Тридцать шестая буква

– А кем вы будете? – спросил он, глядя на Никодима, одетого в подрясник поверх тёплой одежды.

– Мой помощник, – быстро сказал Александр Христофорович. – Отец Никодим. Он знаток старых книг, нам нужен его совет.

– Книг? – удивился пристав. – А что, у нас в Гатчине книг много. Во дворце библиотека огромная. Но туда без особого разрешения не пускают.

– Нам нужно не во дворец, – вмешался Никодим. – Нам нужен дом графа Строганова, где он жил при Павле Петровиче. И вообще любые сведения о людях, которые жили здесь в то время и могли иметь отношение к книгам.

Пристав почесал затылок.

– Строганов? Это который Академией заправлял? Да, был такой. Дом его сохранился, на Большой улице. Там сейчас живут какие-то его дальние родственники, кажется, племянники или внучатые. Старые уже, редко выходят. Но к ним можно сходить.

– Завтра сходим, – решил Александр Христофорович. – А сегодня нам бы переночевать где.

– У меня в управлении есть комнатка для приезжих, – предложил пристав. – Не роскошно, но чисто. И тепло.

Они согласились. После ужина (солдатская каша с мясом и горячий чай) Никодим сидел у окна и смотрел на тёмный массив дворца, видневшийся вдали. Луна взошла, и зубчатые стены отбрасывали длинные тени на снег.

– О чём думаете? – спросил Александр Христофорович, подсаживаясь к нему.

– О том, что Павел был странный человек, – ответил Никодим. – Я много читал о нём. Он ненавидел мать, но при этом боготворил своего отца, Петра Третьего, которого она свергла и, возможно, убила. Он ненавидел её порядки, её фаворитов, её политику. И он ненавидел всё, что было с ней связано. Если бы он нашёл книгу с её пометами, он бы, скорее всего, уничтожил её. Сжёг бы, не глядя.

– Но книга не уничтожена, – возразил молодой человек. – Буслаев держал её в руках.

– Значит, она не попала к Павлу. Или попала, но он почему-то её сохранил. Может быть, он даже не знал, что в ней. А может быть, знал и использовал для своих целей.

Никодим замолчал, потом добавил:

– Мне приходит в голову одна мысль. Павел был очень религиозен, даже набожен. В Гатчине у него был духовник, отец… забыл имя. Кажется, Грубер или что-то в этом роде. Если Павел и мог кому-то доверить такую книгу, то только духовнику. Священнику, который мог бы оценить её содержание и, если нужно, сохранить в тайне.

– Думаете, книга могла быть у духовника Павла?

– Возможно. Духовники часто становятся хранителями тайн своих духовных чад. А Павел, человек мнительный и подозрительный, вряд ли кому-то ещё доверял.

– Надо узнать, кто был духовником Павла в гатчинский период, – сказал Александр Христофорович. – Завтра же и спросим.

Ночь прошла спокойно. Никодим спал плохо, всё время просыпался от непривычной тишины – после монастырского колокольного звона и завывания ветра здесь было слишком тихо. Под утро он задремал и проснулся от стука в дверь – Александр Христофорович уже был на ногах и звал завтракать.

После завтрака они отправились на Большую улицу. Дом Строгановых оказался двухэтажным особняком с мезонином, обнесённым чугунной оградой. Калитка была заперта, но на стук вышел старый слуга в тулупе и, узнав, что пришли с полицейским предписанием, проводил в дом.

Внутри пахло нафталином и старостью. Хозяева, пожилая чета, встретили гостей настороженно. Их звали Пётр Иванович и Анна Львовна, они действительно приходились дальними родственниками знаменитому графу и после его смерти унаследовали этот дом вместе с частью имущества.

– Граф Александр Сергеевич был большой любитель книг, – говорил Пётр Иванович, сухонький старичок с трясущейся головой. – У него была огромная библиотека. Но после его смерти большую часть книг разобрали наследники, кое-что продали. Что осталось – вот здесь, в шкафах.

Он провёл их в комнату, где вдоль стен стояли высокие дубовые шкафы с книгами. Никодим оглядел корешки – в основном французские издания XVIII века, энциклопедии, художественная литература. Русских книг было мало.

