Тридцать шестая буква

– Этот обрывок, – сказал он, останавливаясь. – Ломбард. Вы говорите, на месте убийства нашли только это?

– Да. И записку в тайнике.

– Странно. Если убийца искал книгу, почему он не взял закладку? Или она выпала из книги, когда ее вырывали из рук Буслаева? Но тогда книга должна была быть рядом. А ее нет. Значит, либо убийца книгу забрал, либо Буслаев успел ее спрятать. Но тогда зачем он держал в кулаке эту бумажку? Как улику? Как знак?

Никодим подошел к окну, за которым белела снежная муть.

– У меня к вам вопрос, – сказал он, не оборачиваясь. – Почему вы приехали ко мне? Кто надоумил?

Молодой человек помялся.

– Генерал Бенкендорф… Он слышал о вас от графа Аракчеева. Граф упомянул, что в свое время вы блестяще раскрыли дело о подложных духовных грамотах. И что вы знаток именно церковных документов. Генерал решил, что вы могли бы помочь.

– Аракчеев? – Никодим резко обернулся. – Этот человек меня и сгноил в монастыре. Его стараниями я здесь. И теперь он меня вспомнил?

– Граф при делах не состоит, – поспешно сказал молодой человек. – Это просто случайное упоминание в разговоре. Генерал Бенкендорф действует по своей инициативе.

– Инициатива, – хмыкнул Никодим. – В такое время? Когда в столице неспокойно, когда неизвестно, кто будет императором, Бенкендорфу есть дело до убитого антиквара и какой-то старой книги?

Он пристально посмотрел на молодого человека. Тот отвел глаза.

– Хорошо, – сказал Никодим после долгой паузы. – Допустим, я соглашусь вам помогать. Что я получу взамен? Обещание свободы? Но я знаю цену таким обещаниям. Стоит мне найти эту книгу, и меня либо убьют, либо оставят здесь до конца дней.

– Генерал готов подписать бумагу, что вы сотрудничаете с ним по его личному поручению, – быстро сказал молодой человек. – Эта бумага будет храниться в надежном месте. Если вы выполните задание, вас помилуют. Генерал имеет влияние на будущего императора.

– На будущего? – переспросил Никодим. – А вы уже знаете, кто будет императором?

Молодой человек смешался.

– Я… я ничего не знаю. Но генерал уверен, что порядок будет восстановлен.

Никодим усмехнулся.

– Ладно. Бумаги мне вашей не надо. Я помогу вам, потому что… потому что мне надоело колоть дрова. И потому что Иван Гаврилович Буслаев был, в общем-то, неплохим человеком. Я хочу знать, кто его убил.

Он снова подошел к столу, взял обрывок закладки.

– Это оставьте мне. И записку перепишите. А оригинал пусть хранит у себя ваш генерал. Мне нужны подробности: кто видел Буслаева в последние дни, с кем он встречался, какие письма получал. Сможете достать?

– Постараюсь.

– И еще. Узнайте, не продавал ли Буслаев недавно какие-нибудь книги или, наоборот, не покупал ли что-то редкое. Особенно из эпохи Екатерины. И проверьте его переписку с букинистами. Может, он наводил справки о Кормчей 1787 года.

Молодой человек кивал, запоминая.

– Мне нужно будет как-то с вами связываться, – сказал он.

– Приезжайте. Отец Фотий получил, видимо, инструкции. Скажете, что вы мой племянник, привезли гостинцы. Алексия, послушника, можете подкупить – он не продаст, но за доброе слово и медный грош душу отдаст. Через него и передавайте письма.

Они еще поговорили с полчаса, обмениваясь предположениями, но больше Никодим слушал, задавал наводящие вопросы. Молодой человек рассказал, что в доме Буслаева, кроме книг, была большая коллекция гравюр и икон, и что никто из домашних ничего не видел и не слышал – убийство произошло днем, когда слуги отлучились по делам. Дверь была не взломана, значит, Буслаев сам впустил убийцу.

– Круг подозреваемых узок, – сказал Никодим. – Кого он мог впустить? Только знакомых, причем таких, кому доверял. Среди букинистов, коллекционеров, может быть, священников. Ищите среди них.

