Тьма Египетская

От этого понимания по спине пробежал холодок. Его «выздоровление» и обучение были для кого-то нужны. Или, наоборот, неопасны. Он не знал. Чтобы узнать, нужно было перестать быть удобным.

Уроки с Мерит стали его полигоном. Он уже строил фразы.

– Мерит, ди итет. (Мерит, дай хлеб).

Она подавала.

– Иу анх, Мерит. (Спасибо, Мерит).

Эти слова, «иу анх», заставляли её каждый раз замирать. Такого простого человеческого обращения она, видимо, в жизни не слышала от него раньше.

Потом он начал экспериментировать на других. Когда юноша-носильщик вносил цветы, Дмитрий указывал на стол:

– Хеси эн-па. (Поставь тут).

Слуга замирал, глаза бегали, затем ставил вазу точно в указанное место и падал ниц. Его приказы – пусть крошечные – исполнялись. Механизм повиновения работал. Это давало крошечную, но реальную опору. Он был не просто обитателем. Он был источником команд. Даже самых глупых.

Он выучил ключевые слова: седжем (слушать), ири (делать). И новые понятия: ер-па (дворец), сехем (сила, власть).

Как-то раз, убирая после врача, Мерит вдруг тихо проговорила, не глядя на него:

– Хери-иб, пер-аа… сехем-ек неджер. (Господин, великий дом… твоя сила – божественна).

Он уловил странный оттенок в её голосе. Не страх. Не лесть. Тревога. Она как бы напоминала ему о его статусе, которого он сам, казалось, не осознавал. Или предупреждала, чтобы он не забывал.

– Сехем неджер? (Божественная сила?) – переспросил он.

Она быстро кивнула и принялась протирать стол, будто стараясь стереть и сами эти слова.

«Божественная сила». Но если она божественна и всем очевидна… то почему его держат в этой золотой изоляции? Значит, его сила была для кого-то проблемой. Или её боялись. Или… её пытались обезопасить, заперев подальше.

Однажды вечером в дверях мелькнула тень старшей служанки – той самой, с острым, запоминающимся взглядом. Она стояла секунду, её глаза скользнули по разложенным листьям с каракулями, по его лицу, и она исчезла. На следующий день чати на вечернем докладе был чуть более почтителен, а в его речи промелькнуло больше сложных, витиеватых фраз, будто он проверял, понимает ли их фараон.

За ним наблюдали. Всё пристальнее. Его маленькие шаги из роли пассивного больного не оставались незамеченными. Он переставал быть предсказуемой переменной.

Лёжа в постели, Дмитрий осознал главное. Его одиночество было иллюзией. Его тихое обучение – частью чьего-то замысла. Чтобы вырваться из замысла, нужно было нарушить его правила.

Он не знал имён. Не знал сил. Но он начинал чувствовать давление этой тишины. Оно было плотнее каменных стен.

Завтра он попросит Мерит о другом. Не просто «что это?», указывая на предмет. Он попросит её рассказать, кто входит в Большие Двери с утра и выходит последним. И кто носит на груди золотое изображение жука. *Пора было начинать давать имена и титулы тем безликим силам, что держали его в этой позолоченной, безмолвной ловушке. Первый урок закончился. Начиналась разведка.

Уроки изменили свой характер. Дмитрий больше не просил Мерит назвать стол или кувшин. Теперь, во время утренней прогулки в саду, он останавливался у парапета с видом на главную аллею – широкую дорогу, вымощенную отполированным известняком, ведущую к исполинским пилонам центрального входа. Это была артерия, по которой в сердце дворца текли люди.

– Мерит, – говорил он, указывая на процессию внизу. – Пен-иу? (Кто этот?).

Сначала она отвечала общими словами, дрожа от того, что они делают: сехеру (писец), хему (слуга), хекау (правитель). Но Дмитрий настаивал. Он учил её точности.