– А церковные книги у графа были? – спросил он. – Кормчие, Четьи-Минеи, что-нибудь такое?

– Были, были, – закивал старик. – Граф был человек благочестивый. Но те книги, кажется, в другие руки ушли. Приезжал какой-то покупатель из Петербурга, лет двадцать назад, многое скупил.

– Из Петербурга? – насторожился Никодим. – Не знаете, кто именно?

– Фамилию не упомню, – старик наморщил лоб. – Но, кажется, на «Б» начиналась. Бус… Буслаев? Да, точно, Буслаев. Он ещё говорил, что собирает старинные русские книги.

Никодим и Александр Христофорович переглянулись. Снова Буслаев. Значит, он действительно купил книгу у наследников Строганова. Но ту ли? Или какую-то другую?

– А не припомните, – осторожно спросил Никодим, – была ли среди тех книг Кормчая, в двух частях, издание 1787 года, в одном переплёте?

Старик задумался, потом нерешительно сказал:

– Была, кажется. Я помню, граф очень её ценил. Говорил, что это особый экземпляр, с какими-то пометками. Но он её никому не показывал, держал в отдельном шкафу, под замком. А после его смерти мы нашли этот экземпляр и продали Буслаеву вместе с другими.

– Пометки? – переспросил Никодим, стараясь не выдать волнения. – А что за пометки?

– Не знаю, не видел. Граф говорил, что это записи на полях, сделанные какой-то важной особой. Но мы не придали значения. Буслаеву было интересно, он и купил.

– А больше ничего не помните? Может быть, граф рассказывал, откуда у него эта книга?

Старик снова задумался, потом вдруг оживился:

– Ах, да! Было что-то… Граф говорил, что книга эта досталась ему от одного человека, который жил здесь, в Гатчине, при Павле Петровиче. Какой-то священник, кажется. Граф его духовником называл. Но я точно не помню, старый стал, память дырявая.

– Священник? – Никодим почувствовал, как сердце забилось быстрее. – Не помните, как его звали?

– Нет, батюшка, не помню. Но, может быть, в бумагах графа что-то сохранилось? У нас есть старый архив, не разобранный. Если хотите, посмотрите.

Они, конечно, захотели. Старик провёл их в кабинет на втором этаже, где в углу стоял огромный сундук, окованный железом. В нём, по словам хозяина, хранились письма, счета и прочие документы покойного графа.

– Смотрите, – сказал Пётр Иванович. – А мы пойдём, не будем мешать.

Когда они остались одни, Александр Христофорович с сомнением посмотрел на сундук, доверху набитый бумагами.

– Это же на неделю работы, – сказал он.

– Нам не неделя, нам одно имя нужно, – ответил Никодим. – Ищем любые упоминания о духовнике Павла или о книге.

Они погрузились в бумаги. Это было утомительное занятие – перебирать пожелтевшие листы, счета за провизию, письма от знакомых, черновики прошений. Но Никодим работал быстро, натренированным взглядом выхватывая нужное.

Через два часа, когда уже начало темнеть, он наткнулся на письмо, датированное 1800 годом. Письмо было адресовано графу Строганову и подписано: «Ваш покорный слуга, протоиерей Иоанн Григорьевич».

– Смотрите, – сказал Никодим, протягивая письмо спутнику. – Это от священника. И вот что он пишет: «По просьбе вашего сиятельства, препровождаю вам книгу, о коей вы изволили спрашивать. Сия книга была вручена мне покойным государем императором Павлом Петровичем для хранения, яко содержащая в себе нечто, могущее принести пользу душевную и государственную. Ныне же, по кончине его величества, я, по слабости здоровья и старости лет, не могу более хранить её в надежном месте, а посему передаю её вам, яко человеку просвещенному и богобоязненному. Будите ей хранитель до времени, когда Господь укажет, кому она должна быть передана».

Никодим перечитал письмо несколько раз.

– Вот оно, – сказал он тихо. – Книга была у Павла. И он отдал её своему духовнику. А духовник, после смерти Павла, передал её Строганову. И уже Строганов, в свою очередь, хранил её до самой смерти. А потом её купил Буслаев.

– Но где же она сейчас? – спросил Александр Христофорович. – Если Буслаев купил её у Строгановых, то после его смерти она должна была быть в его коллекции. Но её там нет.

