Свет смерти

Он провёл меня в угол казармы, где на нарах лежали какие-то тряпки.

– Вот тут твоё место будет. Если обживёшься, конечно. Вон сундук для вещей, только вещей у тебя нет. Ну ничего, казённое получишь. А пока – спать ложись. Завтра с петухами подъём.

Я лёг на жёсткие доски, прикрывшись рваным армяком, который кто-то оставил на нарах. Вокруг храпели, кашляли, ворочались люди. Пахло так, что непривычного могло вывернуть наизнанку, но я за три месяца бараков привык ко всему.

Закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Три месяца пролетели как один день.

Подъём – затемно. Бегом на плац. Разминка, от которой поначалу ныло всё тело, даже те мышцы, о существовании которых я не подозревал. Потом завтрак – жидкая каша и кружка воды. Потом – учёба.

Меч, копьё, щит.

Сначала деревянные макеты, втрое тяжелее настоящих. Руки отваливались, спина не разгибалась, но Никанор Семёныч стоял над душой и орал так, что стены дрожали:

– Выше щит! Ноги шире! Ты не девка на сеновале, ты солдат! Меч – это твоя жизнь! Запомни: кто меч уронит – тот и голову потеряет!

Я учился. Медленно, со скрипом, но учился. Тело, привыкшее к тяжёлой работе, быстро обретало силу. Через месяц я уже мог держать строй, через два – не выронил меч после первого же удара. Через три – Никанор Семёныч впервые похвалил, правда, в своей манере:

– А ничего, щенок, живучий. Может, и не сдохнешь в первой же сече.

В свободное от тренировок время я работал в казарме. Чистил сортиры, таскал воду, колол дрова, штопал порванные порты сослуживцев. Здесь все так делали – новички были на побегушках у стариков. Это было унизительно, но справедливо: каждый через это прошёл.

Хромой, потерявший ногу в стычке с дрэговскими разъездами, учил меня жизни.

– Ты главное, Свет, – говорил он, сидя на нарах и набивая трубку дешёвым табаком, – не высовывайся. В первом бою главное – выжить. Не геройствуй, не лезь вперёд. Держись середины, слушай команды. А как обстреляешься – тогда и сам поймёшь, что к чему.

Я слушал и запоминал.

По ночам, лёжа на нарах, я думал об Игнате. О лампе, которая больше не горит. О матери Агафье, оставшейся одной. Об Эллен, которая где-то там, в академии, учится магии и готовится стать герцогиней. О 3-м, оставшемся на песке арены.

Я гнал эти мысли прочь. Здесь, в крепости, было только одно: война. Близкая, неизбежная, уже дышащая в затылок.

Говорили, что дрэговский король, старый лис Болеслав Кривой, собирает войско на той стороне. Что со дня на день ждут вторжения. Что наша граница – самое пекло, и что многим из нас не суждено увидеть следующую осень.

Я слушал и молчал. Страха не было. Была только пустота внутри и странное, почти болезненное спокойствие.