Тьма Египетская

И это привело его к простому, практическому выводу: стратегия действий в обоих случаях идентична.

Осторожно наблюдать. Собирать данные. Картировать окружение, запоминать лица, титулы, распорядок. Искать слабые места в системе, источники информации, потенциальные угрозы.

Помалкивать. Его речь – смертельный риск. Любое неверное слово, любой странный звук выдают чужеродность. Молчание можно списать на травму, на состояние шока. Молчание – его лучший щит.

Учить язык. Это первостепенная задача. Без языка он слеп, глух и нем. Он должен начать считывать его из контекста, запоминать часто повторяющиеся слова, связывать их с действиями и предметами.

Создать алиби. «Амнезия после травмы» – идеальное прикрытие. Оно объясняет его растерянность, незнание обычаев, даже частичную потерю речи. Это даст ему время. Самое ценное, что у него есть.

Он стоял на балконе, а в его голове, среди руин старой жизни, уже выстраивался план выживания. Страх никуда не делся. Он превратился из панического визга в постоянный, низкочастотный гул на заднем плане – фон, с которым придётся жить. Но поверх этого страха теперь работал мозг.

Он увидел, как внизу, у подножия пилона, группа писцов что-то оживлённо обсуждала, тыкая пальцами в свиток. «Сначала базовые глаголы: идти, есть, пить, дать, принести», – подумал он. «Потом названия предметов: вода, хлеб, одежда, оружие. Потом имена и титулы».

Дмитрий медленно разжал пальцы, оставив на нагретом камне парапета влажные отпечатки. Он сделал последний глубокий вдох воздухом, пахнущим пылью, цветами и далёким дымом кузниц. Затем развернулся и, не глядя на свиту, жестом, полным новой, показной уверенности, велел себя нести обратно в покои. У него была работа. Ему предстояло заново родиться. На этот раз – сознательно, расчётливо и молча. Времена пьяного студента Дмитрия Бузыча окончились. Начиналась эпоха фараона, который должен был научиться править, чтобы выжить. И первый урок начался прямо сейчас, с изучения алфавита этого жестокого и великолепного мира.

Глава 4

Слабость накатила внезапно, как прибой изнутри. Дмитрий стоял в саду, пытаясь осмыслить масштаб раскинувшегося перед ним каменного царства, когда мир вдруг потерял плотность. Звон в ушах, знакомый по тем утрам, когда тело, отравленное дешёвым пойлом, мстило за бессонную ночь. Ноги стали ватными. Он инстинктивно вцепился в шершавый, живой ствол финиковой пальмы, оставив на коре белые от напряжения отпечатки пальцев.

Рядом вспыхнула тихая, отточенная паника. Не крик, а сдавленный выдох служанки. Ещё мгновение – и перед ним, бесшумно опустившись на мелкий белый щебень, замерли на коленях двое носильщиков. Их полированное кресло из тёмного кедра уже ждало, протягивая поручни, как руки. Они не смотрели на него. Их взоры были прикованы к земле у его сандалий, но всё их существо было напряжено, как у псов, улавливающих малейший жест хозяина.

Дмитрий, всё ещё держась за дерево, грузно опустился в кресло. Мгновенно, без толчка, он оторвался от земли. Его понесли обратно, в прохладную тень колоннад, а служанка бежала впереди, её голос, теперь звонкий и повелительный, расчищал путь: «Дорогу Владыке! Солнце опалило его!»

Его доставили прямо в его личные покои. Усадили на низкий табурет у стола из чёрного дерева. Слуги и служанка замерли у входа, растворившись в тени, но их присутствие было осязаемо – как давление атмосферы.

Дмитрий сидел, сжимая виски, пытаясь взять под контроль дрожь в коленях и тошнотворную пустоту в желудке. Это был не голод. Это была требующая ответа пустота божественной утробы. И система ответила.

Беззвучно, как по волшебству, в покоях появились новые слуги. Процессия была неспешной и ритуальной. Сначала внесли и поставили перед ним на пол неглубокий серебряный таз и кувшин с прохладной водой. Старший из слуг, мужчина с внимательным, лишённым фантазии взглядом хранителя списков (чати, управляющий хозяйством), неспешно опустился на колени. Он не смотрел Дмитрию в лицо, его взгляд был прикован к его рукам. Мягким, но уверенным движением он взял правую руку фараона и полил на пальцы тонкую струйку воды, собирая её в таз. Затем подал мягчайшее льняное полотенце, расшитое у края синей нитью. Затем – левую руку. Процедура была молчаливой, медитативной. Омовение перед трапезой. Не гигиена, а очищение.