– Значит, либо Буслаев её куда-то спрятал, либо продал, либо у него её украли ещё до убийства. Или… – Никодим замолчал, обдумывая мысль. – Или он купил не тот экземпляр. Помните, в дневнике он сомневался, та ли это книга? Может быть, настоящая книга с пометами Екатерины так и осталась у духовника или у Павла, а Строганову досталась копия или другой экземпляр?

– Тогда где же настоящая?

– Надо искать духовника. Кто он, этот Иоанн Григорьевич? Где он жил, где умер, кому передал свои бумаги?

Они продолжили рыться в сундуке, но больше ничего существенного не нашли. Было уже совсем темно, когда они вышли из дома Строгановых. На улице мороз усилился, луна висела высоко в небе, освещая пустынную улицу.

– Надо найти этого Иоанна Григорьевича, – сказал Никодим. – Идём к приставу, пусть даст списки священников, служивших в Гатчине при Павле.

Пристав, к счастью, оказался на месте. Он выслушал их, почесал затылок и сказал:

– Духовник Павла Петровича? Это был отец Иоанн Григорьевич Леванда. Известный человек, очень известный. Он после смерти Павла переехал в Петербург, служил в Казанском соборе, кажется. Или в Исаакиевском? Не помню точно. Умер он в двадцатых годах, не так давно. Может быть, в церковных книгах есть записи.

– Леванда? – переспросил Никодим. – Это имя мне знакомо. Кажется, я слышал о нём. Он был известным проповедником.

– Точно, – подтвердил пристав. – Проповедник знаменитый. Сам митрополит его ценил. А в Гатчине он служил много лет, ещё при Павле.

– А где он жил в Гатчине? – спросил Александр Христофорович. – Может быть, сохранился его дом?

– Дом? – пристав задумался. – Был дом, на Малой улице, недалеко от дворца. Но после его смерти дом, кажется, продали. Там теперь живут какие-то мещане. Можете сходить, спросить.

– Сходим, – решил Никодим. – Завтра же.

Но ночью случилось неожиданное. Никодим проснулся от какого-то шума. Кто-то ходил под окнами, скрипел снег. Он осторожно подошёл к окну и выглянул. Луна светила ярко, и он увидел фигуру, стоявшую у забора. Человек в тёмном тулупе, с надвинутым на лицо капюшоном, смотрел прямо на его окно.

Никодим отшатнулся. Человек постоял ещё минуту, потом повернулся и быстро пошёл прочь, скрывшись за углом.

– Кто там? – спросил Александр Христофорович, тоже проснувшийся от движения.

– Не знаю, – ответил Никодим. – Но за нами следят. Или за мной. Тот же, кто напал на Алексия.

– Надо быть осторожнее, – сказал молодой человек. – Может быть, нам не ходить к дому Леванды? Вызовем сюда его нынешних жильцов.

– Нет, – возразил Никодим. – Если за нами следят, то и к ним придут. Надо спешить.

Утром, едва рассвело, они отправились на Малую улицу. Дом отца Иоанна оказался небольшим, деревянным, с резными наличниками. Теперь здесь жила семья мещанина Кузьмина, торговавшего в Гатчине скобяным товаром.

Кузьмин, грузный мужик с окладистой бородой, встретил их настороженно, но, узнав, что они от полиции, впустил в дом.

– Дом этот мы купили лет пять назад, – рассказывал он. – У наследников отца Иоанна. Они всё продали и уехали в Петербург. Что в доме было – забрали, конечно. Нам только мебель кое-какую оставили да старые книги.

– Книги? – оживился Никодим. – А где они?

– Да в чулане валяются, – махнул рукой Кузьмин. – Никому не нужны. Старые, церковные. Я хотел было печку топить, да рука не поднялась. Всё-таки батюшкины.

– Покажите, – попросил Никодим.

Кузьмин провёл их в чулан, где действительно грудой лежали старые книги в потёртых переплётах. Никодим опустился на колени и начал перебирать их. Часословы, псалтири, несколько житий святых – ничего особенного. Но вдруг его рука наткнулась на небольшую тетрадь в кожаном переплёте, перевязанную тесёмкой.

