Тридцать шестая буква

– Видите? – сказал Никодим, указывая на крест. – Это не простой крест. Это голгофский крест старообрядцев. Такие обычно ставят на старообрядческих книгах и иконах.

Он открыл шкатулку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали несколько мелких предметов: медный складень, кусочек ладана, пожелтевшая фотография (дагерротип?) и – самое главное – небольшой листок бумаги, на котором была изображена точно такая же заставка-ломбард, как та, что нашли в руке убитого.

Никодим бережно взял листок и поднес к свету. Это был не обрывок, как тот, а целый лист, но явно вырванный из какой-то книги. На обороте виднелся фрагмент текста, написанного от руки, старым полууставом.

– Это из какого-то старообрядческого сборника, – сказал он. – Смотрите, почерк – поморский, XVII век. Но лист бумаги – гораздо более поздний, примерно екатерининского времени. Значит, это копия? Или, скорее, заготовка для книги, которую делали старообрядцы в своих мастерских.

Он долго рассматривал рисунок, потом вдруг замер.

– Боже мой, – прошептал он. – Я идиот. Как я сразу не понял!

– Что? – встрепенулся Александр Христофорович.

– Этот ломбард! – Никодим ткнул пальцем в рисунок. – Это не просто орнамент. Это тайнопись! Смотрите, как переплетаются линии, как расположены листья и завитки. Это же почти как вязь, только не буквенная, а символическая. У старообрядцев были свои тайные знаки, по которым они опознавали друг друга и обозначали принадлежность к той или иной общине. И этот ломбард – один из таких знаков. Он принадлежит какой-то конкретной старообрядческой общине!

Александр Христофорович смотрел на него с недоумением.

– Но при чем здесь убийство? И при чем здесь книга?

– При том, – Никодим в волнении заходил по келье, – что Буслаев был не просто коллекционером. Он был старообрядцем. Тайным. И этот ломбард – знак его общины. А книга, которую он искал, – она тоже когда-то принадлежала старообрядцам. Или, по крайней мере, прошла через их руки.

Он остановился перед молодым человеком.

– Помните, в записке Буслаева говорилось: «Берегитесь тех, кто носит крест наоборот»? Я думал, это метафора. А это, возможно, прямое указание. Старообрядцы дониконовского времени крестились двумя перстами, а не тремя. Для официальной церкви это было «крест наоборот», ересь. Может быть, Буслаев предупреждал именно об этом – об опасности со стороны людей, связанных со старообрядчеством.

– Но если он сам был старообрядцем, зачем ему предупреждать об опасности от своих же? – спросил Александр Христофорович.

– А вот это хороший вопрос, – Никодим задумался. – Значит, в среде старообрядцев тоже есть разные течения. И кто-то из них охотится за этой книгой. И этот кто-то – опасен.

Он снова взял дневник Буслаева и принялся листать его, ища что-то.

– Вот, – сказал он через минуту. – Запись 1812 года, во время нашествия французов. «Москва горит. Я успел вывезти самое ценное. Книга со мной. Но старец И. сказал, что это только начало. Истинное испытание будет позже, когда книга понадобится тем, кто поймет ее значение. Он велел беречь ломбард как знак. Если со мной что случится, ломбард укажет путь к тем, кто хранит предание».

– Старец И.? – переспросил Александр Христофорович. – Кто это?

– Не знаю, – признался Никодим. – Но судя по всему, какой-то старообрядческий наставник. Может быть, даже из знаменитых. В старообрядчестве были свои старцы, пользовавшиеся огромным авторитетом. Если Буслаев был с ними связан, то, возможно, он получал от них какие-то сведения об этой книге.

Он отложил дневник и взял в руки письма, перевязанные ленточкой. Они были старые, пожелтевшие, с выцветшими чернилами. Никодим развязал ленту и начал просматривать их одно за другим.

– Это переписка с разными людьми, – бормотал он. – Вот письмо от московского купца, вот от петербургского букиниста, вот от какого-то священника… А это что?