Затем появилась еда. Её вносили на простых, но безупречных подносах из светлого дерева.

Плоские, дымящиеся лепёшки из ячменной муки, сложенные в пирамидку на широком листе пальмы. Пахло тёплым зерном и золой. Небольшая глиняная миска с кусочками тушёной утки в густом, тёмном соусе, от которого потянуло ароматом кориандра, тмина и чего-то терпкого, вроде гранатового сока. Чаша из глазурованного фаянса с отварными стручками бобов и зелёным луком. На отдельной тарелке из полосатого кальцита – дольки арбуза с чёрными блестящими семенами, финики и что-то похожее на мелкий зелёный виноград. Два сосуда. Высокий глиняный кувшин с узким горлом – из него пахло чем-то хлебным и кисловатым (пиво). И небольшой графин из полупрозрачного кальцита с водой, в которой плавали дольки чего-то цитрусового.

Рядом положили ложку из слоновой кости с изящной ручкой и небольшой кинжал с рукоятью из эбенового дерева – лезвие бронзовое, тщательно отполированное, но не острое, скорее для нарезания, чем для боя.

Слуги расставили всё и отступили, образовав вдоль стены немую шеренгу. Чати остался ближе всех, его руки были сложены на животе, взгляд опущен, но всё существо было антенной, настроенной на фараона.

Дмитрий замер. Голод боролся с паникой. Как есть? Он потянулся к ложке – единственному знакомому предмету. Зачерпнул немного соуса с кусочком утки. Поднёс ко рту. Вкус ударил – насыщенный, пряный, непривычный. Он кивнул, стараясь изобразить одобрение. Чати почтительно склонил голову на миллиметр.

Но дальше пошли проблемы. Он попытался левой рукой отломить кусок лепёшки. В воздухе повисло лёгкое, ледяное напряжение. Никто не двинулся, но Дмитрий почувствовал, как все присутствующие мысленно ахнули. Он быстро переложил лепёшку в правую руку. «Правой, – прошипел он про себя. – Всё правой. Запомни».

Обед превратился в мучительную игру в шахматы с невидимым противником. Он пробовал резать мясо кинжалом – оно не резало, а рвало волокна. Пришлось брать куски пальцами, пачкая их в соусе. Он макал хлеб, откусывал, жевал под пристальным, скрытым наблюдением. Он сделал глоток пива – оно было густым, мутным, больше похожим на жидкую хлебную кашу, с терпким, незнакомым послевкусием. Лицо его не дрогнуло. Он отпил воды с цитрусом – она была спасением.

Когда он, наконец, отодвинул от себя чашу с мясом (она была опустошена наполовину – он физически не мог съесть больше), её тут же унесли. Недоеденное исчезло без следа, без вопроса. Порция фараона не обсуждалась. Она предлагалась и принималась – или не принималась. Всё.

Слуги растворились так же бесшумно, как и появились. Остался лишь лёгкий запах специй да странная тяжесть в желудке от непривычной пищи.

И тут пришёл врач. Тот самый, с внимательными глазами учёного и руками, помнящими каждую кость в теле фараона. Он молча поклонился, попросил позволения жестом. Дмитрий кивнул, чувствуя новую волну усталости.

Пальцы врача, лёгкие и безошибочные, скользнули под край повязки на его груди. Он отогнул ткань, заглянул – и замер. Его бесстрастное профессиональное лицо дрогнуло. В глазах вспыхнуло чистое, неподдельное удивление. Он быстро пробормотал что-то себе под нос, глаза бегали от раны к лицу Дмитрия и обратно.

Раны – те самые ссадины и глубокие ушибы от «падения с колесницы» – заживали с невозможной скоростью. Воспаление спало, кожа под повязкой была чистой, розовой, лишь слегка стянутой молодой кожей. Это противоречило всему его врачебному опыту.

Врач выпрямился. Его взгляд стал тяжёлым, аналитическим. Он не задал вопросов. Он лишь низко поклонился, достал из своей грубоватой льняной сумки маленький глиняный пузырёк и налил в чашу густую, тёмную жидкость, пахнущую полынью и мёдом. Лекарство «для успокоения духа и крепкого сна». Дмитрий выпил, скривившись от горечи. Доктор удалился, оставив после себя шлейф недоумения и тишину.

