Артист

Артём прошёл в спальню. Бейли потопал за ним.

Алина осталась стоять. Потом медленно подошла, подняла мокрый пиджак. Привычное, почти механическое движение. Вышла в коридор за плечиками, но, взяв их, прошла на кухню, встала у окна.

Она ощущала тревогу, замерла, но не давала мыслям разогнаться. Глубокий вдох. Теперь предстояло решить: сделать вид, что трещины нет, и жить дальше, с каждым днём замечая её всё отчётливее — или найти причину.

Глава 7

Сергей проснулся за несколько минут до звонка будильника. Открыл глаза и лежал неподвижно, прислушиваясь к себе — и не находя ничего. Предстоящий день не сулил ничего.

Он встал. В ванной двигался тихо, автоматически, не глядя на своё отражение в зеркале. Зачем? Там просто мужчина средних лет, с лицом без ожидания. Бритьё, умывание — не ритуалы ухода за собой, а поддержание тела в рабочем состоянии.

На кухне он открыл холодильник. Чувство голода растворилось в апатии. Закрыл дверцу. Ему не хотелось есть, не хотелось пить, не хотелось выходить из дома. Но бездействие было ещё невыносимее. Сергей оделся не глядя. Это уже не имело значения.

Такое состояние не наступило вдруг. Оно подкрадывалось медленно, как сумерки. Сначала потускнели краски. Потом слова стали пустыми. Потом ушла радость.

Работа хоть как-то оправдывала существование. Там были задачи, логика, последовательность: проблема — решение. Его ценили. Раздражала глупость других, их неспособность думать на шаг вперёд, но это был здоровый, почти привычный раздражитель, подтверждавший его нужность.

Дом стал другим. Где-то по пути он, сам того не заметив, выпал из общего ритма семьи. Жена и дочь жили своей жизнью, общаясь на языке, который он всё хуже понимал. Он превратился не в мужа и отца, а в функцию. В источник денег, в мастера на все руки, в сожителя. Его присутствие перестало замечаться. Он стал ресурсом.

Его ум, склонный к бесконечному анализу, лишённый сложных задач, начал пожирать самого себя. Сергей выстраивал мрачные цепочки рассуждений, рисовал катастрофические сценарии. А однажды в голове застряла мысль, которая не отпускала: «Всё кончится на мне. Рода не будет. Нет сына». Сначала это была просто едва слышная печаль. Потом она зазвучала громче, превратившись в обиду, направленную на Катю. Будто в ней, в её природе, было тайное препятствие для рождения наследника.

Иногда эти тёмные мысли вырывались наружу. И по мгновенному, едва уловимому напряжению в её лице, по тому, как она отстранялась, понимал: она его не слышит. Его логика для неё — белиберда. Его боль — странный бред. Между ними выросла стена из толстого, звуконепроницаемого стекла.

Когда-то Сергей сам жаждал этой тишины и расстояния. Просил, чтобы от него отстали с мелочами, с вопросами, с требованием участия. Он приучил их к автономности. И они научились. Теперь же, когда его начало душить это одиночество втроём, вернуть всё назад оказалось невозможно. Дочь жила за дверью своей комнаты в мире наушников и экрана. Жена, возвращаясь, приносила с собой работу, уходила в цифры и планы, в пространство, куда ему хода не было. Вечера стали пустыми и тихими до звона в ушах.

Ему захотелось человеческого тепла. Но к кому за ним обратиться? Его попытки «пригодиться» — починить протекающий кран, собрать полку — натыкались на вежливое, быстрое «спасибо». Его ожидание похвалы, восхищения его умением, встречало лишь недоумение. «Ну и что? Так и должно быть» — говорил её взгляд. Работа должна быть сделана хорошо, это само собой разумеется.

Раньше его спасением был кабинет, где он мог часами изучать каталоги монет или чертить схемы. Теперь и это убежище опустело. Знания стали пылью, хобби — бессмысленным собирательством. Сергей стал бесцельно бродить по квартире. Стоял на пороге гостиной, глядя на согнутую спину Кати, всю устремлённую в свет экрана. Его молчаливое присутствие длилось несколько мгновений, пока они не замечали его взгляд и не поднимали головы. И тогда он встречал один и тот же вопрос в их глазах. «Что?» Всего одно слово. Но в нём заключалась вся бесконечная пустота его ненужности.

Он потерял почву под ногами не в квартире, а в самом себе. Опора, уверенность в себе — куда-то провалились, оставив его в состоянии вечного падения.

Наливая остывший чай, он увидел чашку Сашки. Яркую, с забавным котом. И вдруг память рванулась вспять.

Он вспомнил, как ждал этого ребёнка. Как по договору с клиникой мог присутствовать на родах. И как в самый важный момент его сорвали на аврал в Петербургский филиал. Он провёл двенадцать часов в бешеной работе, а в поезде обратно провалился в сон. Случайно — всегда есть это роковое слово — он убрал телефон в сумку, а сумку — в багажный рундук под полкой.