Они наблюдали, как рабы в простых льняных повязках, с мускулами, играющими под тёмной кожей, несли на плечах длинные, прочные шесты, а на них – крытые носилки-паланкины. Они были сделаны из светлого дерева, обтянуты тонкой кожей, расшитой геометрическими узлами, а с боков свисали полосы ткани, скрывавшие сидящего внутри от солнца и чужих глаз. Это были не просто носилки – это были персональные микрокосмы знати, плывущие над толпой.

– Хери-иб, – шептала Мерит, указывая на один такой паланкин, который несли особенно плавно, а вокруг него шла охрана из молодых воинов с полированными топориками. – Пер-аа анх уджа сенеб, нефер-неферу Ийа. (Тот, чья жизнь, сила и здоровье велики, прекраснейший Ай).

Так у первой тени появилось имя. Ай. Дмитрий кивнул, запоминая не только звук, но и детали: размер носилок (скромнее других, но несомненно качественных), цвет занавесок (неброский, тёмно-красный), поведение стражи (не гордое, а сосредоточенное, почти монашеское). Жрец. Старший жрец. Это знание падало в сознание, как первый камень в фундамент.

Потом появились другие. Панехси – именно так называли чати, его управляющего. Мерит пояснила, что это не просто слуга, а джаджат – судья, управитель, тот, кто «считает всё». Он не приезжал на носилках. Он приходил пешком, но перед ним бежал мальчик-слуга, расчищавший путь, а за ним несли ларец с табличками. Сила не в показной роскоши, а в знании чисел и распоряжений.

Хоремхеба Дмитрий узнал сам. Тот появлялся не на аллее, а со стороны плаца для учений, куда был виден из другой части сада. Его не носили. Он шёл впереди отряда, и солдаты, отбивая шаг, ступали в идеальном ритме, от которого дрожала земля. На Хоремхебе был не белый льняной схенти, а короткий, жёсткий килт из толстой кожи, а на плечах – лёгкий панцирь из нашитых бронзовых пластин. Мерит, глядя на него, не называла титулов. Она просто сказала, сжавшись: Мешеу несу – «воин царя». И добавила, ещё тише: Имау пер-аа – «правая рука великого дома». Это был человек силы в чистом виде. Его власть не нуждалась в занавесках.

Так, день за днём, карта обрастала именами и смыслами. Дмитрий перестал вставлять в речь египетские слова – они растворились в его мышлении. Теперь он говорил с Мерит короткими, но грамматически верными фразами, и она понимала. Страх в её глазах сменился сосредоточенной серьёзностью. Она стала его проводником не только в язык, но и в этикет этой иерархии.

– Видишь того, с посохом из чёрного дерева? – спрашивал он на местном, зная, что она уловит суть.

– Вижу, владыка. Это Пианехси, главный хранитель складов благовоний. Он подчиняется Панехси, но имеет право доклада жрецу Ай о тратах ладана.

– А эти двое в одинаковых париках, что спорят у фонтана?

– Писцы из Дома Жизни, владыка. Из канцелярии Ай. Они спорят о переводе текста из архива прошлого царствования.

Он узнал, что «воинов царя» возглавляют не просто «офицеры», а хека-пехти – «повелители силы», и у каждого свой знак на щите: сокол, змея, бык. Узнал, что жрецы делятся на херихеб – чтецов, уаб – чистых, и хему-нечер – слуг бога, к которым, судя по всему, принадлежал Ай. Каждое имя тянуло за собой клубок связей, обязанностей, прав.

Однажды он увидел, как к центральному входу подъехали не носилки, а лёгкая, быстрая колесница, запряжённая парой белых коней с позолоченной сбруей. В ней стояла молодая женщина в платье из тончайшего плиссированного льна, с коротким париком, украшенным золотой диадемой и завитком урея на лбу. Её лицо было непроницаемо, а взгляд, скользнувший по фасаду, был твёрдым и усталым. Мерит, увидев её, тут же опустила глаза и прошептала, как молитву:

– Хемет-несу уерет, Анхесенамон, анх уджа сенеб. (Супруга царя и великая жена, Анхесенамон, жизнь, сила, здоровье).