Горький настой сделал своё дело. Мысли о картах, языках и заговорах спутались, потонули в ватной тяжести. Дмитрий, не в силах бороться, доплёлся до ложа и рухнул на него, как подкошенный. Сон был чёрным и безвидным.

Он проснулся от чёткого, неумолимого сигнала организма. Давление в мочевом пузыре было настойчивым фоном. Но к нему, набрав силу, присоединилось другое, шевелящееся в глубине, требующее немедленного внимания. Кишечник, переработавший незнакомую пищу, выносил ультиматум.

«Вот и сказке конец», – тупо констатировал про себя Дмитрий. Он сел. В полумраке комнаты, у входа, как и положено, стояла на посту служанка – сегодня другая, с лицом, не выражающим ровным счётом ничего. Он поймал её взгляд и просто беззвучно указал пальцем в угол комнаты, туда, где за невысокой ширмой из тростника он утром смутно разглядел знакомые очертания сосудов.

Она кивнула и скрылась. Через минуту она вернулась, и за ней двое слуг вносили за ширму необходимое. Не спрашивая, не глядя, они подготовили всё. Дмитрия проводили за перегородку.

Здесь, в этом камерном пространстве, пахло сухой глиной, водой и слабым, чистым запахом – терпкой, свежей смесью соды и раздавленной мяты. На полу стояли: суден для малой нужды – тот же, из полированного электрума, сияющий в полутьме; горшок для большой нужды – более массивный, из тёмного, глазурованного фаянса, с удобным округлым сиденьем и двумя ручками по бокам для переноски. На каменной полочке: медный таз с чистой водой, кувшин для омовения, несколько гладких, отполированных плиток известняка разной гладкости и небольшая чаша с густой пастой, пахнущей содой и раздавленными листьями мяты.

Слуги вышли, отступив за ширму, но Дмитрий знал – они там, в двух шагах. Готовые.

Процесс был физиологически облегчающим и одновременно унизительно сложным. Разобраться со складками схенти, устроиться на холодном фаянсе, стараясь не звякнуть браслетами… А потом – кульминация цивилизационного шока. Никакой бумаги. Только вода, гладкие камни и эта странная паста. Это был самый прямой, тактильный контакт с древностью. С её простыми, эффективными и абсолютно беспощадными к комфорту решениями. Он чувствовал себя не фараоном, а первобытным человеком, сидящим в пещере, пусть и сделанной из фаянса и золота.

Когда всё было закончено, он вышел из-за ширмы, чувствуя не столько облегчение, сколько глубокую, тотальную усталость от этого спектакля на выживание. Он был чист, накормлен, отлежался. Его новое тело работало идеально, даже слишком.

Он не стал подходить к зеркалу. Вместо этого опустился на край ложа. В темноте под закрытыми веками его разум, отточенный годами заучивания формул и конспектов, начал работать. Не как у паникера, а как у инженера, получившего ТЗ на выживание в агрессивной среде.

Мысли текли холодно и чётко. Страх никуда не делся. Он просто был взят в расчёт как одна из переменных, как сопротивление материала.

Завтра он начнёт. Не с героических попыток бежать. А с первого управляемого эксперимента. Он попросит (жестами) кусок глиняного черепка. А для рисования… он огляделся мысленным взором. Уголь? Его не видел. Но на краю медного светильника лежала засохшая чёрная копоть. Её можно соскоблить. Или использовать саму пасту для глаз – её у него отнимут? Риск. Лучше начать с копоти. Примитивные значки: круг (солнце), волны (вода), колос (хлеб). И будет смотреть, как отреагирует писец или слуга. Кто подскажет название? Кто испуганно отшатнётся? Кто побежит докладывать?

Так он убьёт двух зайцев: получит первые лингвистические данные и протестирует границы дозволенного, выяснит, кто из слуг более склонен к взаимодействию.

«Ладно, – мысленно сказал он тому, чьё тело теперь занимал. – Ладно, Тутанхамон. Посмотрим, что у тебя тут за дела такие».

И впервые за двое суток его губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули в подобии улыбки. Без юмора. Без надежды. С холодным, профессиональным любопытством инженера, получившего в работу самый аномальный, самый безумный проект в истории.

И тут он почувствовал на лице засохшую маску. Стянутость кожи, будто лицо заковали в гипс. Он потер веко. На пальце остался чёрный сажный след.

Он позвал служанку едва заметным жестом.

Та появилась мгновенно, неся небольшой ларец. В нём лежали: плоская чаша с тёплым оливковым маслом, смешанным с каплей чего-то хвойного; несколько мягких льняных лоскутов; и маленькая палочка с обмотанным кончиком.