Когда молодой человек уехал, Никодим долго сидел в трапезной один, глядя на огонь в печи. Он держал в руках обрывок закладки и думал о том, что ломбард – это не просто украшение. В старых книгах каждый элемент имел значение. И если Буслаев зажал в кулаке именно этот кусочек, значит, он хотел что-то сказать. Может быть, указать на книгу, из которой он вырвал этот лист. Но книга исчезла.

Он поднес бумажку к огню, поворачивая так и этак. Орнамент был растительный, но в центре, если приглядеться, можно было разглядеть что-то похожее на крест, но не прямой, а косой, андреевский. Или это игра теней?

Никодим вспомнил последние слова записки: «Берегитесь тех, кто носит крест наоборот». Что это значило? Какие-то сектанты? Или масонский знак? Масоны носили разные символы, но крест наоборот… Он слышал о раскольниках, которые почитали старые обряды, но у них крест был восьмиконечный, правильный. А тут – наоборот. Может быть, перевернутый крест – символ апостола Петра, распятого вниз головой. Но в православии это редкость.

За окном совсем рассвело, но солнца не было, только серое, тяжелое небо, обещавшее новый снегопад. Никодим поднялся, сунул обрывок за пазуху и вышел из трапезной.

На паперти собора он столкнулся с отцом Фотием. Настоятель стоял, кутаясь в роскошную лисью шубу (не чета никому, иночество не мешало ему любить комфорт), и смотрел на Никодима тяжелым, немигающим взглядом.

– Беседовал с гостем? – спросил он, не здороваясь.

– Беседовал, отче.

– Знаю, зачем приезжал. Не мое дело. Мне велено тебя не держать, если что. Но смотри, Никодим. Не наделай глупостей. Здесь ты под защитой Бога и монастырских стен. А там – мир. А мир лежит во зле.

– Я знаю, отче, – сказал Никодим. – Но зло иногда нужно знать в лицо.

Фотий хмыкнул, поправил шубу и пошел к себе, не оглядываясь.

А Никодим остался стоять на паперти, глядя на серое небо. В руке он сжимал обрывок закладки, и края бумаги больно врезались в ладонь.

Где-то там, в Петербурге, лежало тело человека, которого он знал. Где-то там, в неизвестности, бродил убийца. И где-то там, может быть в чьих-то руках, была книга – Кормчая, часть первая и вторая в одном переплете, издание Синодальной типографии 1787 года. Книга, в которой, по словам убитого, спрятано «завещание матери».

Что за мать? Императрица? Или церковь? Или сама Россия?

Никодим вздохнул и пошел в свою келью, готовиться к долгой и, возможно, опасной работе. Четыре года покоя кончились.

– —

Прошло три дня. Никодим почти не выходил из кельи, перебирая в памяти все, что знал о Кормчих книгах и их изданиях. Он написал длинное письмо своему знакомому в Петербург, бывшему сослуживцу, который теперь служил в Публичной библиотеке, с просьбой навести справки об экземплярах синодального издания 1787 года, особенно тех, что были переплетены в один том. Письмо ушло с оказией, но ответа ждать предстояло долго.

Алексий приносил ему еду и новости. Новости были тревожные. В Петербурге произошло восстание, стреляли на Сенатской площади, новый император Николай Павлович жестоко подавил бунт. Многие арестованы, говорят, будут казни. В городе неспокойно, войска патрулируют улицы.

Никодим слушал и мрачнел. В такое время искать убийцу антиквара? Кому это нужно? Но, с другой стороны, именно в такое время легче всего заметать следы. Если убийца связан с теми, кто сейчас вершит судьбы империи, он может уйти от ответа навсегда.

На четвертый день, под вечер, когда уже стемнело и метель завывала за стенами, в келью постучали. Никодим открыл – на пороге стоял Алексий, а за ним – фигура в тулупе, с заиндевевшей бородой.

– К вам это, – сказал Алексий. – Говорит, из города, от племянника.

Фигура вошла, отряхнулась. Это был немолодой уже мужчина, лет сорока, с простым, крестьянским лицом, но одетый в хороший, городской тулуп. Он поклонился Никодиму и, не говоря ни слова, вытащил из-за пазухи сверток, перевязанный бечевкой.

– Велено передать в собственные руки, – сказал он глухо. – От Александра Христофоровича.