Жена. Анхесенамон. Дмитрий смотрел, как она сошла с колесницы, не приняв помощи раба, и скрылась в тени портала. Он не почувствовал ничего, кроме холодного любопытства. Она была частью уравнения, ещё одной фигурой на доске. Красивой, юной, но такой же отдалённой и непонятной, как и все остальные. У неё была своя свита, свои жрицы, свои покои где-то в другом крыле этого бесконечного дворца.

Прошли недели. Его знание языка стало глубже, чем просто бытовые фразы. Он начал понимать оттенки, почтение в обращении, скрытый смысл формальных титулов. Он научился слушать не только слова, но и паузы в речи чати Панехси, и замечать, как именно старшая служанка Таис (её имя он тоже узнал) следила за тем, как Мерит выходит из его покоев.

Он больше не был слепым узником. Он стал наблюдателем. И от этого мир вокруг стал одновременно яснее и страшнее. Теперь он видел не просто стены и слуг. Он видел систему – сложную, древнюю, живую. И себя внутри неё – как центральную, но пока что самую беспомощную и потому самую защищаемую её деталь. Его изоляция была не случайностью. Она была стратегией, выбранной кем-то для его же «пользы». Или для пользы системы.

Он стоял у парапета в последний раз в тот день, когда увидел, как Ай и Хоремхеб, выйдя из разных дверей, сошлись на середине аллеи и заговорили. Они не кланялись друг другу. Они стояли почти на равных – старый жрец в белом и молодой воин в бронзе. Их разговор был недолгим, но даже издалека Дмитрий почувствовал напряжение, резкий жест Хоремхеба и сдержанный, но твёрдый ответной кивок Ая. Потом они разошлись в разные стороны.

«Вот она, – подумал Дмитрий, чувствуя, как в груди замирает что-то холодное и знакомое. – Настоящая жизнь дворца. Не в моих покоях. Там, внизу».

Он повернулся к Мерит, которая стояла, затаив дыхание, наблюдая ту же сцену.

– Завтра, – тихо сказал он ей. – Завтра ты узнаешь, о чём они говорили. Не бойся. Узнаешь и расскажешь мне.

Он не приказывал. Он констатировал. И в её широко раскрытых глазах он увидел не ужас, а что-то новое – осознание неизбежности. Её тихое ученичество тоже подходило к концу. Пора было не только наблюдать, но и действовать. Пусть даже через неё.

Мерит начала приносить ему крохи подслушанного. Обрывки фраз у дверей кладовых, шепоток в прачечной, перебранки поваров у печей. Ничего важного – споры о том, чья очередь нести дрова, чей родственник получил место приписечника в номе. Но Дмитрий слушал внимательно, как радиоприёмник, ловящий далёкие помехи. В этих бытовых сплетнях проступала живая ткань дворца – зависть, амбиции, мелкие союзы. У него зрела мысль поручить Мерит осторожно привлечь других – юного носильщика, который всегда смотрел на неё украдкой, или старую прачку, ворчащую на всех подряд. Создать свою, примитивную сеть осведомителей. Но он отложил это. Сначала нужно было понять, как система отреагирует на одного-единственного агента.

Реакция не заставила себя ждать. Однажды после полудня, когда Дмитрий брёл по галерее, ведущей к большому бассейну, он услышал за спиной сдавленный, шипящий голос. Старшая служанка Таис, наклонившись к самому уху Мерит, что-то говорила быстро и гневно, её пальцы впивались в руку девушки. Мерит слушала, не поднимая глаз, но Дмитрий, отражавшийся в полированной меди ритуального щита на стене, увидел, как её лицо, обычно мягкое и покорное, вдруг стало резким, словно вырезанным из известняка. Челюсти сжались, брови чуть сошлись. Она не дрожала. Она застыла.