Служанка опустилась на колени перед ним. Её движения были такими же ритуальными, как и утром, но теперь – обратными. Она смочила лоскут в масле и нежными, точными движениями начала стирать чёрные линии с его век. Сначала с одного, потом с другого. Прохладная влажность сменила стянутость краски.

Дмитрий сидел неподвижно, чувствуя, как с его лица буквально снимают панцирь. Когда она закончила и отступила с поклоном, он медленно поднялся и подошёл к медному зеркалу.

Из тёмного круга отполированного металла на него смотрел просто юноша. Бледный от нескольких дней в покоях, с тёмными кругами под глазами (настоящими, не нарисованными), с непривычно короткими, аккуратно подстриженными волосами. Глаза были его собственными – без защитной скорлупы сурьмы они снова казались уязвимыми, испуганными и бесконечно уставшими. Без подводки они были меньше, человечнее, моложе.

Это был он. Дмитрий. Заточённый в этой идеальной, чуждой оболочке.

Он потянулся и потёр лицо, словно пытаясь стереть и само отражение. Потом погасил светильник и лёг в темноту. Теперь он чувствовал кожей прохладу воздуха на веках. Он был раздет до самого лица. И от этого было в тысячу раз страшнее.

Снаружи, в чёрном египетском небе, горели чужие звёзды. Но ему было не до них. У него была работа.

Утро началось не с пробуждения, а с погружения в новый, безупречный ритм. Его разбудил не свет, а лёгкое движение воздуха – служанка зажигала светильники. Первым, ещё до глаза, отозвался мочевой пузырь. Дмитрий поднялся, и ритуал повторился: бесшумное появление электрумовой утвари из-под кровати, отступление слуг за ширму, немое ожидание. Процесс уже не казался таким унизительным – просто ещё одна бессмысленная, обязательная операция по обслуживанию этого тела-механизма.

Но затем его провели не к умывальному тазу, а дальше, через короткий прохладный коридор, в небольшую сводчатую комнату, от которой пахло влажным камнем и кедром. Ванная. Не бассейн, как в первый день, а неглубокая прямоугольная чаша из розового асуанского гранита, вмурованная в пол. В неё по желобу из бронзовой пасти львиной головы уже струилась вода – не холодная, а тёплая, подогретая, судя по лёгкому парку, где-то в печах.

Слуги помогли ему сбросить ночной схенти. Дмитрий ступил в воду. Она обняла его до пояса приятным, почти телесным теплом. Ещё одни слуги, стоя на коленях у борта, начали натирать его тело пастой из толчёных бобов и оливкового масла, смывая пот и остатки вчерашних масел. Затем – ополаскивание чистой водой из кувшинов. Всё молча, быстро, эффективно. Его отдраили, как дорогой экипаж. Высушили мягчайшими полотенцами.

Только после этого, вернувшись в покои, начался следующий акт – гигиена рта. Служанка поднесла небольшой лакированный поднос. На нём лежала тонкая палочка из ароматного кедра – один её конец был искусно расщеплён на упругие, шелковистые волокна. Рядом в фаянсовой чашечке дремал мелкий розоватый порошок, пахнувший терпкой смесью толчёной мирры, ладана и чего-то острого, вроде мяты. Дмитрий, следуя немому примеру служанки, обмакнул волокна в порошок и поводил по зубам. Вкус был странным, минерально-бальзамическим, оставляя во рту ощущение ледяной, дорогой чистоты. Он сплюнул розоватую кашицу в небольшую чашу из полированного оникса. Даже его слюна здесь требовала отдельного священного сосуда, – мелькнула мысль, горькая и точная.

Затем пришла очередь облачения и грима. Сегодня он сидел спокойно, почти отстранённо, изучая в полированной меди процесс собственного превращения в сакральный объект. Художник с кистью выписывал на его веках всевидящее око Уаджат. Холодная, жирная краска ложилась знакомым грузом. Сегодня это не было шоком. Это было надеванием рабочей униформы, тактического камуфляжа. Его доспехи из льна и сурьмы.

Завтрак был лёгким: дыня, сырные шарики в мёде, лепёшка. Дмитрий ел механически, его мозг, получив топливо, уже работал на высоких оборотах, выстраивая планы.

