Свет смерти

Обида кольнула под ребро. Опять про речь. Даже эта, напуганная, и та заметила.

– Я тут живу, – ответил я коротко. – У мельника. Работаю.

– У мельника? – она сморщила носик. – А это кто? Муку мелет, да? А почему ты так говоришь? Ты заика? Или у тебя язык неправильный?

Я промолчал. Повернулся и пошёл прочь.

– Эй! – закричала она. – Ты куда? Не уходи! Я боюсь!

Я остановился. Вздохнул. Вернулся.

– Пошли, – сказал я. – Провожу. Замок знаю. Вон туда, через овраг.

Элиан вскочила, подобрала подол и послушно зашагала за мной, как привязанная. Некоторое время шли молча. Потом она снова заговорила:

– А ты на меня не сердись. Я не со зла. Просто интересно. Я никогда не видела… таких. Ты из чужих земель, да?

– Не знаю, – буркнул я. – Не помню.

– Как это – не помнишь?

Я пожал плечами. Не хотелось рассказывать про дорогу, про пыль, про то, как я появился из ниоткуда. Это было моё, личное, не для барышень в кружевах.

– Ты, наверное, сирота, – вздохнула она. – У меня тоже мамы нет. Умерла. Два года назад.

Я покосился на неё. Говорила она просто, без жалости к себе, просто сообщала факт. И в этот момент она перестала быть для меня «баронской дочкой». Стала просто девочкой, у которой нет матери.

– У меня тоже, – сказал я тихо. – Нет никого.

Она остановилась и посмотрела на меня по-новому. Взгляд у неё был острый, но не злой. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли видеть больше, чем другие.

– Значит, мы одинаковые, – сказала она просто. – Только ты в деревне живёшь, а я в замке. А так – одинаковые. У обоих никого.

Я не знал, что ответить. Никто никогда не говорил со мной так. Как с равным.

– Спасибо, что проводил, – добавила она, когда мы вышли к опушке, откуда уже видна была стена замка и ворота. – А ты приходи ещё. В лес. Я иногда гуляю. Только никому не говори, ладно? Мне нельзя одной, но я всё равно хожу. Нянька старая, не углядит.

Она улыбнулась мне – светло, открыто, будто мы были давними друзьями. И убежала, мелькая светлым платьем между стволов.

А я стоял и смотрел ей вслед, и в груди у меня что-то странно щемило. Не больно. А так… тепло, что ли. Будто маленький огонёк зажёгся там, где до этого была только пустота.

Вечером я пришёл к бабке Фёкле с пустыми руками. Валериану так и не выкопал.

– Что ж ты, Свет? – спросила она, глядя на меня пристально. – Заблудился, что ли?

– Нет, – ответил я. – Девочку встретил. Баронскую. Провожал.

Фёкла долго молчала, помешивая варево в горшке. Потом сказала, не оборачиваясь:

– Баронскую, говоришь? Элиан, поди?

– Откуда ты знаешь? – удивился я.

– А я много чего знаю, – усмехнулась старуха. – Про неё особенно. Мать у неё, покойная баронесса, ко мне хаживала. Травы просила. От хвори женской. Да не помогло. А девочка та… – она покачала головой. – Непростая девочка. Не по времени разумная. И глаза у неё… пустые. Как у той, кто много видит, да сказать не может.

Я не понял тогда, что она имела в виду. Только позже, много позже, я вспомнил эти слова.

А пока я просто сидел в тёплой избе, слушал, как потрескивают дрова, и думал о синих глазах и светлых волосах. И о том, что в этом мире, где все надо мной смеются, нашёлся кто-то, кто назвал меня одинаковым.

Это было странное чувство.

И немного страшное.

Глава 4. Красная ночь

Город назывался Звенигор. Старинный, торговый, стоящий на перекрёстке трёх дорог. Повар, дородный мужик по имени Ерема, рассказывал о нём с таким придыханием, будто речь шла о райских кущах: мол, там и ярмарки, и собор каменный, и люди в шелках ходят. Я слушал и не верил. Как можно ходить в шелках, когда кругом пыль да грязь?

Но ехать хотелось. За три года я ни разу не отлучался дальше леса, где собирал травы для бабки Фёклы. А тут – целый город. Да ещё и Эллен там будет. Мельком, издалека, но всё же.

Ерема словцо замолвил перед управителем. Тот поглядел на меня с сомнением – тощий, длинный, руки в мозолях, но рожа чужеземная, – однако кивнул. Рабочие руки в дороге не лишние.