Никодим взял сверток, развязал. Внутри была папка с бумагами и письмо. Он пробежал письмо глазами: молодой человек писал, что собрал все сведения, какие смог, и что генерал Бенкендорф очень ждет результатов. Еще он сообщал, что в доме Буслаева были найдены еще несколько странных предметов – старые гравюры с изображением каких-то соборов, но полиция не придала им значения.

Никодим отложил письмо и открыл папку. Там были протоколы допросов слуг, список гостей, посещавших Буслаева в последнюю неделю, опись его коллекции. Никодим углубился в чтение, забыв о посыльном. Тот потоптался, кашлянул.

– Мне ответ надо? – спросил он.

– А? – Никодим поднял голову. – Нет, ответа не надо. Скажи, что я принял и благодарю. И передай на словах: пусть Александр Христофорович поищет в бумагах Буслаева упоминания о книгопродавце из Москвы, некто Селивановский. Я помню, Буслаев с ним переписывался. Может, что-то найдется.

Посыльный ушел, а Никодим до поздней ночи изучал бумаги. Среди гостей Буслаева значились несколько известных коллекционеров, два священника (один из них – протоиерей из Казанского собора) и один странный человек, названный в показаниях дворника как «немец в длинном сюртуке». Немец приходил дважды, в день убийства тоже был, но ушел за час до того, как обнаружили тело. Дворник запомнил его, потому что немец дал ему рубль на чай. Описание: высокий, худой, с рыжими бакенбардами, говорит по-русски с акцентом.

Никодим отложил это описание. Немец – возможно, приезжий ученый или букинист. Но что ему понадобилось у Буслаева? И почему он ушел перед самым убийством? Надо бы узнать, кто этот немец.

Дальше в папке лежали выписки из писем Буслаева. Одно из последних, отправленное за неделю до смерти, было адресовано в Москву, Селивановскому. В нем Буслаев спрашивал о книге: «Нет ли у вас сведений о судьбе экземпляра Кормчей 1787 года, принадлежавшего некогда высокой особе? Я имею основания полагать, что книга эта содержит важные маргиналии, которые могут пролить свет на некоторые обстоятельства конца прошлого века». Ответ Селивановского не сохранился, но на черновике письма Буслаева была пометка карандашом: «Спросить у П. о ломбардах».

Кто такой «П.»? Никодим задумался. Может быть, какой-то букинист? Или коллекционер? Или это инициал? Он перелистал бумаги, но больше ничего не нашел.

Тогда он снова взял обрывок закладки и долго рассматривал его при свете свечи. Ломбард – это крупная буква или орнамент в начале текста. Обычно их печатали с досок, и каждый ломбард был уникален для своего издания. Если удастся определить, из какой именно книги этот фрагмент, можно выйти на след.

Никодим достал свою записную книжку, где у него были зарисовки орнаментов из разных изданий. Он сравнивал, но ничего похожего не находил. Этот рисунок был ему незнаком. Значит, книга редкая, может быть, даже уникальная. Или это не из печатной книги, а из рукописной? Но на обрывке явно печатный орнамент.

Он лег спать далеко за полночь, но сон был тревожный. Ему снилась Кормчая книга, которая летала по комнате, а на полу лежал Буслаев с перерезанным горлом и держал в руке обрывок закладки. Когда Никодим подошел, чтобы забрать бумажку, мертвец открыл глаза и сказал: «Тридцать шестая буква. Ищи тридцать шестую букву».

Никодим проснулся в холодном поту. За окнами выла метель. Он сел на кровати и повторил про себя: «Тридцать шестая буква». В русском алфавите тридцать пять букв. Но что это значит? Может быть, тридцать шестая страница? Или тридцать шестой псалом? Или какой-то шифр?

Он вспомнил, что в некоторых старых книгах ломбарды имели не только декоративное, но и символическое значение. Ими могли обозначать начало важных разделов. Если книга принадлежала Екатерине, она могла выбрать для своих записей определенные места.

Утром, едва рассвело, Никодим пошел в монастырскую библиотеку. Там, в отделе редких книг, хранилось несколько экземпляров Кормчих разных изданий. Он попросил у библиотекаря (старого монаха, который относился к нему с уважением) разрешения поработать с ними. Тот не возражал.

Никодим просидел в библиотеке до вечера, сличая орнаменты. Он нашел несколько изданий – 1653 года, 1787 года (обычный, двухтомный экземпляр) и даже 1816 года. Но ни в одном из них не было такого ломбарда, как на обрывке. Рисунки были похожи, но линии – другие, композиция – иная. Тот ломбард был архаичнее, грубее. Он явно происходил из более старой книги, но напечатан на бумаге конца XVIII века.