Он остановился на одном письме, написанном на грубой, сероватой бумаге, явно не фабричного производства. Почерк был старомодный, с титлами и выносными буквами, как в древних рукописях.

– Это письмо от старообрядцев, – сказал Никодим. – Смотрите: «Честному господину Иоанну Гавриловичу о Господе радоватися. Посылаем тебе, по обещанию твоему, сведение о книге, юже взыскуеши. Бысть та книга у нас, у хранителей древнего благочестия, много лет. Еще при благочестивейшей императрице Екатерине Алексеевне принесена к нам от некоего вельможи, иже искал у нас убежища и защиты. Мы же прияли его и книгу ту хранили, яко зеницу ока, понеже разумели в ней силу велию. Но потом, по прошению того вельможи, возвратили ему книгу, егда он отъехал в столицу. А более того не ведаем, где она ныне обретается».

Никодим перечитал письмо дважды, потом поднял глаза на молодого человека.

– Вы понимаете, что это значит? – спросил он тихо. – Книга действительно была у старообрядцев. И попала она к ним от какого-то вельможи еще при Екатерине. Вельможа этот искал у них убежища и защиты. Зачем? Что заставило его бежать к раскольникам?

– Может быть, опала? – предположил Александр Христофорович. – При Екатерине многие попадали в немилость.

– Возможно, – кивнул Никодим. – Но главное другое: старообрядцы вернули ему книгу, когда он уезжал в столицу. Значит, вельможа этот выжил, вернулся и, видимо, владел книгой до самой смерти. А после его смерти книга могла попасть к кому-то другому. Возможно, к тому самому С., который жил в Гатчине.

Он задумался, потом быстро перелистал остальные письма.

– Здесь есть еще одно, от того же корреспондента, – сказал он. – Датировано 1815 годом. «Ведомо нам стало, что книга, о коей ты пытаешь, паки явилась на свет. Некто из наших, бывший в Петербурге, видел ее у одного знатного господина в Гатчине. Но тот господин ныне уже преставился, и книга, сказывают, перешла к его наследникам. А кто те наследники и где ныне книга – не ведаем, ибо след простыл».

– Гатчина! – воскликнул Александр Христофорович. – Опять Гатчина! Значит, книга была там и после смерти Павла. У какого-то знатного господина. Кто бы это мог быть?

Никодим встал и прошелся по келье.

– Нам нужно понять, кто этот вельможа, который в екатерининские времена бежал к старообрядцам. Кто-то из приближенных, попавший в опалу, но потом прощенный. И который после смерти Павла мог жить в Гатчине. Это сужает круг.

– Может быть, граф Разумовский? – предположил молодой человек. – Или граф Орлов? Они были близки к Екатерине, но при Павле попали в немилость.

– Орловы были в фаворе при Екатерине, но при Павле – да, Павел их ненавидел. Алексей Орлов даже уезжал за границу. Но чтобы он скрывался у старообрядцев? Не похоже. Разумовский – тот был скорее ученым, меценатом. Он мог интересоваться книгами, но чтобы бежать к раскольникам? Сомнительно.

Никодим остановился и посмотрел на ломбард, лежащий на столе.

– Знаете, что мне приходит в голову? Этот ломбард – не просто знак общины. Это еще и ключ. Смотрите, как хитро переплетены линии. Если присмотреться, в этом орнаменте можно разглядеть буквы. Вот здесь, видите, завиток похож на «П», а вот этот лист – на «С». Может быть, это инициалы того вельможи?

Александр Христофорович прищурился, пытаясь разглядеть буквы в затейливом рисунке.

– Похоже, – сказал он неуверенно. – Но это может быть просто игрой воображения.

– Нет, – возразил Никодим. – Старообрядцы любили такие шифры. У них были целые азбуки из символов. Я читал об этом в одном исследовании. Если мы разгадаем этот шифр, мы узнаем имя.

Он достал из-под лавки свою записную книжку, где у него были выписки из разных книг, и принялся листать.