– Поедешь в повозке с припасами. Поможешь грузить, стеречь. Кормить будут. Обратно – так же. Согласный?

Я кивнул. Ещё бы не согласный.

Сборы были недолги. Игнат хмурился, но не перечил. Агафья сунула мне краюху хлеба и тряпицу с солью. Бабка Фёкла, узнав о поездке, долго смотрела на меня своими выцветшими глазами, потом достала из-за пазухи маленький узелок.

– Трава тут. Горькая. Если живот прихватит – завари. А если что другое… – она замолчала и перекрестила меня. Я впервые видел, чтобы она крестилась.

– Ты чего, баб Фёкл? – спросил я.

– Ничего, – ответила она. – Езжай. И помни: в лесу не кричи, на воду не смотрись, от чёрного зверя беги. Всё.

Странная она была. Но я не придал значения.

Выехали на рассвете. Карета Эллен – обитая тёмно-синим сукном, с гербом барона на дверцах – катила впереди. За ней две повозки: одна с поклажей и слугами, другая – со мной и товарами для ярмарки: мешки шерсти, бочонки мёда, копчёные окорока.

Солдаты – четверо верховых в кожаных куртках с железными бляхами – ехали по бокам. А Ратмир гарцевал впереди, на гнедом жеребце, и то и дело оглядывался на повозки с таким видом, будто лично короля охранял.

За три года он вырос и раздался в плечах. Отец его, десятник, протащил сына в обучение к баронским воям. Теперь Ратмир носил кожаный доспех с медной бляхой и считал себя чуть ли не рыцарем. Меня он, завидев, скривился, но вслух ничего не сказал. Только поглядел так, что я понял: не забудет старых обид, припомнит.

Первый день прошёл скучно. Дорога пыльная, телегу трясёт, солнце печёт. К вечеру сделали привал у ручья, развели костёр. Я таскал воду, носил хворост, чистил лошадей. Солдаты сидели кружком, пили кислое вино и травили байки. Эллен из кареты не выходила.

На второй день к вечеру въехали в лес. Дорога сузилась, деревья обступили нас со всех сторон – старые, корявые, с ветвями, похожими на скрюченные пальцы. Солнце садилось, и в лесу стало темно, хоть глаз выколи.

– Привал! – скомандовал старший из солдат, усатый детина с нашивками десятника. – Здесь заночуем. До тракта ещё вёрст десять, а в темноте по такой дороге – только шеи ломать.

Повозки свернули на поляну. Солдаты спешились, начали ставить шатёр для Эллен. Ратмир крутился рядом, важничал, покрикивал на слуг. Меня, само собой, погнали за хворостом.

Я сходил раз. Потом второй – воды наносить из ручья. Ноги гудели, спина ныла. Присел у костра, протянул руки к огню. Рядом возились с ужином, пахло похлёбкой. Хоть бы кружку дали…

– Эй, чучело!

Ратмир стоял надо мной, руки в боки, рожа красная от выпитого вина.

– Хворост кончается. Шевелись давай!

– Темно уже, – сказал я тихо. – В лесу темно. И зверьё…

– Ах ты, тварь! – он пнул меня сапогом в бок, не сильно, но чувствительно. – Ты ещё спорить? Я кому сказал? Волков боишься? А здесь, у костра, бояться не будешь? Вставай, шваль подзаборная, и чтоб через четверть часа хворост был! А нет – сам пойдёшь искать, да не один, а с моим кулаком.

Он потряс перед моим носом кулаком, похожим на булыжник. Солдаты засмеялись. Я встал и пошёл в лес.

«Покормят, – думал я, шагая в темноту. – Обратно покормят, если хорошо работать. А если спорить – ещё и побьют. Ничего, потерплю. Всегда терпел».

Лес встретил меня холодом и тишиной. Луна ещё не взошла, и под деревьями стояла такая чернота, что я не видел собственных рук. Хворост собирал на ощупь, спотыкаясь о корни и падая в колючий кустарник. Сучья царапали лицо, руки, но боль была привычная, почти не чувствовалась.

Я бродил долго. Специально тянул время. Пусть Ратмир думает, что я далеко. Может, заснёт к тому времени, как вернусь. Я набрал охапку сухих веток, прижал к груди и пошёл обратно.

И тут я услышал голоса.

Сначала я подумал, что это наши. Потом понял: нет. Голоса были чужие. Гортанные, грубые, с каким-то нездешним выговором. И говорили они не у костра, а где-то сбоку, ближе к дороге.