Его растолкали. Сильный толчок в плечо. На него смотрели попутчики с раздражением.

— Да возьми ты трубку! Нас всех уже разбудил.

Сергей извинился сиплым голосом и полез в рундук. Тридцать два пропущенных. Сердце упало. Рожает.

Перезвонил. Ей было не до телефона. Написал: «Я еду. Прости. Держись». Ответа не было. Он сидел, сжимая телефон, и смотрел в чёрное окно, где мелькали редкие огни. Время остановилось.

Она позвонила из предродовой палаты. Голос звучал слабый от боли.

— Сейчас буду! Как ты? Скорую вызвала?

— Нет… Сосед отвёз. Пока терпимо, но я боюсь…

Он бежал. Бежал по перрону, по лестницам, ловя такси, бежал по длинным, пахнущим лекарствами коридорам. Скинул мокрую футболку, на голое тело натянул бумажный халат. Вошёл в палату.

Катя лежала на боку, вся съёжившись от боли. Лицо было землистым, губы белые, потрескавшиеся. В глазах стоял немой, животный страх. Он взял её руку и начал массировать ладонь. Не потому что знал, как помочь, а потому что надо было хоть что-то делать. Нельзя же просто сидеть и смотреть, как её корёжит от боли. Жена застонала — тихо, страшно.

Слабая родовая деятельность. Много часов. Врач предложил кесарево. Они согласились с облегчением.

Дальше — мешанина из образов. Каталка, яркий свет операционной, голоса. И сквозь них:

— У вас девочка.

Эти слова прозвучали для него как песня. Всё остальное — шум, суета, слова — стёрлось. Он запомнил только: маленькое личико на голубой пелёнке.

— Папа, перерезать пуповину будете?

Он сделал это, как во сне. И через мгновение ему на руки положили тёплый комочек.

— По коридору направо. Только не уроните.

Сергей пошёл. Шёл по коридору, и ему казалось, что он несёт самое драгоценное, что только есть на свете. Он боялся дышать. По щекам текли слёзы. От переполняющего ужаса и счастья. В тот миг он был не ресурсом — отцом.

…Холод края раковины вернул его в кухню. Он сжимал пустую чашку. Чашка Сашки стояла рядом. Дочь заходила, пока он был мыслями в прошлом. Вошла, налила чай, ушла, не заметив его. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как тот комочек счастья тает, оставляя вкус пепла и в душе — ледяную, абсолютную пустоту.

Ближе к одиннадцати вернулась Катя. Звон ключей, шаги. Вошла на кухню, вся — лёгкость и движение. На лице играла улыбка.

— Я дома, — сказала она пространству.

— Угу, — выдавил он.

Она скрылась в комнате дочери, оттуда донёсся сдержанный смех, быстрые, весёлые фразы. Потом — шум воды в ванной. И снова наступила тишина. Сергей стоял у раковины, сжимая холодный фарфор, и слушал её. Слушал, как жизнь идёт мимо. Яркая, звонкая, настоящая. Идёт за толстыми стёклами, которые он когда-то возвёл вокруг себя.

— Вы ели? — Катерина вошла после душа на кухню.

— Ели.

— Как день?

— Как всегда… У меня нет силы духа. Я слабый человек. Иногда кажется, что проще всё бросить и уехать куда-нибудь… хоть в Камбоджу.

— Бросай и поезжай, — ответила Екатерина, вздохнув.

Она слышала и эту песню несколько раз на разные лады.

— Тебе-то только на руку это. Вам. Всё вам оставь и мотай.

— Сергей, я не предлагала тебе никуда уезжать. Ты манипулируешь сейчас.

Но он уже не слышал, оседлав привычную обиду. И всё пошло снова и снова. Катя в это время вытирала одну и ту же уже сухую тарелку, глядя в окно на огни города. Её пальцы сжимали полотенце.

— Хорошо, — ответила Катя. — В психологов ты не веришь. Ну, займись чем-то. Курсы пройди. Найди дело. Хотя бы удалёнку. Опять же, деньги. Сашке на институт.

— Мне не нужны твои советы. И хватит с меня трясти деньги. Я всё сделал. Довольно. Все сыты, одеты, обуты, есть крыша над головой.

— И следующая фраза, какая? Оставьте меня в покое? Ты в полном покое, Сергей. Но тебе там не нравится. И выходить из него ты не хочешь. Я не знаю, чем тебе помочь. Давай попробую просто слушать. Но ты знаешь, что я про это думаю и я знаю. Просто слушать не получится из-за этого «знаю». В любом моём слове, улыбке, взгляде, даже если его там нет, ты будешь считывать осуждение, а не поддержку. В чём смысл?