После еды, без всякой команды, в дверях замерли носильщики. Его снова отнесли в сад. Но сегодня взгляд Дмитрия, спрятанный за линией сурьмы, был прицельным и аналитическим. Он отслеживал траекторию солнца, отмечал тень от обелиска, фиксировал точки, где стояли стражи с топориками у пояса. Его сознание, привыкшее к чертежам, мысленно набрасывало карту местности. Калитка в дальней стене, увитая виноградом, была теперь не просто деталью, а объектом №1 для изучения.

Вернувшись в покои, он застал врача. Тот, без прежнего изумления, лишь кивнул, осматривая гладкую, зажившую кожу.

– Джерет нек хет, хери-иб, – ровно произнёс он. (Тело сильно, господин).

И удалился, оставив ощущение окончания официального больничного. Период «травмы» кончился. Теперь от него ждали возвращения к обязанностям. Или он должен был начать их придумывать.

И тогда в дверях возникла она. Та самая юная служанка с первого дня. Выглядела менее измотанной, но в её позе читалась всё та же абсолютная готовность. Она была идеальным «датчиком». Теперь Дмитрию нужно было превратить её в инструмент.

Он подозвал её жестом – точным, как команда. Она мгновенно скользнула через комнату и замерла на коленях, уткнув взгляд в пол. Он заставил её поднять голову.

Указал на себя.

– Тутанхамон, – произнёс он медленно, отчеканивая единственное известное имя.

Девушка вздрогнула, её глаза округлились от святотатственного ужаса. Называть вслух имя фараона?

Он повторил. Настойчиво. Указал на свою грудь, потом перенёс палец на неё. И поднял бровь в вопросе.

Она замерла, губы беззвучно шевелясь. Это было выше её прав. Выше её понимания.

Он повторил жест. Не грозно. С вопрошающей, почти детской настойчивостью. И наконец, она, сдавленно, словно выдавливая из себя смертный грех, прошептала:

– Мерит… Меня зовут Мерит, владыка.

«Мерит». Возлюбленная. Простое служилое имя. Первый ключ. Дмитрий кивнул, вбивая звучание в память.

Теперь нужны были инструменты. Его план созрел. Он подозвал Мерит и показал на широкие бледные листья, на которых подавали фрукты. Потом на себя, потом сделал жест письма. Затем взял со стола спелый финик, раздавил его пальцами о край столика. Тёмно-коричневая, липкая мякоть. Идеальные чернила.

Служанка, наблюдая за его манипуляциями с божественной едой, бледнела, но повиновалась. Она принесла чистый лист и сложила финиковую пасту в пустую раковину. Дмитрий обмакнул в неё заострённый конец всё той же кедровой палочки – теперь это был стилус.

Он развернул лист. Мерит замерла в двух шагах, превратившись в один большой вопросительный знак.

Дмитрий начал. Медленно, старательно вывел на бледной поверхности простой круг. Потом поднял глаза на Мерит и указал на рисунок.

Она молчала, её разум отказывался принять реальность. Бог рисует и спрашивает её, слугу?

– Солнце… Ра? – неуверенно прошептал он, вспоминая звучание из речи жреца.

Это сработало. Она встрепенулась, и её голос, срываясь от волнения, стал чуть громче:

– Итн, владыка. Солнце – итн. Ра – бог солнца.

Итн. Солнце. Дмитрий кивнул и тут же рядом нарисовал неровные волны. Указал.

– Му? – попробовал он.

– Му, – подтвердила Мерит, и в её глазах на секунду мелькнула искорка – не страха, а удивлённого понимания. Он учится? Фараон учит слова?

Он нарисовал подобие колоса.

– Те-т, – сразу сказала она. Хлеб.

Тет. Он сделал отметку. Затем схематичное подобие ноги.

– Регет. Нога.

Указал на её руку.

– Дрет. Рука.

Так, затянувшейся паузой между утренним туалетом и обедом, начался первый урок. Итн. Му. Тет. Регет. Дрет. Звуки врезались в память, связываясь с каракулями на листе. Его инженерный ум выстраивал первую таблицу соответствий. Мерит постепенно переставала цепенеть. Её ответы становились быстрее, хотя благоговейный трепет никуда не делся. Она ловила каждое его движение, стараясь угадать следующее слово.

Потом был обед – рыба на гриле, чечевичная похлёбка. Дмитрий ел, мысленно повторяя заученное. Врач заглянул на минутку, констатировал полное здоровье и удалился с видом человека, выполнившего свою миссию.