– Вот, смотрите, – сказал он, найдя нужную страницу. – Это таблица старообрядческих символов, которую я когда-то составил для Синодального следствия. Здесь каждый завиток, каждая черточка имеют значение. Давайте попробуем.

Они склонились над ломбардом, сличая его с таблицей. Работа была кропотливая, требовавшая огромного внимания, но Никодим чувствовал, что они на верном пути.

Через час, когда за окном уже начало смеркаться, он откинулся на спинку лавки и произнес:

– Получилось. Вот что здесь зашифровано. Центральный элемент – это крест, но не простой, а «лоза», символ Христа. Вокруг него – буквы: «П», «А», «В», «Е», «Л». И число – 1-7-8-7. Павел? Павел Первый? Но при чем здесь год издания книги? Это же год издания Кормчей.

– Может быть, это просто указание на книгу? – предположил Александр Христофорович.

– Возможно, но тогда зачем буквы? «ПАВЕЛ» – это же явно имя. Или фамилия? Павел… Павел Первый. Но он умер в 1801 году. И он был императором, а не вельможей. Хотя… – Никодим задумался. – А что, если книга была у Павла? Что, если именно Павел был тем вельможей, который бежал к старообрядцам? Но это бред. Павел не мог бежать к раскольникам, он был императором.

– Но он не был императором при жизни матери, – возразил молодой человек. – Он был наследником, но в опале. Екатерина держала его в Гатчине, почти как в ссылке. Он мог искать поддержки у кого угодно, даже у старообрядцев, если считал, что они помогут ему в борьбе за власть.

Никодим пораженно посмотрел на него.

– Вы знаете, это мысль. Павел действительно был в оппозиции к матери. Он ненавидел ее фаворитов, ее политику, ее образ жизни. Он мог искать союзников где только можно. А старообрядцы, гонимые официальной церковью, всегда были готовы поддержать любого, кто пообещает им послабления. Но чтобы Павел лично скрывался у них? Это маловероятно. Скорее, он мог через кого-то передать им книгу на хранение. Или кто-то из его приближенных.

– Значит, С. в дневнике Буслаева – это кто-то из гатчинского круга Павла?

– Выходит, так. И этот кто-то умер около 1801 года, возможно, вскоре после смерти самого Павла. Нам нужно узнать, кто из приближенных Павла жил в Гатчине и умер в начале XIX века. И при этом был коллекционером книг.

Александр Христофорович задумался.

– Я могу навести справки, – сказал он. – У генерала Бенкендорфа есть доступ к архивам. Он может узнать, кто проживал в Гатчине в те годы.

– Хорошо, – кивнул Никодим. – А пока я продолжу изучать эти бумаги. Здесь еще многое может открыться.

Он снова взял в руки письмо от старообрядцев и перечитал его внимательно.

– Вот еще одна деталь, – сказал он. – «Иже искал у нас убежища и защиты». Значит, вельможа этот не просто принес книгу, а сам скрывался у них. Может быть, он бежал из Петербурга от какой-то опасности. И старообрядцы его укрыли. А в благодарность он оставил им книгу. Или, может быть, они взяли книгу в залог, а потом вернули.

– Но зачем вельможе оставлять такую ценную книгу у раскольников? – спросил молодой человек.

– Затем, что он понимал: в Петербурге книгу могут найти и уничтожить. А у старообрядцев, в их тайных скитах, она будет в безопасности. Они умеют хранить тайны.

Никодим замолчал, глядя на огонек свечи. В голове его постепенно складывалась картина. Книга с тайными записями императрицы была вынесена из опочивальни после ее смерти. Попала к кому-то из приближенных, возможно, к камер-фрау Перекусихиной. Та передала ее кому-то из доверенных лиц, кто мог ее сохранить. Этим лицом оказался вельможа из окружения Павла (или сам Павел?). Вельможа, опасаясь за свою жизнь или за судьбу книги, бежал к старообрядцам и оставил книгу у них. Позже, когда опасность миновала, он забрал книгу обратно и увез ее в Гатчину. Там она хранилась до его смерти, а потом, возможно, была продана или передана дальше. Буслаев купил ее в 1801 году у наследников этого вельможи. И владел ею до самой своей смерти. Но где же она сейчас?

