, падаль. Осталось немного.

Я не знал, откуда он знает, сколько осталось. Но он знал. Он всё знал.

Скрежет.

Третий ряд стен ушёл вниз. Арена открылась полностью. Мы стояли в дальнем углу, прижимаясь к каменной ограде, и видели всё.

В центре арены, шагах в пятидесяти от нас, Зверь добивал последних.

Их оставалось четверо. Они бежали по открытому пространству, но Зверь был быстрее. Он настиг одного, сбил с ног, прижал лапой. Мальчишка бился, кричал, но пасть уже смыкалась на его голове.

Второй споткнулся, упал, попытался ползти. Зверь не обратил на него внимания – рванул за двумя другими. Те бежали, держась за руки, точно это могло им помочь. Зверь догнал, ударил сразу обоих – они разлетелись в разные стороны, как кегли.

Один остался лежать. Второй попытался встать, но нога его была сломана, и он только дёргался на песке, оставляя кровавые полосы.

Зверь вернулся к тому, что полз. Недолго думая, наступил ему на спину лапой. Хруст позвонков я услышал даже отсюда.

Потом добил сломанного.

Потом того, кто лежал без движения – на всякий случай, для верности.

– Сколько нас? – спросил я.

12-й огляделся.

– Мы трое. Вон тот, у стены, – он кивнул. Я увидел мальчишку с цифрой «6», прижавшегося к камням в другом конце арены. – Ещё двое, там, – он указал на противоположную сторону. – И там один. Шестеро. Шестеро осталось.

– Сколько времени? – спросил 3-й, заикаясь.

– Минута. Меньше.

Зверь повернул голову. Он нас заметил.

Он не побежал сразу. Он пошёл. Медленно, вразвалочку, как кот, который знает, что мышь никуда не денется. Кровь капала с его морды, оставляя на песке тёмный след.

– Бежим, – сказал 12-й. – В разные стороны.

Мы рванули.

Я бежал, не чувствуя ног. Воздух рвал лёгкие, сердце колотилось где-то в ушах, перед глазами плыли красные круги. Сзади слышался топот – это Зверь наконец побежал. Он был быстрее. Намного быстрее.

Я оглянулся на бегу и увидел.

Зверь мчался прямо на нас. На троих. Расстояние таяло с каждым мгновением. Ещё секунда – и он настигнет.

И тут 12-й сделал это.

Он резко остановился, развернулся и со всей силы ударил 3-го кулаком в солнечное сплетение. Тот охнул, сложился пополам и рухнул на песок.

– Ты что?! – закричал я.

12-й уже бежал дальше, в сторону. Зверь, увидев упавшую жертву, затормозил, развернулся и пошёл к 3-му.

– За что? – крикнул 3-й, глядя на него снизу вверх. В глазах его была такая боль, такая обида, что у меня сердце разорвалось бы, если бы было время. – За что?!

12-й не ответил. Он бежал.

А я понял.

Это был расчёт. Гнусный, циничный расчёт. Зверю всё равно, кого убивать. Главное – чтобы он убивал кого-то, пока не кончится время. И 12-й принёс 3-го в жертву, чтобы выиграть эти последние секунды.

Я рванул в другую сторону, подальше от них, подальше от этого ужаса. Сзади раздался крик – короткий, захлебнувшийся. Потом хруст. Потом тишина.

Я бежал, не оглядываясь.

Гонг.

Гул металла прокатился над ареной, и в то же мгновение из-под земли, из невидимых щелей, взметнулись решётки, отгораживая Зверя от нас. Он ударился в прутья мордой, зарычал, но решётки держали крепко.

Всё кончилось.

Я упал на колени и меня вырвало. Прямо на песок, на котором ещё не высохла кровь.

Их осталось четверо. Я, 12-й, 6-й и ещё один парнишка с цифрой «14», который выполз из какого-то угла, весь в чужой крови, но живой.

Нас вывели с арены тем же путём, каким привели. В подвале нас ждал толстяк. Он улыбался во весь рот, потирал жирные руки.

– Ну что, мальчики, – сказал он. – Поздравляю. Вы выжили. Шестнадцать золотых на четверых. По четыре каждому.

Он кинул на стол монеты. Я смотрел на них и не мог пошевелиться. Четыре золотых. Целое состояние. То, ради чего я сюда пришёл.

12-й спокойно взял свою долю, ссыпал в карман. Потом повернулся ко мне. Взгляд у него был пустой, равнодушный.