Сердце моё забилось часто-часто, как птица в силках. Я замер, вжимаясь в ствол старой сосны. Хворост выпал из рук, но я не посмел нагнуться.

Голоса приближались. Я различал уже слова:

– …трое у повозок, двое у кареты. Лошадей сразу бери, без лошадей не уйдут.

– А баба?

– Бабу не трогать. Она наша корова дойная. Барон заплатит, не сомневайся. Такую дочку просто так не бросают.

– А если не заплатит?

– Тогда и трогать будем. Но сначала – выкуп. Всё, замолкли. Подходим с двух сторон. Как я свистну – режьте всех, кто с оружием. Слуг не обязательно, но если под руку попадутся – не жалеть.

Холод пробежал по спине. Я стоял ни жив ни мёртв, боясь дышать. Мимо меня, в двух шагах, проскользнули тени. Много теней. Я насчитал семь, но мог и ошибиться – темнота мешала.

Они ушли в сторону лагеря. А я остался стоять, прижавшись к дереву, и слушал, как в груди колотится сердце.

Надо бежать. Надо крикнуть. Предупредить.

Но ноги не слушались. И горло сжалось так, что я не мог выдавить ни звука. А потом лес расколол крик.

Это был не человеческий крик. Так кричит только мясо, когда в него входит нож. Я слышал, как режут скотину – Игнат посылал меня на бойню за требухой. Но там кричат животные. А здесь кричал человек.

Крик оборвался сразу, захлебнувшись бульканьем.

Потом зазвенело железо. Кто-то успел схватиться за меч. Я услышал тяжёлое дыхание, мат, ещё один крик – тоньше, похожий на визг.

– Стой, сука! А-а-а!

Звук удара. Хруст. И тишина.

Я стоял, вцепившись пальцами в кору, и не мог пошевелиться. Перед глазами стояла красная пелена. Нет. Нельзя здесь оставаться. Надо уходить. Но ноги сами понесли меня не прочь от лагеря, а к нему.

Я не думал. Я не хотел идти. Но тело двигалось помимо воли, пригибаясь к земле, перебегая от дерева к дереву. Я должен был увидеть. Должен был знать.

Поляна открылась передо мной вся, как на ладони.

Костёр догорал, но углей хватало, чтобы осветить это.

Стражники лежали вповалку. Трое – у повозок. Десятник – у шатра Эллен, с мечом в руке, но меч так и не успел опуститься. Горло ему перерезали от уха до уха, и голова запрокинулась назад под неестественным углом, открывая чёрную дыру, из которой всё ещё сочилась кровь, заливая траву.

Второй солдат – молодой совсем, почти мальчишка – сидел, прислонившись спиной к колесу, и смотрел в небо мёртвыми глазами. Кинжал торчал у него из груди по самую рукоять. Кто-то из разбойников, проходя мимо, выдернул его, и тело завалилось набок.

Третий лежал ничком, и из спины у него торчало древко стрелы.

Четвёртого я не увидел – видно, упал в темноте.

Ратмир валялся у самых кустов, лицом в грязи. Он был жив? Я не знал. Он не шевелился. Рядом с ним на земле темнела лужа, большая, чёрная в свете углей.

Слуги – двое, что ехали в передней повозке – лежали там же, где их застала смерть. Один у костра, свёрнутый калачиком, будто спал. Только голова была повёрнута не так.

Разбойники уже не убивали. Они хозяйничали.

– …этого оставь, – услышал я голос старшего. Он стоял над телом молодого стражника и вытирал нож о его же куртку. – Живой ещё, дышит. Очухается – пусть бежит к барону.

– Этого? – второй пнул сапогом тело слуги.

– Нет, этот готов. Вон того, рыжего. Он вроде не при делах, просто прислуга. Эй, ты! Живой?

Рыжий парень – я знал его, он работал на кухне в замке – застонал. Разбойник подошёл, схватил его за волосы, приподнял голову.

– Слышь, ты. Сейчас ты встанешь, сядешь на лошадь и поедешь к своему барону. Скажешь: дочка у нас. Выкуп – тысяча золотом. Через три дня на Старом тракте, у Чёртового камня. Если опоздают или приведут солдат – получите её по частям. Понял?

Рыжий всхлипнул. Разбойник отпустил его голову, и та стукнулась оземь.

– Девку не бить! – рявкнул старший, заметив, что двое полезли к шатру. – Она нам живая нужна. И не трогать! Я сказал – не трогать! Завалите пасть тряпкой и вяжите, потом в лес унесём.

