Артист

Сейчас, в машине, придумав лёгкое оправдание для коллег на случай вопросов о вчерашнем отсутствии, она снова позволила себе мысли о нём. Стереотипный образ истеричного, самовлюблённого артиста развеялся. Хотя… здравый смысл подсказывал:

Ты видела его всего несколько часов. Он гениальный актёр. Он мог играть роль уставшего человека. Или отрабатывать на тебе новую роль — «звезда ищет утешения».

От этой мысли стало холодно, в груди защемило, будто от внезапного спазма.

Машина остановилась перед светофором. И снова, вопреки страху, накатила тёплая волна. Нет. Чувства, которые она испытывала вчера, были её. Катерина верила своим ощущениям. Этот незнакомый мужчина сделал для неё за один вечер больше, чем собственный муж за последние годы. Напомнил, что она — не только функция, но и личность. Со своим юмором, умом, правом на волнение и на то, чтобы её слова ловили, а не терпеливо ждали окончания.

И что теперь? Забыть, как прекрасный, несбыточный сон? Или…

Она увидела свой взгляд в зеркале заднего вида. В глазах читалась тревога, но где-то в глубине — упрямая, дерзкая искра. И усмешка, которая ответила ей из отражения. Нужно идти дальше. Не чтобы разрушать, а чтобы… дышать. Вырвать ещё несколько часов той жизни, где она — живая.

Катя не верила в мистику. Но в знаки — верила. В цепь совпадений, ведущих куда-то. И эта встреча, в её понимании, случайностью не была.

Подъехав к офису, она заглушила двигатель. Голос разума сделал последний выпад:

Знаки придумывают себе, чтобы оправдать безрассудство. А потом живут с последствиями.

Но, захлопнув дверцу, она словно захлопнула и эту внутреннюю дискуссию. Поставила точку.

Рабочие будни поглотили. Дарья Львовна не спросила о вчерашнем отсутствии — значит, не знала. Новые коллекции шли отлично, и это радовало.

Проблема возникла неожиданно.

— Екатерина Евгеньевна, жалоба! Можно?

В кабинет влетел менеджер Игорь Орлов, лицо его посерело, а в руках он сжимал распечатку.

Франшизное направление, которое Катя когда-то осторожно предложила, было подхвачено, но неверно истолковано собственницей. Дарья Львовна, ухватившись за идею национальной экспансии, перехватила инициативу, породив неразбериху. Все бренды, все стандарты — «под копирку» со столичных бутиков, без оглядки на реальность регионов. Екатерина пыталась остановить этот процесс, но Дарья лишь ужесточила планы, привязав к ним годовые бонусы всего отдела. Теперь менеджеры гнались не за качеством партнёров, а за количеством.

Из жалобы следовало, что уральский франчайзи оказался с фантазией. Получив одобрение на стандартный ремонт по брендбуку, он оформил бутик «как бог на душу положил», набив его дешёвым ширпотребом из Азии. Клиентка, знакомая со столичными бутиками компании, испытала шок.

— Она пишет, что под личиной «Ледяной Розы» скрывается омерзительное, дешёвое ничтожество! — Игорь задыхался, его пальцы белели на краю стола. — И обязательно выложит всё в соцсети! Что будет, когда Дарья Львовна…

— Игорь, — голос Кати прозвучал тише обычного, но это заставило его замолчать. — Дыши. Глубоко. Никто не умер. Мы видим проблему. Значит, будем её решать.

Внутри всё сжалось. Но поверх страха и досады нахлынуло странное, холодное спокойствие — то самое, что всегда приходило в кризисах.

Сначала действие. Паника — потом.

К вечеру ситуацию удалось исправить: нарушителю поставили ультиматум, с остальными франчайзи провели сверки. Дарья Львовна появилась под вечер — без предупреждения, как всегда. Заглянула в кабинет Кати быстрым, оценивающим взглядом, будто сразу считывала температуру пространства.

— Как у нас дела? — спросила она почти легко.

— Есть что обсудить, — кивнула Катя.

Дарья вошла и присела на край подоконника. Не села — именно присела, сохраняя возможность вскочить в любой момент. Она слушала, не перебивая, но Катя видела: внимание Дарьи не рассеянное — напряжённое.

Когда изложение закончилось, в кабинете стало ощутимо холоднее. Дарья молчала несколько секунд. Потом медленно выпрямилась.