– Зачем? – спросил я. Голос мой прозвучал хрипло, чуть слышно.

– Что – зачем? – он усмехнулся.

– Зачем ты его… 3-го?

12-й пожал плечами.

– Мы бы все сдохли. Все четверо. А так – четверо выжило. Он умер, зато мы живы. Арифметика, парень.

– Это не арифметика, – сказал я. – Это…

Я не нашёл слова.

– Это жизнь, – закончил за меня 12-й. – Ты здесь новенький, я вижу. Не в первой, что ли? Ну так запомни: на арене каждый сам за себя. Он бы тоже не постеснялся, если б мог.

Я посмотрел на монеты в своей руке. Четыре золотых. Тяжёлые, жёлтые, с оттиснутым гербом. Цена крови. Цена жизни. Цена того, что я позволил этому случиться.

– Если бы не он, ты бы тоже сдох, – сказал 12-й, направляясь к выходу. – Так что не бери в голову. Радуйся, что живой.

Он ушёл. 6-й и 14-й тоже забрали монеты и ушли, не глядя друг на друга.

А я остался стоять, сжимая в руке золото, и смотрел на дверь, за которой скрылся 12-й.

Он был прав. Если бы не он, я бы умер. Он спас мне жизнь, принеся в жертву другого. И от этого правда была ещё горше.

Я вышел на улицу. Ночь стояла тёмная, безлунная. Где-то вдали лаяли собаки, пьяные голоса пели песни. Город жил своей жизнью, не зная и не желая знать о том, что произошло сегодня в подвалах.

Я сунул золотые в карман и пошёл прочь.

Четыре золотых.

Цена моей жизни.

Цена смерти того мальчишки с цифрой «3», который сидел рядом со мной в подвале и говорил: «Ты точно не уйдёшь отсюда живым».

Я ушёл. А он остался там, на песке, с размозжённой головой.

И ночь приняла меня в свои объятия, холодная и равнодушная, как та тварь на арене.

Глава 9. Пепел

Четыре золотых жгли карман.

Я чувствовал их тяжесть при каждом шаге, при каждом движении. Они были тёплыми, точно хранили тепло той крови, которой были оплачены. Но я гнал эти мысли прочь. Что сделано, то сделано. Мёртвым не поможешь, а живым – надо жить.

Наутро после арены я пошёл на базар. Купил одежду – небогатую, но чистую, в какой ходят горожане среднего достатка: суконные штаны, льняную рубаху, добротные башмаки вместо моих развалившихся опорок. Потом постригся у цирюльника, умылся, привёл себя в порядок. В зеркале на меня глядел другой человек – не тот оборванный, затравленный парень, что три месяца мыкался по баракам. Но глаза остались те же. Пустые.

Академия встретила меня воротами из кованого железа и стражником с рожей, не обещавшей ничего хорошего.

– Тебе чего? – спросил он, окидывая меня взглядом. Одет я был прилично, но стражник сразу определил: нездешний, не из благородных.

– Хочу узнать насчёт поступления, – сказал я как можно твёрже.

– Поступления? – он хмыкнул. – Ты? В академию?

– Да.

Он оглянулся на будку, откуда выглядывал второй стражник. Переглянулись. Потом первый сказал:

– Обожди. Схожу спрошу.

Я ждал долго. Солнце поднялось выше, потом начало клониться к закату. Ноги затекли, но я стоял. Наконец стражник вернулся с каким-то человеком в длинном плаще и с цепью на шее – видно, из учёных.

– Ты кто таков? – спросил учёный, разглядывая меня сквозь очки. Говорил он свысока, растягивая слова.

– Свет. Из баронства фон Рутгара. Хочу учиться.

– Учиться? – он усмехнулся. – Читать-писать умеешь?

– Умею. Меня учитель обучал.

– Да ну? И кто же такой добрый?

Я назвал имя. Он пожал плечами – не слыхал. Потом спросил ещё о чём-то, о родителях, о знатности, о деньгах. Я отвечал коротко, глотая обиду.

– Вольные слушатели, – сказал он наконец, – платят десять золотых в год. За право посещать лекции и пользоваться библиотекой. Без права на экзамены и диплом, разумеется. Есть у тебя десять золотых?

У меня было три с половиной. Четыре с арены минус то, что потратил на одежду и стрижку.

– Нет, – сказал я.