Таис, закончив тираду, ждала ответа, оправдания, покорности. Но Мерит лишь медленно, с холодной, почти неуловимой точностью, наклонила голову в формальном, ничего не значащем поклоне, высвободила руку и пошла прочь – в сторону Дмитрия.

Он не повернулся. Он сделал вид, что изучает орнамент на одной из колонн – чередующиеся бутоны лотоса и папируса, символы объединённого царства. Но уголком глаза следил. Мерит остановилась в почтительной дистанции, ожидая.

Тогда он, не оборачиваясь, жестом велел ей следовать и неспешно направился в сад.

За ним, как тени, двинулась свита. Двое носильщиков с креслом – всегда наготове. Четверо стражников с полированными дубинками из тяжёлого тамариска. Три молодые служанки с плоскими корзинками из пальмовых листьев. В корзинках, обложенные влажной тканью и кусками льда, добытого с горных вершин и хранимого в глубоких ледниках, стояли сосуды: кувшин с охлаждённым настоем гранатовой кожуры и мяты, другой – со слабоалкогольным пивом, смешанным с финиковым соком для сладости, и третий – с простой родниковой водой, настоянной на лепестках голубого лотоса. Всё это сопровождало фараона, как мобильный пункт гидратации. Вся эта процессия держалась в десяти шагах, усвоив его нелюбовь к близкому присутствию.

Войдя под сень сикомор, Дмитрий остановился и наконец повернулся к Мерит. Он жестом подозвал её ближе.

– Что хотела Таис? – спросил он тихо, но так, чтобы она поняла: уклониться нельзя.

Мерит опустила глаза, её пальцы нервно перебирали складки простого платья из грубоватого, но чистейшего льна. Она хотела соврать, но подняла взгляд и встретила его твёрдый, ожидающий правды взгляд. Она сдалась.

– Она… говорила о зависти, владыка, – выдохнула Мерит. – Но зависть не к моей судьбе. К твоему вниманию.

Она сделала паузу, глотнув воздуха.

– Мой отец, владыка, был мерит-меша – «начальником войска» в крепости Бухен, что у вторых порогов. Его звали Небамон. Его долг был сехедж кемет – «держать в страхе Чёрную землю» от набегов ихсиу нехеси – племён лука, нубийцев. Он пал не в поле, а на стене, отражая ночной штурм. Его нашли на рассвете у пролома, с перерубленным хопешем – серповидным мечом – в руке и тремя копьями в груди. За эту верность Казначейство пер-аа назначило нашей семье хету – удел: зерно, масло, ткани. А меня, старшую дочь, взяли на службу в иперу – внутренние покои дворца. Это была иаху – почётная награда для дочери хека-пехти – начальника отряда. Мы – немху. Люди, чьё положение выросло по милости фараона. У меня есть младший брат, Пахери, ему восемь. И две сестры-близнецы, Хенут и Хекет, им двенадцать. Их будущее – емет – замужество в среде сешу – писцов или хемуу – ремесленников южного нома – зависит от моей службы здесь. Наша почва – воля фараона, а не ахут – поля предков, что служат в долине поколениями.

Она говорила тихо, но чётко.

– У дворца, владыка… есть свои законы. Доступ к Солнцу… это шедет – влияние. Моё присутствие рядом с тобой, владыка… для них это как если бы хему та-сети – слуга из Нубии – вдруг стал уаб нечер – чистым жрецом у статуи Амона. Это нарушает ирет – порядок. Таис говорила, что ропщут в покоях царицы и в приёмной херихеба – верховного жреца. Говорят, что ты, возможно, ещё не вполне в себе, раз допускаешь такое. Она требовала, чтобы я просила тебя назначить в помощь мне кого-то из девушек знатных фамилий. Чтобы восстановить сенут – правильное старшинство. Чтобы я знала своё место – где-нибудь у дверей, а не у твоего кресла.