— Вы понимаете, — сказала она негромко, — что подобные вещи бьют не по отделу. Они бьют по мне.

Это было не обвинение. Констатация.

— Понимаю, — ответила Катя.

— Тогда вы должны понимать и мою реакцию.

Дарья сделала шаг вперёд. Лицо её оставалось неподвижным, но зрачки расширились — верный признак того, что внутри бушует эмоция, которую она изо всех сил удерживает.

— Я не собираюсь оправдываться перед рынком за чужую халатность, — продолжила она. — И не собираюсь выглядеть идиоткой, которая не контролирует собственный бизнес.

— Поэтому ситуация уже локализована, — спокойно сказала Катя. — Мы закрыли дыру, усилили контроль, предупредили остальных партнёров. Репутационный ущерб минимален.

Дарья усмехнулась — резко, без тени юмора.

— Вы всегда так говорите, когда считаете, что всё под контролем.

Она пристально посмотрела на Катерину, словно ударила взглядом.

— Орлова нужно убрать, — сказала она. — Он слабое звено.

Катя почувствовала знакомый холодок. Но вместо привычного сжатия внутри появилось другое — твёрдое, спокойное.

— Нет, — ответила она. — Игорь сильный менеджер. Ошибка системная, а не персональная.

Дарья остановилась. Медленно повернулась.

— Вы сейчас спорите со мной? — спросила она тихо.

В этом вопросе не было угрозы. Удивление.

— Я сейчас защищаю рабочее решение, — ответила Катя. — Не человека. И не себя.

Молчание затянулось.

Дарья смотрела на неё пристально, будто заново калибровала. Взвешивала. Потерять Катю сейчас означало лишиться поддержки в самом напряжённом сезоне.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Исправляйте последствия. И я ожидаю отчёт — лично. Подробный.

Левова направилась к двери, но уже на пороге обернулась:

— И не забывайте, Екатерина Евгеньевна. Я ценю лояльность. Но я ценю и контроль.

Каблуки отчётливо застучали в коридоре — не победно, а резко, нервно. Через минуту в кабинет влетел Игорь, бледный, с дрожащими губами.

— Екатерина Евгеньевна, я всё слышал… Я написал заявление. Я не останусь. Я вас подвёл… Это хуже всего.

— Игорь…

— Нет, не уговаривайте. Я не смогу тут работать. Она меня сожрёт. И вас из-за меня…

Катя смотрела на его перекошенное лицо, на руки, всё ещё сжимающие воображаемую распечатку. Она чувствовала усталость, а ещё странную, новую для себя решимость — не сдаваться.

— Давай так, Игорь. Уже поздно, все устали. Завтра утром зайдёшь, обсудим. Спокойно. Я твоё заявление сейчас даже смотреть не буду.

Он кивнул и вышел, пошатываясь.

Катя осталась одна в тишине кабинета. Сумерки окончательно поглотили улицу. Она подошла к окну, обняла себя за плечи. От напряжения всего дня дрожь пробежала по телу — мелкая, неконтролируемая. Но в глубине души, под всей этой усталостью, теплился тот самый уголёк, раздутый вчерашним вечером. Он не грел. Но он светил. И этого сейчас было достаточно, чтобы не расплакаться, а просто выдохнуть и начать собираться домой. В ту жизнь, которая ждала её, и в ту, которая, возможно, только начиналась.

***

Новый день начался с чуда — солнечного луча на подушке.

Артём любил эти мгновения: просыпаться не от будильника, а от прикосновения света. Тёплого, как воспоминание о детстве, проникающего в самую глубь, где всё ещё спит тот мальчик, которым он когда-то был. Даже зимой такой луч был для него целительным. А сегодня, в конце мая, он казался обещанием.

Окно распахнуто настежь. Лёгкий утренний ветерок колыхал штору, и она, надуваясь мягким парусом, то открывала, то скрывала солнце. Комната наполнялась пульсирующим золотым светом — неторопливым, как дыхание. Мерный ритм: свет — тень, свет — тень. Артём, ещё не открыв глаза, уловил эту игру и улыбнулся.

Тёплый влажный нос ткнулся ему в ладонь, прерывая грёзы.

— Всё, Бейли, всё, — Артём потрепал лабрадора за ухом. — Встаю. Дай пять минут на то, чтобы вспомнить, кто я.

После прогулки, вернувшись с улицы, пахнущей сиренью и свежестью, он напевал что-то без слов и вошёл на кухню. Алина стояла у стола, и в руках держала его чашку.