– Что это? – пробормотал он, развязывая тесёмку.

Тетрадь оказалась дневником. Почерк был мелкий, убористый, но разборчивый. На первой странице стояла дата: «1796 год, ноября 12 дня».

– Это дневник отца Иоанна, – сказал Никодим, чувствуя, как дрожат руки. – Кажется, я нашёл то, что мы искали.

Он открыл тетрадь и начал читать вслух:

«Сего дня, в день кончины благочестивейшей государыни императрицы Екатерины Алексеевны, его величество государь Павел Петрович пребывал в великой печали и гневе. Призвал меня к себе и велел исповедовать. На исповеди открыл мне, что ненавидит память матери своей, но боится гнева Божия за сию ненависть. Потом показал мне книгу, которую нашли в опочивальне покойной императрицы – Кормчую книгу, издания 1787 года. На полях её, говорит, есть записи, сделанные рукой матери, содержащие мысли, опасные для государства. Хотел было сжечь, но рука не поднялась, ибо на книге той образ Спаса. Велел мне хранить книгу у себя, дабы я, яко духовник, рассудил, что с ней делать».

– Это оно! – воскликнул Александр Христофорович. – Павел действительно отдал книгу духовнику!

– Тише, – остановил его Никодим. – Читаем дальше.

«Я взял книгу, но не знал, что с ней делать. Записи императрицы были сделаны симпатическими чернилами, кои проступают при нагревании. Я пробовал нагреть листы у свечи – и ужаснулся. Там писано такое, о чём и думать страшно. Императрица предлагает ограничить самодержавие, дать вольность крестьянам, судить вельмож наравне с простыми. Мысли сии крамольные, но в них есть и правда великая. Я не решился ни сжечь книгу, ни показать государю. Спрятал в тайник в своём доме».

– Значит, книга была у него, – прошептал Никодим. – В этом самом доме.

Он перелистнул несколько страниц.

«1801 год, марта 12. Ужасное известие. Государь убит. Господи, упокой его душу, а убийцам не дай прощения. В суматохе многие ищут бумаги покойного. Боюсь, что могут найти и книгу. Надо передать её кому-то надёжному. Граф Строганов, кажется, человек честный и богобоязненный. Поеду к нему».

Дальше шли записи о передаче книги Строганову, о том, как граф обещал хранить её до времени, и о том, что отец Иоанн чувствует облегчение, что снял с себя такую тяжёлую ношу.

– Вот и вся история, – сказал Никодим, закрывая тетрадь. – Книга была у духовника, потом у Строганова, потом у Буслаева. А где она сейчас – неизвестно.

– Но может быть, в этом дневнике есть указание, куда Буслаев мог её спрятать? – спросил Александр Христофорович.

– Вряд ли. Дневник заканчивается 1811 годом. А Буслаев купил книгу позже. Но есть ещё одна зацепка.

Никодим перелистнул несколько страниц назад и ткнул пальцем в запись:

«1797 год, января 10. Сегодня государь спросил меня, не нашёл ли я в книге что-то, что можно было бы использовать против матери. Я ответил, что ничего не нашёл. Государь рассердился и сказал, что если я лгу, то проклянёт меня. Я промолчал. Потом он сказал странную вещь: „А если она написала что-то важное, то это должно быть там, где тридцать пять букв. Она любила числа“. Я не понял, что это значит, и не стал спрашивать».

– Тридцать пять букв, – повторил Никодим. – Снова это число. Что оно значит?

– Может быть, страница 35? – предположил Александр Христофорович.

– Или глава 35. Или что-то связанное с алфавитом. В русском алфавите 35 букв. Может быть, это шифр – каждая буква имеет своё число, и из них складываются слова?

Никодим задумался, потом спрятал дневник за пазуху.

– Надо ехать в Петербург. Там, в архивах, может быть, есть ключ к этому шифру. И надо найти, где жил Буслаев, обыскать его дом ещё раз, может быть, там есть другие тайники.

– А как же Гатчина? – спросил молодой человек. – Мы здесь всё нашли?

– Всё, что могли. Теперь мы знаем, что книга была у Павла, у духовника, у Строганова, у Буслаева. Цепочка прослежена. Осталось понять, где она сейчас. И кто её ищет.