– Нам нужно ехать в Гатчину, – сказал он решительно. – Там, в архивах или у потомков тех людей, можно найти следы. Может быть, сохранились описи имущества, завещания, письма. Что-то, что укажет на судьбу книги после 1801 года.

– Но как мы туда попадем? – спросил Александр Христофорович. – Гатчина – это императорская резиденция. Сейчас там, кажется, никто не живет, но все равно доступ туда ограничен.

– У вас есть бумага Бенкендорфа, – напомнил Никодим. – С ней можно многое. К тому же, если книга связана с Павлом, то гатчинские архивы должны хранить какие-то сведения. Надо просить генерала о содействии.

Молодой человек кивнул.

– Я передам. Но что нам делать сейчас?

– Сейчас, – Никодим посмотрел на догорающую свечу, – сейчас мы должны позаботиться о вашей безопасности. Вы приехали один? Вас не могли выследить?

– Я взял с собой двух надежных людей, они ждут в деревне. Мы ехали окольными путями, заметали следы. Думаю, за мной не следили.

– Дай Бог, – вздохнул Никодим. – Но Алексий, тот послушник, что пострадал за меня, еще без сознания. Если убийцы узнают, что вы здесь, они могут напасть снова. Вам надо уезжать сейчас же, пока не стемнело окончательно. А мне – готовиться к отъезду. Как только получите разрешение на въезд в Гатчину, дайте знать. Я выеду немедленно.

Александр Христофорович собрал бумаги, уложил их обратно в сумку, но Никодим остановил его:

– Дневник и письма оставьте мне. Я должен изучить их подробнее. И эту шкатулку с ломбардом. Она может пригодиться.

Молодой человек колебался, но потом кивнул:

– Хорошо. Генерал велел мне выполнять все ваши указания. Я оставлю. Но берегите их, отец Никодим. Это единственные улики.

– Я знаю, – сказал Никодим. – Ступайте. И будьте осторожны.

Когда шаги затихли, он подошел к окну и долго смотрел в темноту, пытаясь разглядеть, не мелькнет ли где тень. Но метель начиналась снова, залепляя окно снегом, и видно ничего не было.

Он вернулся к столу, зажег новую свечу и снова разложил перед собой дневник Буслаева. Теперь, когда он знал, что искать, многие записи обретали новый смысл. Он листал страницу за страницей, делая выписки, сопоставляя даты и имена.

К полуночи перед ним лежал лист бумаги, исписанный его мелким почерком. На нем была выстроена хронология событий:

1796, ноябрь – смерть Екатерины. Книга исчезает из опочивальни.

1796—1797 – книга находится у некоего С. в Гатчине.

1797? – С. (или владелец книги) бежит к старообрядцам, оставляет книгу у них.

1799—1800 – владелец забирает книгу обратно, возвращается в Гатчину.

1801 – смерть Павла I. Смерть С.? Наследники продают книгу Буслаеву.

1801—1825 – книга у Буслаева. Он пытается расшифровать пометы императрицы, обращается к старообрядцам за помощью.

Декабрь 1825 – убийство Буслаева. Книга исчезает.

Никодим откинулся на спинку лавки. В этой хронологии не хватало многих звеньев. Кто такой С.? Где именно жил этот вельможа в Гатчине? Кому он передал книгу перед смертью, если не продал ее Буслаеву? И почему Буслаев был убит именно сейчас, спустя двадцать четыре года после того, как приобрел книгу?

Что-то произошло в последнее время. Что-то заставило убийцу искать книгу именно сейчас. Может быть, Буслаев сам вышел на кого-то, кто тоже охотился за ней? Или в его дневнике были сведения, которые стали опасны для кого-то?