Из шатра донёсся приглушённый вскрик, потом возня. Я увидел, как двое выволокли Эллен. Она была босая, в одной ночной рубашке, рот заткнут кляпом, руки связаны за спиной. Глаза её, огромные на бледном лице, были полны такого ужаса, что у меня внутри всё оборвалось.

– Грузите добро! – командовал старший. – Лошадей всех берите, карету оставьте – не пролезет в лесу. Бочки с мёдом не берите, тяжело. Окорока возьмите, вино, шерсть. Шевелитесь!

Разбойники заметались по поляне, как тараканы. Я смотрел из-за дерева и не мог отвести взгляда. Эллен, светлая моя девочка, которая три года назад назвала меня «одинаковым», стояла связанная, с кляпом во рту, и смотрела на тела, на кровь, на то, как её будущее разбивают на куски.

И тут один из разбойников – молодой, с белыми от выцветшей краски волосами – подошёл к ней, схватил за подбородок, повернул лицо к огню.

– Хороша, – осклабился он. – Жалко, что нельзя сейчас. Атаман, может, хоть потискаем? Пока везём?

– Тронешь – убью, – лениво ответил атаман, проверяя сёдла на захваченных лошадях. – Дело сделаем – тогда хоть женись на ней. А пока – не порть товар.

Он усмехнулся своей шутке. Разбойники заржали.

Через полчаса поляна опустела. Разбойники ушли в лес, уводя лошадей, гружёных добром, и унося связанную Эллен. Рыжий слуга так и остался лежать – то ли в обмороке, то ли притворялся мёртвым. Ратмир не шевелился. Остальные не шевелились уже никогда.

Я стоял за деревом, вцепившись в кору до крови, и смотрел на догорающий костёр.

Я пошёл за ними.

Не знаю, как решился. Ноги сами понесли. Или не ноги, а что-то другое. То, что три года назад привело меня в эту деревню. То, что заставило выжить. То, что горело в груди ледяным огнём.

Эллен не должна умереть там.

Я шёл на звук. На редкие голоса. На хруст веток. Лес для меня был домом, я знал его, как знают избу, в которой выросли. Я умел ступать бесшумно, умел прятаться в тени, умел ждать.

Разбойники шли недолго. Через час, может, меньше, они вышли к оврагу, где в склоне чернела дыра – старая штольня или пещера. Вход был завален валежником, но они откинули его и ввели лошадей внутрь. Я видел, как мелькнула в темноте светлая рубашка Эллен. И как её толкнули в спину, заставляя шагать в эту чёрную пасть.

Я лёг в кусты и стал ждать.

Страх душил. Сердце колотилось так громко, что я боялся: услышат. Каждая ветка подо мной казалась громовой. Каждый комар, впивавшийся в лицо – пыткой. Но я лежал и ждал. Потому что не мог уйти.

Под утро разбойники выставили часового. Тот сел у входа, зевнул, прислонился спиной к камню и… задремал. Усталость после налёта, выпитое вино, украденная еда – всё свалило их раньше, чем они ожидали.

Я лежал до вечера.

Днём я слышал их голоса. Они пировали. Хвастались, кто скольких зарезал. Смеялись над тем, как хрустели рёбра под кинжалом. Обсуждали выкуп.

А потом я услышал то, от чего кровь застыла в жилах.

– …а девку когда? – спросил молодой, тот самый, белоголовый.

– А не потерпишь? – ответил атаман. – Выкуп получим – тогда и потешишься. И не ты один.

– А если барон пришлёт солдат?

– Не пришлёт. Там из стражников одни покойники. А этот, рыжий, которого мы отпустили, трясётся как заяц. Он донесёт как миленький. А мы тут сидим, ждём. А как получим золото – девку в расход. И сами в леса уйдём. Нам на том конце баронства уже дорога заказана, так хоть с золотом сбежим.

Я сжал кулаки. Значит, не отпустят. Значит, убьют. Как только выкуп получат – так и убьют. А может, и раньше. Этот белоголовый не утерпит.

Ждать больше нельзя.

Ночь пришла быстро, как всегда в лесу. Луна спряталась за тучи. Часовой у входа сменился, но и новый, посидев с час, начал клевать носом. Я слышал, как из пещеры доносится храп – все перепились и пережрали украденного, как свиньи.

Я двинулся.

Обходить капканы учила меня бабка Фёкла. «Зверя ловят, – говорила она, – на тропах ставят. Если тропа звериная – смотри под ноги, там может быть петля. Если тропа человечья – тоже смотри, там может быть яма с кольями». Я смотрел. Я видел. Я обходил.