– Тогда о чём речь? – учёный развёл руками. – Ступай, молодой человек. И не загораживай проход.

Он ушёл. Стражник задвинул тяжёлый засов. Я остался стоять у ворот, глядя на герб академии – раскрытую книгу и факел над ней. Факел знаний, до которого мне было как до неба.

Библиотека оказалась платной.

Я узнал об этом случайно, когда после неудачи с академией просто пошёл бродить по городу и наткнулся на старое здание с вывеской «Книгохранилище имени святой Ольги». Вход для неучащихся – десять серебряных.

Десять серебряных – это почти золотой. Дорого. Очень дорого. Но у меня были деньги, и я понимал: другой возможности прикоснуться к знаниям у меня не будет.

Я заплатил за неделю.

Библиотека оказалась огромной. Высоченные стеллажи уходили под самый потолок, пахло старыми книгами, пылью и воском. Библиотекарь – древний старик с лицом, похожим на печёное яблоко – взглянул на меня с подозрением, но билет выписал.

– Бери что хочешь. Только не порть. И не выноси. У меня память хорошая.

Я взял.

Первую книгу я выбрал по обложке – она была красивая, с тиснёным золотом переплётом. Внутри оказались стихи. Любовные стихи. Я читал и не понимал половины, но от этого они казались ещё прекраснее.

Потом я брал всё подряд. Географические описания дальних стран, где люди ходят вниз головой и где реки текут из золота. Исторические хроники королей, что правили сотни лет назад. Трактаты о политике, из которых я понимал только то, что все друг друга ненавидят и хотят обмануть. Книги по естественной истории, где рассказывалось о зверях, каких я в жизни не видал.

Я читал запоем. Сидел в библиотеке с утра до вечера, пока не прогоняли. Пытался запомнить каждую страницу, каждую строчку, каждую букву. Мозг кипел, мысли путались, но я не мог остановиться. Это было как голод – только вместо еды я поглощал слова.

Системы не было. Я брал то, что нравилось глазу, то, что казалось важным. Романы соседствовали с военными уставами, географические карты – с житиями святых. Я проглатывал всё подряд, надеясь, что это когда-нибудь пригодится. Что из этого хаоса сложится знание.

На седьмой день я дочитывал книгу о звёздах и их влиянии на судьбы людей, когда чья-то рука легла мне на плечо.

– Свет? – спросил голос.

Я поднял голову. Передо мной стоял он. Савелий. Тот самый мужик, что нашёл меня на дороге много лет назад. Он сильно изменился – постарел, сгорбился, лицо изрезали глубокие морщины. Одет бедно, хуже, чем тогда. Глаза красные, воспалённые.

– Савелий? – я встал, не веря своим глазам. – Ты… как ты меня нашёл?

– Долго искал, – сказал он хрипло. – По всему городу. Спрашивал, где тут парнишка из наших краёв объявлялся. Мне про тебя на базаре рассказали, что ходит тут один, в библиотеку. Я уж думал, не найду.

Сердце моё сжалось нехорошим предчувствием.

– Что случилось? – спросил я. – Дома что?

Савелий опустил глаза. Помолчал. Потом поднял на меня взгляд, и я увидел в нём такое, от чего внутри всё оборвалось.

– Мельник твой… Игнат… занемог сильно. Совсем плох. Послал меня тебя искать. Сказал: найди Света, скажи, чтоб ехал. Проститься, может. Пока не поздно.

Книга выпала из моих рук.

Я не помнил, как выбежал из библиотеки. Как искал обоз, идущий в нашу сторону. Как договаривался с возницей, отдав последние серебряные. Как трясся на телеге двое суток, глядя в одну точку и ничего не видя вокруг.

В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: успеть. Только успеть.

Я не знал, сколько времени. Дорога тянулась бесконечно. Ночь сменялась днём, день – ночью. А я всё смотрел вперёд и молился тем богам, в которых никогда не верил, только бы успеть.

Когда телега въехала в деревню, была уже глухая ночь.

Я спрыгнул, не дожидаясь, пока возница остановит лошадей, и побежал. Мимо изб, мимо пруда, мимо старой ветлы. К мельнице. К дому.

И остановился как вкопанный.

Лампа не горела.

Тот самый фонарь, что Игнат зажигал каждую ночь семнадцать лет, надеясь, что вернётся сын, – он был пуст. Тёмный. Мёртвый.