После обеда Дмитрий снова подозвал Мерит. И снова достал лист и финиковую пасту. Теперь он рисовал предметы в комнате: ложе (серех), стол (не просто «пер» – дом, а «хати», как тут же поправила Мерит), кувшин (хесут). Он пытался складывать: указал на воду (му) в кувшине (хесут) – «му эн хесут». Мерит кивнула, и в её взгляде промелькнуло что-то вроде… уважения? Нет, пока ещё не это. Но уже не животный страх. Было понимание задачи. Фараон играет в странную игру, и она, Мерит, стала в ней необходимым элементом. Эта мысль, должно быть, потрясала её до глубины души.

Он заметил, как другие слуги, входя и выходя, замедляли шаг у двери, пытаясь краем глаза заглянуть в их угол. Дмитрий не прогонял их. Но однажды, поймав такой взгляд, он медленно, не отрываясь от листа, поднял руку и сделал отстраняющий жест. Не яростный, а спокойный, как отмахиваются от мухи. Слуга мгновенно исчез. Мерит наблюдала за этим, и Дмитрий увидел, как она напряглась. Он положил стилус, посмотрел на неё и приложил палец к губам. Потом указал на неё, на себя и сжал кулак, изображая единство. Потом повторил жест «тихо» и махнул рукой, указывая на дверь, – никому.

Она застыла, её лицо стало совершенно бесстрастным, но глаза выдали бурю. Ей только что доверили тайну фараона. Её, младшую служанку фараона, Мерит. Её привязали к нему невидимой нитью соучастия. От этого доверия – или ловушки – у неё перехватило дыхание. Она медленно, торжественно, кивнула. Не как служанка. Как сообщник.

Солнце за окном уже клонилось к вечеру, отбрасывая длинные тени. Дмитрий отложил испещрённый коричневыми значками лист. Он выучил два десятка слов. Приобрёл первого, крайне неуверенного, но реального агента. И начал, сам того не ведая, менять правила игры в этой золотой клетке.

Он отпустил Мерит кивком. Та удалилась, двигаясь неестественно прямо, будто несла на голове невидимую, драгоценную ношу.

Дмитрий подошёл к окну. Где-то внизу, за стенами, гудела жизнь его царства – чужая, непостижимая. Но здесь, в этой комнате, он только что установил первый свой маяк в океане незнания. Маленький, ненадёжный, но свой.

Завтра он попробует выучить глаголы.

Следующие несколько дней текли, как густая, медленная река по известному руслу. Утро – ванна, чистка зубов, грим. Завтрак. Прогулка в саду. Полдень – урок с Мерит. Обед. Продолжение урока. Вечер – ужин, снятие грима.

Его не беспокоили. Никто не входил без вызова, кроме врача, появлявшегося раз в два дня, и старшего слуги (чати), который каждый вечер, опустив взгляд, что-то докладывал. Дмитрий кивал, вылавливая из потока речи знакомые звуки. Система, казалось, приняла его молчаливый, странный режим существования. Это рождало в нём сначала облегчение, а потом – нарастающее, ледяное недоумение.

Слишком тихо, – думал он, лёжа в темноте. Я – царь. Где приказы? Где люди, которые должны что-то решать? Где хоть какое-то движение? В его голове были обрывки школьных знаний: фараон, пирамиды, рабы, Нил. И полное отсутствие понимания, как это работает изнутри, в будний день. Может, страной правят жрецы, пока царь молод? Может, есть советники? Он не знал. Он знал только, что эта тишина в его покоях, эта идеальная, безлюдная организация быта, была неестественной. Это было не правление. Это было содержание. Красивое, комфортное, но содержание.

Значит, правлю не я, – пришла к нему простая и логичная мысль. Пока я тут учусь говорить «хлеб» и «вода», кто-то другой решает всё важное. Кто? Он не знал. Может, тот самый старик в белом, что смотрел на него в первый день холодными глазами? Может, тот суровый мужчина, которого он мельком видел в саду в окружении воинов? А может, сам этот чати, который так ловко управлялся со слугами? Дмитрий не знал их имён. Не знал, кто они. Он даже не был уверен, что видел их наяву, а не в горячечном бреду после пробуждения. Для него они были пока лишь смутными тенями из прошлого, которое старалось стереться. Всё, что у него было реального – это сейчас: Мерит, врач, чати и безмолвная армия слуг.

Его ум работал с данными. Данные были таковы: его изолировали, за ним ухаживали, ему давали учиться в комфортном темпе. Это не было хаосом. Это был план. И этот план исполнялся слишком гладко, чтобы не иметь автора. Кто-то разрешал ему это безделье. Кто-то считал это выгодным.