Никодим взял письмо от старообрядцев и перечитал последние строки: «А более того не ведаем, где она ныне обретается». Значит, старообрядцы не знали, что книга у Буслаева. Или делали вид, что не знают. Но в 1815 году они сообщают, что книга «паки явилась на свет» и была у какого-то знатного господина в Гатчине. Но Буслаев купил ее в 1801 году. Почему же они пишут о 1815 годе? Может быть, они имели в виду другое? Или в 1815 году книга снова сменила владельца?

Он листал дневник дальше и наткнулся на запись, датированную 1816 годом: «Получил известие от старообрядцев. Они утверждают, что книга, которую я купил у наследников С., – не та, что была у них на хранении. Та, что была у них, имела особый знак на переплете – вензель императрицы, вытисненный золотом. На моей книге такого вензеля нет. Значит, либо они ошибаются, либо я купил не тот экземпляр. Но тогда где же настоящий?»

Никодим почувствовал, как холодок пробежал по спине. Значит, книга, которую Буслаев приобрел в 1801 году, могла быть не той самой, с пометами Екатерины! Может быть, это был другой экземпляр, похожий, но без тайных записей. А настоящая книга так и осталась у старообрядцев или у того вельможи, который ее им передал.

Но тогда где же она сейчас? И что искал убийца в доме Буслаева? Может быть, он тоже думал, что книга у Буслаева, и ошибся. Но тогда зачем было убивать?

Вопросы множились, ответов не было. Никодим чувствовал, что запутывается все больше. Нужны были новые факты, новые свидетельства. И главное – нужно было ехать в Гатчину.

Он взглянул на ломбард, лежащий на столе. В тусклом свете свечи переплетения линий казались живыми, они шевелились, дышали, храня в себе древнюю тайну. Тайну, за которую уже пролилась кровь.

Никодим перекрестился и начал молиться. Завтра предстоял трудный день. А может быть, и ночь.

– —

Утром, едва рассвело, пришел монах от отца Фотия. Настоятель звал к себе. Никодим собрал бумаги, спрятал их за образ, и пошел.

Фотий сидел в тех же покоях, пил чай с медом. Увидев Никодима, он указал ему на стул.

– Садись. Гость твой вчерашний уехал? – спросил он без предисловий.

– Уехал, отче.

– Хорошо. А то мне донесли, что ночью у монастыря опять кто-то бродил. Двое. Смотрели на твои окна. Я велел сторожам усилить дозор.

Никодим насторожился.

– Кто бы это мог быть?

– Не знаю. Не наши. Чужие. Может, те, что Алексия покалечили. Ты будь осторожен, Никодим. Я не знаю, в какое дело ты впутался, но оно пахнет кровью.

– Знаю, отче. Но я не могу отступить. Человек убит, и я должен найти истину.

Фотий покачал головой.

– Истина у Бога. А на земле – только правда людская, кривая да лживая. Смотри, как бы тебе самому не погибнуть за эту правду.

– Бог не выдаст, – усмехнулся Никодим. – Свинья не съест.

– Не кощунствуй, – строго сказал Фотий. – Ладно, ступай. И помни: я тебя не держу. Бумага от Бенкендорфа у тебя есть. Можешь ехать хоть сейчас. Но назад, если выживешь, возвращайся. Здесь твое место.

Никодим поклонился и вышел. На душе было тревожно. Значит, за ним следят. И не просто следят, а подходят к самому монастырю. Это значило, что убийцы знают о его связи со следствием. И что они не остановятся ни перед чем, чтобы помешать.

Он вернулся в келью, достал бумаги и снова погрузился в их изучение. Нужно было спешить. В любой момент могли прийти.

Часа через два, когда он уже почти закончил выписки из дневника Буслаева, в дверь постучали. Никодим вздрогнул, быстро спрятал бумаги под рясу и открыл.

На пороге стоял молодой послушник, которого он видел впервые.

– Вас там спрашивают, – сказал послушник. – У ворот. Человек какой-то, говорит, от того барина, что вчера приезжал. Просит выйти.