Значит, это мог быть оттиск с доски, которая использовалась еще в допетровское время. Такие доски иногда сохранялись в типографиях, и их могли использовать для украшения позднейших изданий, чтобы сэкономить на резьбе новых. Но в синодальных изданиях 1787 года, насколько знал Никодим, использовались новые, изящные заставки, выполненные в стиле классицизма. А этот ломбард был явно старого, «московского» рисунка, с тяжелыми травами и причудливыми переплетениями.

Он закрыл последнюю книгу и откинулся на спинку стула. Глаза слипались, в голове шумело. Но одна мысль не давала покоя: если этот ломбард не из синодального издания 1787 года, то откуда он? Может быть, Буслаев ошибся? Или «Кормчая» в его записке означала не конкретное издание, а вообще Кормчую книгу, а 1787 год – это что-то другое?

Он вспомнил, что в 1787 году Екатерина совершила знаменитое путешествие в Тавриду. Может быть, книга связана с этим? Или с какими-то событиями того года?

В библиотеке уже зажигали свечи, когда Никодим наконец вышел. Он шел по темному коридору, и вдруг его окликнул голос отца Фотия:

– Никодим! Зайди ко мне.

Настоятель сидел в своих покоях, обитых дорогими обоями, перед ним на столе горела лампада. Он указал Никодиму на стул.

– Садись. Говорят, ты целый день в библиотеке просидел. Книги ищешь?

– Ищу, отче.

– Те самые, из-за которых тот человек приезжал?

Никодим промолчал.

Фотий вздохнул, погладил бороду.

– Я не спрашиваю, что за дело. Не моего ума. Но хочу предупредить. Осторожнее будь. Не все книги – от Бога. Некоторые – от лукавого. И люди, которые за ними охотятся, тоже.

– Я знаю, отче.

– Знаешь ли? – Фотий пристально посмотрел на него. – Ты вот книги изучаешь, а того не ведаешь, что в монастыре у нас неспокойно. Третьего дня брат Арсений видел у ограды какого-то человека. Стоял, смотрел на кельи, а как Арсений подошел, ушел. Вчера опять видели. Не из наших, не из деревни. Чужой.

Никодим насторожился.

– Кто бы это мог быть?

– А ты не догадываешься? – Фотий усмехнулся. – После того как к тебе приезжал гость из столицы, за монастырем стали наблюдать. Берегись, Никодим. Твое дело может быть опаснее, чем ты думаешь.

Никодим вышел от настоятеля в глубокой задумчивости. Значит, за ним следят? Или за монастырем? Кому это нужно? Может быть, убийца Буслаева узнал, что его ищут, и решил проследить, куда ведут нити? Или это люди Бенкендорфа страхуют его?

Он вернулся в келью, запер дверь и при свете сальной свечи снова разложил бумаги. Теперь нужно было действовать быстрее. Если за ним следят, значит, время на исходе.

Он взял чистый лист и написал письмо Александру Христофоровичу, коротко изложив свои соображения о ломбарде и просьбу проверить всех, кто мог иметь доступ к старым типографским доскам, особенно в Синодальной типографии. А еще – найти того немца с рыжими бакенбардами.

Письмо он спрятал за образ, который висел в углу. Завтра передаст с Алексием.

Но наутро Алексий не пришел. Никодим прождал его до обеда, потом пошел искать. В келье послушника было пусто, постель не смята, словно он и не ложился. Никодим встревожился, пошел к настоятелю. Фотий нахмурился и велел обыскать монастырь.

Алексия нашли в снегу, за оградой, у старой монастырской стены. Он лежал лицом вниз, в крови. Кто-то ударил его по голове тяжелым предметом, может быть, обухом топора. Послушник был еще жив, но без сознания. Его внесли в больничную келью, монах-лекарь промыл рану и сказал, что, если Бог даст, выживет, но пока не говорит.

Никодим стоял у постели и смотрел на бледное лицо Алексия. В руке у послушника был зажат клочок бумаги – такой же, как тот, что он передавал вчера. На этот раз на бумаге был не ломбард, а всего лишь несколько букв, выведенных дрожащей рукой: «С… ий… р…»

Может быть, «Синод»? Или «Сибирский»? Или имя?