Вход в пещеру зиял чёрной дырой. Часовой спал, привалившись к стене, и тихонько похрапывал. Я проскользнул мимо него, как тень. Как те тени, что проходили мимо меня вчера.

Внутри пахло псиной, потом, кровью и жареным мясом. В глубине горел маленький костерок, разгоняя тьму. Вокруг него, как бревна, валялись разбойники. Кто навзничь, кто ничком, кто уткнувшись мордой в пустой бурдюк. Двое возились в углу, деля добычу, но и они скоро должны были уснуть.

Эллен сидела у стены, привязанная к вбитому в землю колу. Руки за спиной, ноги связаны, во рту кляп. Она не спала. Она смотрела в темноту широко открытыми глазами, полными ужаса.

Я подполз к ней по-пластунски. Она увидела меня, и глаза её стали ещё больше. Я прижал палец к губам. Потом осторожно, стараясь не дышать, вытащил нож. Маленький, засапожный – бабка Фёкла дала его перед отъездом, сунула в руку и сказала: «Возьми. Не спрашивай зачем. Возьми».

Перерезать верёвки.

Раз – и руки свободны. Два – и ноги.

Эллен не издала ни звука. Я прижал ладонь к её рту и потянул за собой. Она поняла. Поползла следом.

Часовой у входа дрых. Луна выглянула из-за туч, осветив поляну серебряным светом. Мы побежали. В лес. В темноту. Туда, где нас не найдут.

Сзади за спиной осталась пещера, полная убийц и смерти. Впереди – чёрный лес, в котором я не знал дороги.

Но это было неважно.

Важно было только то, что она рядом, живая, и что её рука в моей руке дрожит мелкой дрожью.

– Бежим, – шепнул я. – Просто бежим. На юг. По мху.

И мы побежали.

Глава 5. Чужая грамота

Мы бежали двое суток.

Я не считал часов, не различал дней. Была только темнота леса, хруст веток под ногами и тяжелое дыхание Эллен за спиной. Она держалась первые несколько часов, пока ужас гнал её вперёд быстрее любых лошадей. А потом силы кончились.

– Я не могу, – прошептала она, оседая на землю. – Свет, я не могу. Иди без меня. Спрячься. Они… они меня найдут и убьют, а ты…

Я не слушал. Просто подхватил её, взвалил на спину и пошёл дальше. Она была лёгкая, почти невесомая – кости да кожа под тонкой ночной рубашкой. Но через час я сам начал задыхаться.

Ни еды. Ни воды. Только лес, бесконечный, равнодушный, смотрел на нас тысячами чёрных глаз.

Эллен плакала тихо, уткнувшись лицом мне в шею. Слёзы её текли за воротник, смешивались с потом и грязью. Я шёл. Останавливался, прислушивался – нет ли погони. И снова шёл.

На второй день, когда солнце уже поднялось высоко, я вынес нас к опушке. Внизу, в распадке, дымили трубы. Деревня. Обычная, как наша, с соломенными крышами и огородами.

– Держись, – сказал я, опуская Эллен на траву. – Сейчас помогут.

Она уже не отвечала. Глаза её закрывались, губы потрескались, на лбу выступила испарина. Я подхватил её на руки – сил уже не было, но откуда-то они брались – и пошёл вниз, к людям.

Староста той деревни оказался мужиком толковым. Увидев нас – оборванных, грязных, едва живых – не стал задавать лишних вопросов. Эллен сразу увели в дом, дали воды, уложили в постель. Меня накормили похлёбкой и указали на сарай.

– Переночуешь тут. А завтра разберёмся, кто вы и откуда.

Я не спорил. Рухнул на солому и провалился в сон без сновидений.

Утром Эллен уже сидела в горнице, умытая, причесанная, в чужой, великоватой ей одежде – видно, старостиха дала что-то из своего. Она пила молоко и, увидев меня, улыбнулась. Улыбка у неё была слабая, но настоящая.

– Живы, – сказала она просто. – Спасибо тебе.

Я кивнул. Слова застряли в горле.

Староста отправил гонца в город. К барону. А мы сидели и ждали. День. Ещё день. Я помогал по хозяйству – не привыкать. Эллен отсыпалась и приходила в себя. Мы почти не говорили. Да и о чём? Она – баронская дочь, я – подкидыш с мельницы. Всё уже было сказано той ночью, когда я тащил её на себе через лес.

Барон приехал через день.