— Твой кофе, — она обняла его за талию, коротко коснувшись губами шеи. Привычный поцелуй. Ритуал.

— Спасибо, — отозвался он, вдыхая аромат.

— Как прошёл вечер?

— Нормально.

Алина кивнула. Двадцать пять лет научили её различать интонации. Сегодня в его голосе была только спокойная констатация. Значит, расспросы ни к чему. Вместо вопросов она сдвинула в сторону свою тарелку и развернула ноутбук.

— Посмотри, пока кофе пьёшь.

На экране сиял сводный раздел театральных рецензий. Артём машинально потянул устройство к себе. И замер.

В рубрике «Итоги недели» лежал разбор его позавчерашнего спектакля. Автор — Илья Зубов. Легенда, мэтр, чьё мнение было окончательным приговором для поколений артистов. Его похвала становилась знаком избранности, а критика могла пошатнуть карьеру. Артём затаил дыхание.

Зубов писал не о его игре, а о тишине. О том, как пауза между словами у Громова «обретает объём и вес, становясь главным героем драмы». О том, что его персонаж — «не трагическая фигура, а безжалостный диагноз целого поколения».

Артём перечитал текст. Потом ещё раз. Внутри разлилось глубокое тепло — не эйфория, а именно тепло.

— Спасибо, Алин, — он повернулся к ней. Голос тихий, ровный. — Это важно.

— Я знаю, — она присела рядом. — Но между нами, — её палец лёг на экран рядом с одной строкой, — «...в этом шепоте порой сквозит рискованная близость к манере…». Вот здесь. Ты на грани.

Артём кивнул. Их договорённость — честность прежде всего — работала годы. Её критика всегда была его компасом. Со студенчества они не льстили друг другу. Давать и принимать профессиональную оценку в этой паре было нормой.

Но сейчас её слова, всегда бывшие ориентиром, отозвались лёгким, почти незаметным раздражением. Как будто он, только что ощутивший полёт, получил аккуратный, но неумолимый толчок обратно на землю. Он не подал виду. Просто допил кофе.

— Что у тебя сегодня? — спросила она, закрывая крышку ноутбука.

— Вечером спектакль. И… днём звоню Марку.

— Марку? — её брови поползли вверх. — Сейчас? Но вы же договаривались о старте в августе.

Ещё в марте худрук театра намекнул на переговоры с Марком Журавским — режиссёром-затворником, гением, спектакли которого становились событиями. В апреле всё решилось. У Марка образовалось окно для работы, и он обозначил период с августа по октябрь. Проговорили пьесу, ключевой состав. Главная мужская роль — его. Старт репетиций — первое августа, после их с Алиной отпуска. Пьесу ему выслали сразу. Он проглотил её за ночь.

И погрузился в состояние, которое можно описать только как тревожный восторг. Текст был не просто пьесой — зеркалом, поставленным перед ним самим. Герой — философ, разуверившийся в силе слов, в самой возможности быть услышанным. Его монологи были не текстом, а воплем, обращённым в пустоту. Это роль, которую он боялся, потому что играть в ней было нечего — нужно было быть. Обнажить ту самую тихую панику, которая годами копилась в нём самом.

И теперь, после слов Зубова, это обнажение казалось не просто возможным, а необходимым. Страх смешивался со жгучим нетерпением. Он не мог ждать. И, наверное, ответом на его немой запрос Вселенной, ему позвонил сам Марк и предложил посидеть в кафе, просто пообщаться, чтобы получше узнать друг друга и синхронизировать мысли по предстоящей совместной работе.

— Марк инициировал встречу, — сказал Артём, и в его голосе прозвучала собранная энергия. — Нужно понять, о чём он думает. Пока мысль жива и горяча.

Разговор с Марком Журавским оказался недолгим, но важным. Марк говорил мало, слушал много. И не о роли, а о состоянии. Они общались на одном языке, словно синхронизировали сердечный ритм.

Прощаясь, Марк пожал ему руку — крепко, по-деловому.

— Я рад, что не ошибся.

Режиссёр посмотрел на Артёма внимательно, без улыбки.

— Ты не играешь — ты мыслишь на сцене. В тебе есть сдержанная страсть. Это именно то, что нужно для роли человека, который словами пытается заполнить пустоту внутри. Играть это истерикой — дешёвка. Ты умеешь иначе — глубоко, без суеты.