Дмитрий слушал, и в его голове складывалась чёткая, мерзкая картина. Он думал о политике в терминах жрецов и генералов. А она оказалась вшита в самую ткань быта. Его личное пространство, его выбор собеседника – всё было полем битвы кланов. Мерит была не просто служанкой. Она была пешкой, которую он, сам того не ведая, передвинул на чужую клетку, нарушив многовековой негласный договор.

– И что ты ответила? – спросил он, глядя на её напряжённое лицо.

– Я сказала, что служу только воле фараона, – тихо, но чётко ответила Мерит. – И что если он пожелает видеть рядом с собой дочерей номархов, то сам прикажет. А пока его воля – чтобы при нём была я.

В её словах не было вызова. Была простая, отчаянная констатация факта. Она связала свою судьбу с его волей, отрезав пути к отступлению. Теперь гнев обойдённых знатных семей падал не только на неё, но и косвенно – на него, на его «странное» поведение.

Дмитрий медленно кивнул. Он посмотрел на процессию, застывшую в десяти шагах. Среди служанок с корзинами он теперь видел не просто девушек. Видел представительниц влиятельных семей, возможно, доносящих каждую деталь до своих отцов и дядьёв. Даже стражи – разве они были просто телохранителями? Или среди них были глаза Хоремхеба?

– Хорошо, – сказал он наконец. – Запомни, Мерит. Теперь ты служишь не просто фараону. Ты служишь моей воле. А моя воля такова: баланс меня больше не интересует. Меня интересует правда. Поняла?

Она подняла на него широкие глаза, в которых читался ужас и невероятная, выстраданная преданность.

– Поняла, владыка.

– Тогда иди. И пусть Таис и все, кто ропщут, знают: следующий, кто осмелится упрекнуть тебя в том, что ты выполняешь мой приказ, будет наказан. Не тобой. Мной.

Он произнёс это достаточно громко, чтобы первые ряды свиты могли расслышать. Потом развернулся и пошёл дальше, к пруду с лотосами, оставив Мерит стоять под деревом, дрожащей от совершённого прыжка в пропасть, но уже по-иному прямой.

В воздухе запахло не цветами. Запахло первой, крошечной, но уже настоящей войной – войной за контроль над пространством вокруг полубога. И Дмитрий только что сделал свой первый, осознанный ход.

Глава 5

На следующий день, когда Дмитрий под предлогом изучения светотени на барельефах прогуливался по Уаджет-иб – Зелёному залу с фресками охоты, – к нему приблизилась знакомая пара. Они шли бесшумно, но их появление было ощутимо, как падение тени от большого облака.

Старший жрец Амон-Ра-Хорахти, Ай, «Уста, произносящие тайны». И рядом с ним – Панехеси, номарх и начальник тайных дел, управляющий дворцом, человек со смуглым лицом и проницательными глазами, которого Дмитрий помнил со дня пробуждения.

Они остановились в трёх шагах и совершили церемониальный, безупречный поклон. Уважение было абсолютным, выверенным до миллиметра. Но Дмитрий уловил разницу. В глазах Ая – привычная, ледяная глубина. Во взгляде Панехеси сквозила быстрая, пренебрежительная оценка, взгляд псаря на необъезженного щенка.

Дмитрий не спешил. Он дал жестом Мерит, стоявшей сзади, кувшин с водой. Сделал мелкий, ритуальный глоток, будто освящая беседу, и только потом едва заметно кивнул, позволяя им выпрямиться. Жест был не милостью, а скучающим разрешением.

Ай начал первым. Его голос – низкий, бархатистый, лишённый обертонов.

– Тело твоё, господин, здорово? Прекрасно ли? Божественная сила вернулась?

Вопрос был пустым, ритуальным. Дмитрий молча поднял подбородок, взгляд скользнул поверх голов жреца. Затем он сделал тот же снисходительный кивок. Мол, «констатируете очевидное?». В воздухе повисла микроскопическая, но оглушительная пауза. Даже Ай замер. Эта надменная пассивность была не в их сценарии.