У меня подкосились ноги. Я упал на колени прямо в грязь и завыл. Как зверь. Как тот мальчишка на арене, когда понял, что сейчас умрёт. Потому что я понял: не успел. Опоздал.

Слёзы хлынули сами, я не мог их остановить. Они текли по лицу, смешивались с грязью, падали на землю. Я не плакал с самого детства. С той самой пыльной дороги, с которой началась моя жизнь. А теперь плакал, уткнувшись лицом в мокрую траву, и выл, и не мог остановиться.

– Свет… – голос Агафьи донёсся откуда-то издалека. – Свет, сыночек…

Я поднял голову. Она стояла на пороге, в тёмном платке, сгорбленная, маленькая, и смотрела на меня. Лицо у неё было спокойное. Только глаза – красные, опухшие.

– Опоздал я, мать, – сказал я, и голос мой был чужой. – Опоздал.

– Заходи, – сказала она тихо. – Заходи, сынок. Помяни отца.

В избе было пусто.

Я сидел за столом, на котором стояла тарелка с кутьёй и горела свеча. Смотрел на образ в углу, под которым всегда сидел Игнат, и не мог поверить, что его больше нет.

– Вчера схоронили, – говорила Агафья, помешивая в печи. – Ты уж прости, Свет. Долго ждать не могли. Лето, жара, тело… ну, ты понимаешь.

Я кивнул. Понимал.

– Как это случилось?

– Сердце, – вздохнула она. – Давно уж болело, ты ж знаешь. А тут как ты уехал, он всё переживал. То ли за тебя боялся, то ли ещё что. А неделю назад упал прямо во дворе. Я выбежала, а он уж не дышит. – Она перекрестилась. – Легко ушёл. Хоть за то спасибо.

Я молчал. Смотрел на свои руки. На них не было крови 3-го. Но было что-то другое. Тяжёлое. Неподъёмное.

– Прости меня, мать, – сказал я вдруг. – Это я во всём виноват. Уехал, бросил вас…

– Глупости не говори, – оборвала она резко. – Не твоя вина. Судьба. Бог дал, Бог взял. А ты живи. Для того и ездил, чтоб жить по-человечески.

Я достал из-за пазухи мешочек с остатками денег. Три золотых и немного серебра.

– Возьми, мать. Здесь почти всё, что у меня было. Тебе на жизнь.

– Что ты, Свет! – всплеснула она руками. – Себе оставь! Ты ж в город ехал, учиться хотел…

– Не надо уже, – перебил я. – Не выйдет из меня учёного. А ты одна осталась. Возьми. Мне легче будет.

Она долго смотрела на меня, потом взяла мешочек дрожащими руками. Спрятала за пазуху.

– Спасибо, сынок, – сказала тихо. – Спасибо.

Я пробыл в деревне три дня.

Ходил на могилу. Игната похоронили на деревенском кладбище, под старой берёзой. Крест простой, деревянный, с табличкой, на которой коряво вырезано имя. Я стоял над ним и не мог сказать ни слова. Что говорить? Прости, что не застал? Прости, что уехал? Прости, что был тебе не родным сыном?

Он сам меня сыном называл. Все эти годы. И я только сейчас понял, как много это значило.

На третий день я пошёл к Агафье.

– Мать, – сказал я. – Я уезжаю.

– Куда? – она подняла на меня глаза.

– В солдаты пойду. Наниматься. Деньги нужны, а где их ещё взять, кроме как на войне?

Она перекрестилась.

– Опомнись, Свет! Война – это смерть. Там убивают.

– А здесь не убивают? – усмехнулся я горько. – Здесь, мать, тоже убивают. Только медленнее. И подлее.

Она долго молчала. Потом встала, подошла, обняла меня. Я чувствовал, как дрожат её старые руки.

– Возвращайся, – сказала она шёпотом. – Ты у меня один остался. Возвращайся, слышишь?

Я не ответил. Просто обнял её в ответ и вышел.

У калитки оглянулся. Лампа на шесте так и висела – пустая, тёмная. Зажигать её теперь некому.

Я пошёл по дороге прочь от деревни. Туда, где начиналась большая дорога. Туда, где ждала война.

И не оглядывался больше.

Глава 10. Солдатская кость

Дорога до границы заняла пять дней.