Артём коротко кивнул.

— С августа начинаем. Будет трудно. Ты готов?

***

После встречи Артём вышел на улицу, и майский воздух ударил в лицо — не просто тёплый, а густой, сладкий от пыльцы и городского прогрева. Вызвал такси и по дороге в театр ловил ровное, тёплое чувство — не эйфорию, а уверенность.

В гримёрке, глядя в зеркало, на которое он обычно смотрел как на инструмент, он вдруг увидел своё собственное, уставшее лицо. И не отвернулся. Сегодня он шёл на сцену, чтобы показать его — этого измотанного, живого человека — ещё откровеннее.

Выходя на сцену, он не искал глазами восторженных взглядов. Зал, как всегда, замер, затаив дыхание.

Сцена для Громова была территорией максимальной правды и максимального обмана одновременно. До выхода он никогда не испытывал эйфории, скорее сосредоточенную пустоту. Он не покорял зал, а вёл диалог, пытаясь его расколоть, пробить.

Не упивался своей игрой, не наслаждался. Работал. Слушал партнёра как в первый раз. Искал в знакомом тексте сегодняшнюю, свежую интонацию. Сегодня это получалось легче.

Он ощущал в себе новый источник сил — не вспышку, не подъём, а опору. Она складывалась из разных, на первый взгляд несоединимых вещей: тёплого, почти отцовского рукопожатия Журавского; короткого, точного взгляда Зубова, в котором не было ни оценки, ни сомнения; и — неожиданно — воспоминаний о Кате. Всё это не толкало его вперёд, а удерживало изнутри.

Игра от этого обретала не показную мощь, не нажим, а тихую, внутреннюю уверенность. Он не доказывал — он существовал.

Спектакль отзвучал и растворился в аплодисментах, как дым в ночном воздухе. Когда адреналин отпустил, оставив после себя знакомую, почти незаметную для других дрожь в коленях и оглушительную усталость, он по привычке приготовился к пустоте. К этому переходному чистилищу между сценой и жизнью, где его обычно уже поджидал внутренний критик — с неизменным, беспощадным отчётом о провалах и недотянутостях.

Откинувшись в кресле такси по дороге домой, он смотрел, как за окном плывут огни ночного города. И вспомнил вчерашние слова: «Остановить мысленный поток — это подвиг».

Он прикрыл глаза. Подвиг, так подвиг.

Перенёс внимание внутрь — не из усилия, а из любопытства. На едва заметную вибрацию в пальцах. На усталость в плечах. На глубокий, ровный вдох, который возникал сам, наполняя лёгкие прохладным воздухом из приоткрытого окна. Он наблюдал за этим спокойно, без задачи что-то исправить.

И тогда произошло странное. Внутренний критик не пришёл.

Не включилась привычная карусель образов: оговорка, недостаточно точный жест, зевок в первом ряду. Не возникли эти постоянные сомнения — «честно ли», «достаточно ли», «не манерно ли». Всё это просто… не появилось.

Вместо пустоты его накрыла волна тихого, беззвучного наполнения. Это даже не было счастьем — слово казалось слишком узким. Из глубины, откуда-то из-за грудины, поднималось тёплое, щемящее чувство огромной нежности — такое огромное, что на глазах появилась влага, выступившая без спроса. От внезапного ощущения согласия с собой.

Артём чувствовал любовь — не направленную, не адресную. К собственным усталым рукам. К шелесту шин по асфальту. К этому ночному городу, к своей жизни такой, какая она есть. И к далёкой женщине, чей совет сегодня позволил ему не бороться с собой.

Его не выбросило из реальности. Его в неё вернуло. Как будто он, наконец, перестал всё время держать равновесие на цыпочках и просто встал на полную стопу.

Он снова увидел лицо Катерины. Жизнь как будто сместилась на другую траекторию. Не резко. Не драматично. Просто — иначе. Всё по-прежнему узнаваемо, но с возможностью другого исхода.

Он достал телефон. Не раздумывая, почти минуя сознание, набрал сообщение:

В такси вдруг защипало глаза. Не от боли — от покоя. Сегодня впервые после спектакля не пришёл внутренний ад. Не знаю, что именно в нашем разговоре это запустило. Но что-то точно сдвинулось. Спасибо вам за это.

Не стал перечитывать. Отправил.

Через минуту пришёл ответ:

Вы сейчас подарили мне один из самых чудесных моментов за последние годы. Я сохраню. Это очень смело. И... невероятно красиво. Спасибо вам за доверие.