Никодим спрятал бумажку и вышел. Теперь он точно знал: кто-то следит за ним, кто-то хочет помешать расследованию. И этот кто-то не остановится перед убийством.

Надо было решаться. Оставаться в монастыре, ждать, пока придет новый курьер, – значит подвергать опасности других. Алексий едва не погиб из-за него. Надо было самому ехать в Петербург, но как? Он ссыльный, ему нельзя покидать монастырь.

И тут его осенило. Он вспомнил о письме Бенкендорфа, где говорилось, что он может рассчитывать на помощь. Если это не пустые слова, то генерал должен обеспечить ему безопасность и возможность действовать.

Никодим вернулся в келью, достал из-за образа письмо, которое написал вчера, и добавил постскриптум: «На меня напали. Послушник ранен. Нужна защита и разрешение выехать в Петербург. Иначе следствие остановится».

Он запечатал письмо и пошел к отцу Фотию просить, чтобы то самое письмо отправили с надежным человеком в город, к тому же молодому чиновнику. Фотий, узнав о нападении на Алексия, только покачал головой и велел одному из доверенных служек немедленно ехать.

Остаток дня Никодим просидел в келье, не зажигая огня, и смотрел в темноту. Где-то в Петербурге лежало тело Буслаева, где-то пряталась книга с тайными письменами императрицы, и где-то бродил убийца, который теперь вышел на его след.

За окном выла метель, заметая следы.

ГЛАВА 2. Императорский след

Юрьев монастырь, декабрь 1825 года

Метель утихла лишь к утру, оставив после себя сугробы, подступившие к самым окнам монастырских келий. Никодим не спал всю ночь – сидел у остывшей печи, вслушиваясь в вой ветра и шаги за дверью. Ему казалось, что каждую минуту могут ворваться, схватить, утащить в темноту, как Алексия. Но никто не пришел. Монастырь спал тревожным сном, изредка вздрагивая от порывов ветра, сотрясавших ставни.

Под утро он задремал, сидя на лавке, и проснулся от громкого стука в дверь. Рука машинально потянулась к кочерге, единственному оружию, которое было в келье. Но голос за дверью оказался знакомым – молодой, взволнованный:

– Отец Никодим! Открывайте! Это я, Александр Христофорович!

Никодим отодвинул засов. На пороге стоял вчерашний гость, но в каком виде! Шуба его была залеплена снегом, лицо раскраснелось от мороза, а в глазах горело такое возбуждение, что Никодим сразу понял – случилось что-то важное.

– Входите, – сказал он коротко. – Что стряслось? Почему вы сами, а не посыльный?

Молодой человек шагнул внутрь, стряхивая снег с воротника, и тут же заговорил, почти задыхаясь:

– Я получил ваше письмо. То, где вы просили защиты и разрешения выехать. Генерал Бенкендорф велел мне ехать немедленно и передать вам вот это.

Он вытащил из-за пазухи запечатанный конверт с сургучной печатью. Никодим сломал печать, развернул бумагу. Это было официальное предписание за подписью генерал-адъютанта Бенкендорфа, разрешающее монаху Никодиму (в миру Николаю Александровичу Сперанскому) временно оставить Юрьев монастырь для выполнения особого поручения по ведомству, «не терпящего отлагательства». Документ был скреплен печатью и выглядел весьма внушительно.

– Этого достаточно, – сказал Никодим, пряча бумагу за пазуху. – Но почему такая спешка?

– Потому что я привез вам кое-что еще, – Александр Христофорович оглянулся на дверь и понизил голос. – То, что нашли в доме Буслаева при повторном обыске. Генерал приказал обыскать все заново, тайно, не привлекая полицию. И вот что обнаружилось.

Он снял с плеча кожаную сумку, которую носил под шубой, и выложил на стол перед Никодимом несколько предметов: старую, потрепанную тетрадь в кожаном переплете, стопку писем, перевязанных ленточкой, и небольшую деревянную шкатулку.

– Это из тайника, – пояснил молодой человек. – Второго тайника, о котором не знала полиция. Буслаев устроил его в полу, под половицей, в своей спальне. Мы нашли случайно – один из слуг показал, что покойный иногда по ночам возился в том углу. Мы подняли доску, а там – это.