Я ехал на перекладных: то с купцом, везущим соль, то с бродячим сапожником, то с каким-то подозрительным типом, который всю дорогу молчал и только косил на меня глазом. Ночевал в придорожных сёлах, работая за хлеб и угол. Деньги кончились быстро, и к концу пути я представлял собой жалкое зрелище – оборванный, грязный, с ввалившимися щеками.

Но я дошёл.

Крепость называлась Каменный Брод. Она стояла на высоком берегу реки, разделяющей два королевства: наше, Белозёрское, и враждебное – Дрэговское. Река эта, быстрая и холодная, звалась Студёной. Говорили, что по ночам с того берега доносятся волчьи завывания, но волки там были не самые страшные.

Сама крепость громоздилась на скале – серые стены, сложенные из дикого камня, башни по углам, узкие бойницы. Внизу, под стенами, ютился посад – десяток покосившихся изб, кузница, пара лавок. Всё это жило одной жизнью с крепостью, дышало войной, ждало её.

Я вошёл в ворота, когда уже смеркалось. Стражник – пожилой, с рыжей, выцветшей на солнце бородой – окинул меня взглядом и сплюнул сквозь зубы.

– Тебе чего, оборванец?

– К коменданту, – сказал я твёрдо. – В солдаты хочу.

Он хмыкнул, но пропустил. Видно, не в диковинку были здесь такие, как я.

Комендант крепости, старый полковник по имени Ратобор Всеславович, сидел в низкой прокуренной избе, заваленной бумагами и картами. Сам он был грузен, сед, с лицом, изрезанным глубокими морщинами и сабельным шрамом через всю щёку. Глаза у него были маленькие, колючие, но смотрели они на меня не зло, а устало.

– В солдаты, значит? – спросил он, не поднимаясь из-за стола. – Худой ты больно, парень. Кожа да кости. Чем кормить такого? Ветром?

Я молчал.

– Что умеешь? – спросил он, откидываясь на спинку стула.

– Читать умею. Писать.

Он поднял бровь. Переглянулся с писарем, сидевшим в углу.

– Читать? Это хорошо. Грамотные люди в войске нужны. – Он помолчал. – Только на войне это без разницы. Мечом махать умеешь? Копьём? Луком?

– Нет, – ответил я.

– Так я и думал. – Он вздохнул. – Ну, ничего. Научим. У нас тут школа своя, солдатская. Только сразу скажу: пока учишься, денег не получишь. Только еда и крыша над головой. А как обучим – тогда и жалованье пойдёт. Если, конечно, жив останешься.

Я кивнул.

– Ещё вот что, – комендант наклонился вперёд. – Подпишешь бумагу – дороги назад не будет. Десять лет службы, если повезёт. Если не убьют раньше. А потом – сам решай: оставайся или ступай на все четыре стороны. Но эти десять лет ты мой. Мой и короля. Понял?

– Понял, – сказал я.

Он протянул мне лист, густо исписанный витиеватыми буквами. Я пробежал глазами – стандартный договор, обязующий служить верой и правдой, не дезертировать, не красть, не бунтовать. Внизу – подпись коменданта и печать.

Я взял перо, обмакнул в чернильницу и вывел своё имя: Свет.

– Без фамилии? – удивился писарь.

– Без, – ответил я.

Комендант усмехнулся в усы.

– Бывает. Ладно, ступай в казарму. Найди ротного, Никанора Семёныча. Отдай ему эту бумагу. Он определит.

Я поклонился и вышел.

Казарма оказалась длинным низким строением у внутренней стены. Внутри пахло потом, махоркой, кислыми щами и ещё чем-то неуловимым, что я потом научился определять как запах солдатского жилья – особый, ни с чем не сравнимый запах мужского пота, оружия, кожи и вечной усталости.

Ротный, Никанор Семёныч, оказался мужиком лет сорока, коренастым, кривоногим, с лицом, похожим на старую картофелину. Прочитав бумагу, он оглядел меня с ног до головы и крякнул.

– Тощий, – сказал он. – Кормить тебя теперь, что ли? А где взять? Самим мало. – Он почесал затылок. – Ладно, определим. Эй, Хромой! – крикнул он в глубь казармы. – Прими новенького. Покажешь ему, где спать, что делать. И проследи, чтоб не сбежал, пока не очухается.

Из темноты вышел солдат – молодой ещё, но с костылём под мышкой. Левая нога у него была обрублена ниже колена, культя туго замотана тряпками.

– Хромым кличут, – сказал он, ухмыляясь. – За мной иди.