Артём улыбнулся в темноте салона. Такси мягко катило по ночному городу, а он смотрел на удаляющиеся огни и думал о том, что, кажется, начинает учиться жить иначе. Не бороться, не преодолевать, не доказывать. Просто — быть.

Глава 6

— В сообществе твоих поклонниц переполох, — сказала Алина, и хруст яблока в её зубах прозвучал как акцент в этой фразе.

Артём медленно перевёл на неё взгляд, приподняв бровь, но промолчал. Взял со стола свой горячий чай.

Поклонники. За двадцать пять лет он научился с этим жить. Улыбнуться, остановиться, подписать, сфотографироваться. Он делал это на автомате. Некоторые фанатки вели блоги и форумы — то ли от его имени, то ли про него. Он заглядывал туда пару раз, ощутив лёгкое головокружение, как от взгляда в кривое зеркало, и больше не возвращался.

Алина заходила туда периодически, из любопытства, понимая, что так фанатки выплёскивают восторги, не заливая его самого.

— Вот, слушай, — она провела пальцем по экрану планшета. — «То, что было вчера — это не игра. Он не играл! Он жил! Я смотрела запись годовалой давности — там всё иначе. Вчера в сцене у окна он поправил манжету на полсекунды медленнее. Это всё меняет. Это уровень метафизики».

Артём, смотревший в окно, перевёл взгляд на жену. Без удивления. Просто отметил.

— Или вот, — Алина скользнула по экрану. — «Сегодняшнего Громова нужно не смотреть, а слушать. Тишину между его репликами. Она гудит, как высоковольтная линия. Это гениально и страшно. Кто-нибудь проверял, всё ли у него в порядке?»

Она отложила планшет, взяла новое яблоко, но не откусила, а повертела в пальцах.

— Господи… Какой же бред, — тихо выдохнул он устало. Потянулся за ручкой и открыл ежедневник.

— Ну, почему сразу бред? — парировала Алина. — Суть не в словах. Суть в том, что эти люди с секундомерами и маниакальным вниманием — зафиксировали сдвиг. Пугает, конечно, это микроскопическое изучение…

Он провёл рукой по лицу, почувствовав под пальцами лёгкую шершавость щетины.

— Да. Вчера… спектакль прошёл на одном дыхании. Я и сам получил от этого удовольствие. Не от результата, а от… процесса.

— Ну, думаю, — Алина, наконец, хрустнула яблоком, — немалую роль в этом состоянии сыграла вчерашняя встреча с Марком. Синхронизация, так сказать.

Он кивнул. Слово было точным.

***

Май неожиданно закончился. В Москве пролетел тополиный пух.

Он: Свет в зале сегодня не освещал — прикасался.

Сообщение пришло, когда Катя разбирала почту. Она прочла его раз, потом ещё, оторвавшись от экрана компьютера.

Она: Как Вы находите такие слова и замечаете такие вещи? Мне так не хватало этого интеллектуального тепла.

Артём читал ответ в полумраке гримёрки. Короткая улыбка — и телефон в карман. Не задерживаться.

Они не поняли, как втянулись. Сначала просто обмен впечатлениями. Потом появились утренние и вечерние ритуалы: «С добрым…», «Спокойной ночи». Коротко. Без надрыва.

Она: Когда жду Ваше сообщение, время ведёт себя иначе.

Он: Возможно, не хочет мешать.

Паузы между сообщениями стали наполненными. Время действительно менялось: сжималось в ожидании, растягивалось в предвкушении.

Он: Иногда хочется не встречаться, а продолжаться.

Она: Классное слово. Откуда оно?

Он: Само пришло. Не мог не поделиться.

Она: Интересно, как мало времени нужно, чтобы человек начал звучать знакомо.

Он: Если частота совпадает — часы не важны.

Их жизни начали синхронизироваться.

Они отправляли друг другу фото немых свидетелей дня: его окно с каплями дождя, её чашка кофе с карандашом вместо ложки.

Она: Еду домой. Город приглушённый. Как будто звук убавили.

Он: Шёл после репетиции — слышал свои шаги громче машин.

Она: Люблю такие вечера. Не требуют реакции.

Он: И не надо объяснять.

Она: Остановилась купить хлеб. В очереди никто не спешил.

Он: Видимо, вечер договорился со всеми.