Панехеси вступил, слегка подавшись вперёд. Его голос был суше, быстрее.

– Господин, мощь великого дома… обитательницы покоев царицы и старшие дома бога высказывают озабоченность. – Он сделал паузу. – Служанка твоя, Мерит, оказывает тебе помощь… у неё уши слушателя. Это отнимает силу у твоего тела. Есть другие слуги, служанки, божественной силы, для твоего восстановления.

Дмитрий слушал, сохраняя маску безразличия. Внутри всё сжалось. Они требовали. Убрать его глаза и уши. Вернуть в изоляцию.

И тогда он решился. Не на спор. На удар.

Он медленно перевёл взгляд с Панехеси на Ая. Когда заговорил, голос его был спокоен, почти ленив, но каждый слог выговаривался с неестественной, заученной чёткостью – плод часов с Мерит.

– Довольно. Выслушайте меня.

Он сделал паузу, впитывая их изумление.

– Прошли многие месяцы страдания для меня. Говорят, что сила моего тела ушла. Я делал милость для народа всегда.

Он выдержал паузу, глядя на фреску, где фараон поражал гарпуном гиппопотама.

– Сила великого дома не в слугах вокруг тела. Сила великого дома – в Двух Землях, в Девяти Луках, в небе, в целой вселенной.

Он видел, как Ай чуть прикрыл глаза, оценивая цитату – она была почти дословно из «Поучения царю Мерикара», текста, который знали только высшие жрецы. Мерит, оказывается, запоминала речи отца.

– Я явлюсь перед великими в течение десяти дней. – Он произнёс это как приговор. – Скажите мою волю: пусть придут великие, начальники войск, писец над писцами, начальники тайных дел, номархи, слуги великого бога, владыки Фив.

Это был приказ о созыве Совета Великих, который собирался только по воле фараона для вопросов войны или престолонаследия. Дмитрий узнал об этом от Мерит.

Панехеси аж подпрыгнул внутри своего бесстрастного обличья.

– Господин, время страдания… созыв совета при твоём состоянии…

Но Ай резко, почти грубо, перебил его. Он видел не каприз. Он видел первый проблеск политической воли. И эта воля была направлена на демонстрацию силы. Оспаривать это публично – значило признать, что фараон неспособен править.

– Фараон сказал – да будет услышано! – провозгласил Ай, и его голос приобрёл металлический оттенок. – Мы исполним волю в течение десяти дней. Совет будет сосчитан перед ликом фараона.

Панехеси, пойманный в ловушку, сглотнул. Его взгляд стал переоценивающим, с холодной настороженностью. Он склонился.

– Господин, мы услышали твою волю.

Дмитрий не удостоил их больше ни взглядом, ни словом. Он медленно, с преувеличенной неспешностью, развернулся и направился в сторону арочного проёма, ведущего в сад. И тогда, уже отходя, поднял руку и сделал отчётливый, властный жест – два пальца, подзывающие к себе. Жест, адресованный не носильщикам. Жест, выхватывающий из тени одну фигуру.

– Мерит. Со мной.

Он произнёс это негромко, но так, что слова отчётливо долетели до застывших сановников. И пошёл прочь, не оборачиваясь, чувствуя, как Мерит, побледневшая, но с невероятно прямой спиной, бесшумно скользит за ним. Он вёл за собой не служанку. Он вёл за собой свой первый, крошечный, но уже реальный триумф и живой символ своего неповиновения.

За их спинами, в прохладе Зелёного зала, воцарилась тишина. Ай и Панехеси медленно выпрямились. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели на исчезающую в солнечном свете сада пару.

Панехеси наконец нарушил молчание, его голос был сух и ядовит:

– Его небо вернулось к горизонту?

Ай ответил не сразу. Он смотрел в пустой проём.