Никодим уже не слушал. Он открыл тетрадь и погрузился в чтение. Это был дневник Буслаева, который тот вел многие годы. Записи были краткими, часто шифрованными, но для опытного глаза многое становилось ясным.

– Взгляните, – сказал Никодим, указывая на одну из записей, датированную сентябрем 1796 года. – «Был у С. Видел книгу. Та самая, о которой говорил старец. Вензель Е. на переплете. Сомнений нет – из опочивальни. Дорого, очень дорого, но С. не продает. Хранит как зеницу ока».

Александр Христофорович заглянул через плечо.

– Что это значит? Какой С.? И при чем здесь опочивальня?

– Подождите, – Никодим перелистывал дальше. – Вот еще, 1801 год, после смерти Павла. «С. умер. Наследники распродают его собрание. Удалось договориться с племянником. Книга моя. Теперь главное – расшифровать. Но без ключа не обойтись. Нужно искать у староверов».

Никодим откинулся на спинку лавки, глядя на молодого человека горящими глазами.

– Вы понимаете? Он нашел эту книгу еще в 1801 году! И владел ею двадцать четыре года! Но тогда где же она сейчас? Почему ее нет в его коллекции?

– Может быть, продал? – предположил Александр Христофорович.

– Не похоже. Судя по дневнику, эта книга была главным сокровищем его жизни. Он не продал бы ее. Скорее спрятал. И тот, кто его убил, искал именно ее. Но не нашел, потому что Буслаев успел ее перепрятать.

Никодим встал и заходил по тесной келье.

– Нам нужно понять, что это за книга. Откуда она взялась. Кто такой этот «С.», у которого Буслаев ее купил. И что за ключ ему нужен был у староверов.

Он снова сел за стол и принялся внимательно изучать дневник, перелистывая страницу за страницей. Александр Христофорович терпеливо ждал, изредка поглядывая на замерзшее окно.

– Вот! – воскликнул Никодим через полчаса. – Запись 1803 года. «Был в Москве, встречался с П. Тот подтвердил: книга действительно из библиотеки императрицы. После ее смерти все ее бумаги и книги были опечатаны Павлом Петровичем. Но этот экземпляр куда-то исчез. П. полагает, что его успела вынести камер-фрау перед самым приездом Павла. Передала кому-то из доверенных лиц. И этот кто-то – С.».

– Камер-фрау? – переспросил молодой человек. – Кто это?

– Приближенная служанка императрицы, – пояснил Никодим. – Их было несколько. Одна из них, Мария Саввишна Перекусихина, была особенно близка к Екатерине. Говорят, императрица доверяла ей самые сокровенные тайны. Если кто и мог вынести книгу из опочивальни в те часы, когда императрица лежала в агонии, а Павел еще не успел опечатать комнаты, то только она.

– Но зачем ей это?

– Затем, что книга могла содержать что-то важное. Что-то, что императрица хотела сохранить от сына. Мы знаем, что Павел ненавидел все, что было связано с матерью. Он уничтожал ее бумаги, приказывал замуровывать ее комнаты. Если бы он нашел эту книгу с пометками, он бы ее сжег не глядя. А Перекусихина, преданная слуга, могла спасти ее, передав в надежные руки.

Никодим замолчал, обдумывая эту мысль.

– Нам нужно узнать, кто был этот С., – сказал он наконец. – Судя по дневнику, он был коллекционером, причем богатым, раз владел такой редкостью. И умер он около 1801 года. Если мы найдем его имя, мы поймем, где искать книгу дальше.

– Но как? – спросил Александр Христофорович. – Дневник полон шифров и сокращений. Здесь десятки разных С.

– Да, но есть одна зацепка, – Никодим перелистнул несколько страниц назад. – Вот запись 1796 года: «С. живет в Гатчине. Странно, что именно там. Но, видно, так угодно провидению».

– Гатчина? – молодой человек нахмурился. – Но Гатчина была резиденцией Павла Петровича до воцарения. Там жил его двор. Кто из коллекционеров мог жить в Гатчине?

– Вот это нам и предстоит выяснить, – сказал Никодим. – Но есть еще одна вещь.

Он взял в руки деревянную шкатулку, которую привез Александр Христофорович. Шкатулка была старая, потемневшая от времени, с затейливой резьбой. На крышке был вырезан крест – не обычный, восьмиконечный, с косой перекладиной внизу.