Она: Иногда кажется, мы слишком долго живём на повышенной громкости.

Он: А потом появляется кто-то — и громкость сама снижается.

Они нашли общую частоту тишины. И теперь могли делить её пополам, даже в разных концах города.

Она: Вы сейчас дома?

Он: Да. Только настольная лампа. Остальное — тень.

Она: Смотрю на огни из окна. Хорошо.

Он: У меня двор, утонувший в зелени. Города не видно.

Она: Окна можно распахивать?

Он: Открыл. Дышу. Почему раньше не стоял так?

Он встал, подошёл к окну. Воздух пах сиренью и влажной листвой. Дышал за двоих — за себя, запертого в мыслях, и за неё, смотрящую на огни.

Он: Не хочу отвлекаться. Даже на привычное.

Она: Я отложила телефон, потом взяла снова. Значит, важное.

Он: Важное — не обязательно громкое.

Она: Вы чувствуете этот момент? Когда ещё ничего не произошло, но уже не вернуться в прежнее.

Он: Да. Хрупкий момент. Хочется беречь.

Он: Я рад, что этот вечер общий. Даже на расстоянии.

Она: Иногда расстояние делает прикосновение точнее.

Он: Я бы просто помолчал рядом.

Она: Я тоже. Лучший формат.

Он: Спокойной ночи.

Она: Спокойной ночи.

Между ними сложилась своя манера общения — лёгкая, своя.

Она: Есть дни, когда кофе вкуснее, если пить медленно.

Он: Спешка сегодня неуместна.

Он: Пошёл на кухню. Наливаю кофе.

Она: И мне ☺

Он: Так уже. Остывает же...

Свои темы, свои смыслы, свой лёгкий юмор.

Он: Репетировал один. Некоторые сцены для себя.

Она: Мне близко. Сегодня нет сил никому ничего доказывать.

Он: Достали?

Она: День не задался с утра.

Он: Мороженое помогает.

Она: ☺ А сколько грамм на потраченные нервы?

Он: Сколько нервов потрачено?

Она: Все. Один остался.

Он: Берите лоток.

Они позволяли себе то, чего не могли позволить с другими — злиться, быть слабыми. В этом было больше нежности, чем в любых утешениях.

Он: Ненавижу всех. Соседей, гримёра, своё отражение. Хочу быть грубым и молчаливым.

Она: А я ненавижу чувство долга. Давайте порычим в экраны и ляжем спать. Позовите Бейли!

Он: Бейли пришёл. Настроение вверх.

Сегодня он вернулся домой днём — мокрый, с лёгкой улыбкой. Убрал телефон в карман.

Она: Слепой дождик! Солнце яркое, капли тёплые! Нужно дойти до кафе.

Он: У меня он же! А мне до такси, до проходной. Путь не близкий. Рванули без зонтов!?

Она: Рванули!

— Попал под дождь? — спросила Алина, выходя в коридор.

Он замер на мгновение. Лёгкая улыбка ещё держалась на лице.

— Да… На другом конце города идёт дождь.

— Ты не раскрыл зонт? — жена указала на предмет, который он всю дорогу держал за деревянную ручку.

— Похоже, да, — улыбка его стала ещё шире, виноватой и счастливой одновременно. Он снял ботинки и прошёл в комнату, на ходу скидывая пиджак.

Бейли, проснувшись, метнулся к нему, тычась мокрым носом в ладонь и виляя хвостом. Вся его собачья суть кричала: «Ты пришёл! И ты пахнешь счастьем!»

Алина осталась в дверном проёме. Руки скрещены на груди. Не агрессивно — изучающе.

— Что-то происходит, Артём? Мне стоит беспокоиться?

Громов повернулся. Контраст был резким: минуту назад он ловил ртом тёплые капли и чужой смех, теперь — тишина их прихожей и её взгляд.

— Беспокоиться? — переспросил он ровно. — Из-за дождя?

— Из-за того, что ты, всегда предусмотрительный, промок, как подросток. И улыбаешься так, будто выиграл в лотерею. — Алина сделала шаг, не к нему, а будто чтобы лучше рассмотреть. — Такого я не видела давно. Забыла, что такое бывает.

Он смотрел на неё. Аккуратно уложенные волосы, домашнее платье, лицо — не злое, беззащитное перед непонятным.

— Ничего не происходит, Алина, — сказал он. — Просто шел хороший дождь. И я забыл про зонт. Иногда полезно забывать.