Карета влетела в деревню в клубах пыли, сопровождаемая десятком всадников в полном вооружении. Сам барон фон Рутгар выскочил, не дожидаясь, пока лакей откроет дверцу. Он вбежал в избу, и я услышал крик – не гневный, а скорее похожий на вой раненого зверя.

– Эллен! Доченька!

Я стоял у крыльца, смотрел, как обнимаются отец и дочь, и чувствовал себя лишним. Пустым. Таким же пустым, как в тот день, когда очнулся у Савелия в избе.

Барон вышел ко мне через час. Глаза у него были красные, но смотрел он на меня твёрдо.

– Ты спас её, – сказал он без предисловий. – Один. Против семерых разбойников. Ты вытащил её из того вертепа и нёс на себе двое суток.

Я молчал.

– Что хочешь? Денег? Земли? Мельницу Игнату твоему отпишу, если хочешь. Или, может, хочешь к нам в дружину? Ратмир… – он запнулся. – Ратмира больше нет. Там, в том лагере… его нашли мёртвым. Место есть.

Я покачал головой. Я не хотел в дружину. Не хотел денег. Мельница Игната… она и так моя, пока я там живу. Игнат не гонит.

– Я в академию хочу, – сказал я.

Барон удивился. Даже брови поднял.

– В академию? – переспросил он.

– Да.

Он долго смотрел на меня. Потом усмехнулся, но не зло, а скорее грустно.

– Парень, ты хоть грамоте обучен?

– Нет.

– Тогда о чём речь? В академию даже вольных слушателей без грамоты не берут. И без задатков магических. Это тебе не церковно-приходская школа.

Я опустил голову. Конечно. Глупо было надеяться. Откуда у меня, мельничного подкидыша, магические задатки? Откуда грамота?

Барон вздохнул. Помолчал, потом сказал:

– Учитель у Эллен есть. Из столицы выписанный, учёный. Если хочешь – будешь с ним заниматься. Раз в неделю. Научит читать, писать, счёту. А там… там видно будет. Может, через год-два что и проявится. Или просто грамотным человеком станешь – это тоже не худо.

Я поднял глаза. Барон смотрел на меня серьёзно, без насмешки.

– Согласен, – сказал я. И добавил, как учила Агафья: – Спасибо, господин барон.

Он кивнул, хлопнул меня по плечу тяжёлой ладонью и пошёл к карете.

Через час мы выехали. Я сидел рядом с кучером на облучке, смотрел, как убегает назад пыльная дорога, и думал о том, что впервые в жизни у меня появилось будущее.

В городе барона ждали дела. Эллен увезли в особняк, меня определили к слугам. Я таскал воду, колол дрова, чистил конюшню – привычная работа, от которой не болела душа. А вечерами сидел в углу людской и слушал, о чём говорят.

Говорили о многом. Но главное – об Эллен.

– …слыхали? Герцог фон Эйзен сам пожалует. С сыном.

– Да ну? Зачем?

– А ты не знаешь? Обручение. Наша-то баронесса за его сына выходит. Партия что надо! Герцогство большое, земли богатые, и сам он при дворе в силе.

– А жених как?

– Молодой, красивый, говорят. Учился в академии, между прочим. Маг, поди.

Я слушал и молчал. В груди шевелилось что-то нехорошее, липкое. Я гнал это прочь. Какое мне дело? Она – баронесса, я – мельничный подкидыш. Она спасена – и ладно. Моё дело сделано.

Но когда через три дня герцог с сыном прибыли, я стоял в толпе слуг и смотрел.

Сын герцога был среднего роста, стройный, темноволосый. Одет богато, но не вычурно. Лицо правильное, даже красивое. И глаза – умные, спокойные. Он не выглядел злым. Не выглядел спесивым. Он просто был другим. Из другого мира.

Эллен вышла к ним в парадном платье, причёсанная, нарумяненная, как кукла. Она улыбалась. Жених поклонился. Герцог и барон обменялись рукопожатиями.

Всё чинно. Всё правильно. Всё так, как должно быть.

Я отвернулся и пошёл в конюшню. Чистить лошадей.

Через пару дней мы тронулись обратно. Эскорт был в пять раз больше, чем по дороге туда. Барон не желал больше рисковать.

Въезжая в нашу деревню, я увидел его сразу. Десятник, отец Ратмира, стоял у дороги. Он изменился за эти дни – осунулся, почернел лицом, глаза ввалились и горели безумным огнём. Увидев обоз, он рванулся к нам.