– Небо таит в себе превращения. – Потом он медленно повернулся. – Совет будет сосчитан. Нубиец, твои люди готовы к явлению войска перед ним?

Игра изменилась. Щенок приказал собрать стаю. И теперь стая должна была решить: притвориться, что слышит в его тявканье рык льва… или показать ему, где его место. Дмитрий вынул их из тихой, контролируемой тени покоев на ослепительный, опасный свет публичной сцены. Битва за трон только что перешла в новую фазу.

Тот же день, час, когда солнце начинало клониться к западу, отбрасывая длинные, искажённые тени от колонн. Дмитрий, не возвращаясь в покои, свернул в самую глухую часть сада, где заросли тамариска и сикоморы скрывали каменную скамью от любых глаз.

Он обернулся и поднял руку. Жест был отрезающим, как удар топора.

– Отойдите. За пределы слышимости.

Свита застыла на миг. Тридцать шагов – это не почтение, это изгнание. Но приказ прозвучал чётко. Молча, пятясь, они растворились за поворотом. Остались только зной, жужжание мух и тяжёлый запах нагретой хвои.

Дмитрий указал Мерит на скамью. Она опустилась на самый край, спина неестественно прямая. Она старалась казаться спокойной, но белые костяшки её пальцев, вцепившихся в колени, выдавали всё. Тишина висела между ними, густая и тяжёлая.

Дмитрий смотрел на её лицо. Шестнадцать. Ребёнок. Взрослая. Неглупая. Преданная. Если к её годам мозгов нет – то и не будет. А если есть…

– Мерит.

Он произнёс её имя, и она, как всегда, внутренне вздрогнула. Для фараона помнить имя служанки – милость. Постоянно его употреблять – неслыханная честь.

– У меня есть важное поручение для тебя. Дело, требующее твоего сердца и глаз.

Он сделал паузу, глядя прямо на неё.

– Могу ли я на тебя рассчитывать?

Вопрос ударил её, как удар весла по воде. Воздух вырвался из её лёгких беззвучно. Фараон… рассчитывает? На неё? Не приказывает, а спрашивает о доверии? Это было выше её понимания, страшнее любой кары. Она низко поклонила голову, скрывая лицо, перекошенное от смятения.

– Я – твоя тень, владыка. Где ступит твоя нога – там и я. Рассчитывай.

– Поднимись. Я должен видеть твоё лицо, – сказал Дмитрий. Его голос потерял оттенок повелителя, в нём появилась странная, непривычная серьёзность. – То, что я скажу сейчас, – шенш хемемет, величайшая тайна. Она должна умереть в тебе. Поклянись мне. Не богам. Мне.

Мерит подняла голову. Глаза её были огромными. Она медленно, почти ритуально, поднесла руку к губам, а затем приложила ладонь к своему сердцу. Жест означал: «Мои уста будут закрыты, тайна останется в моём сердце». Она не произнесла ни слова. Этого было достаточно.

Дмитрий глубоко вдохнул. Момент истины.

– Ты знаешь, что я многое забыл после того дня, когда колесница перевернулась. Это правда. Мир был пустым. Я не помнил своего имени.

Он видел, как она кивает, это было общим знанием.

– Но есть и другая правда, о которой не знает никто. Когда моя ка – душа – отлетела от разбитого тела, она не пошла в Дуат, к суду Осириса. Она… поднялась выше. К самой ладье Ра.

Мерит замерла, не дыша. Её взгляд стал остекленевшим, полным священного ужаса.

– Я видел солнце не с земли. Я видел его изнутри. Я плыл с ним по небесному Нилу, над горами, которые являются краем мира, над бездонными водами Нун. И бог… Ра… коснулся моего сердца. Он не вернул мне старые воспоминания. Он дал мне другое знание. Знание, которого нет у людей. Знание о мире, который простирается далеко за пределы Чёрной Земли, за великое море, за горы, где рождаются реки.