Никодим нахлобучил шапку, накинул шубейку и пошел к воротам. Сердце колотилось. Что еще случилось?

У ворот стоял мужик в тулупе, с обветренным лицом. При виде Никодима он снял шапку и поклонился.

– Барин велел передать, – сказал он, протягивая запечатанный конверт. – Срочно, говорит.

Никодим разорвал конверт. Внутри была записка от Александра Христофоровича, написанная второпях:

«Отец Никодим! Генерал Бенкендорф дал добро на поездку в Гатчину. Завтра утром за вами приедет экипаж. Будьте готовы. Также нашел сведения о С. Это граф С. – Сергей Румянцев? Или Строганов? Уточняю. Ждите. Ваш А. Х.»

Никодим спрятал записку и кивнул посыльному:

– Передай: жду.

Мужик уехал, а Никодим вернулся в келью. Осталось продержаться одну ночь. Одну ночь, за которой, возможно, последуют ответы.

Но ночь эта оказалась долгой и тревожной. Он не ложился, сидел у окна, вглядываясь в темноту. Где-то за стенами выли волки – или это казалось? В полночь ему почудились шаги под окном, но когда он выглянул, никого не было. Только снег, да луна, выглянувшая из-за туч, освещала пустой двор.

Под утро он задремал, сидя на лавке, и проснулся от громкого стука в дверь. За окном уже светало.

– Открывайте! – раздался голос Александра Христофоровича. – Едем!

Никодим отпер дверь. Молодой человек стоял на пороге, раскрасневшийся от мороза, за его спиной виднелись двое дюжих молодцев в тулупах.

– Собирайтесь, – сказал он. – Экипаж у ворот. Пока не рассвело окончательно, надо уехать незаметно.

Никодим схватил узелок с вещами, бумаги, ломбард – и через минуту они уже шли по монастырскому двору к воротам. У ворот стояли сани, запряженные парой лошадей. В санях сидел еще один человек – видимо, охрана.

– Садитесь, – сказал Александр Христофорович. – Поехали.

Сани тронулись, взвизгнув полозьями по снегу. Монастырь остался позади, скрываясь в утреннем тумане. Никодим обернулся и перекрестился на золотые купола, едва видневшиеся в белой мгле.

– Куда теперь? – спросил он.

– В Гатчину, – ответил молодой человек. – Генерал Бенкендорф уже отдал распоряжения. Нас ждут.

– А что за С.? Вы узнали?

– Узнал, – Александр Христофорович понизил голос, хотя в санях, кроме них, никого не было – возница сидел впереди и не мог слышать. – Это граф Строганов. Александр Сергеевич Строганов., что был президентом Академии художеств. Он жил в Гатчине при Павле. И умер в 1811 году. Как раз около того времени, о котором пишет Буслаев.

– Строганов, – задумчиво повторил Никодим. – Знаменитый коллекционер. У него была огромная библиотека. И он был близок ко двору. Но почему он оказался в Гатчине? И при чем тут старообрядцы?

– Этого я не знаю, – признался молодой человек. – Но в Гатчине, в его бывшем доме, сейчас живут какие-то дальние родственники. Может быть, они что-то знают.

Сани мчались по заснеженной дороге, увозя их все дальше от монастыря. Впереди была Гатчина, а в ней – ключ к разгадке. Или новая смерть.

Никодим плотнее запахнул шубу и закрыл глаза. Слишком много событий за последние дни. Слишком много крови. Но отступать было нельзя. Тайна «Тридцать шестой буквы» звала его вперед, в самое сердце империи.

ГЛАВА 3. Гатчинский призрак

Гатчина, декабрь 1825 года

Дорога от Новгорода до Гатчины заняла почти два дня. Ехали с остановками, ночуя на почтовых станциях, где Никодим, привыкший к монастырскому затвору, с трудом привыкал к шуму, чаду и запаху кислых щей, витавшему в ямских избах. Александр Христофорович (который наконец представился полностью – Александр Христофорович Бенкендорф, однофамилец генерала, но не родственник, как поспешил уточнить) оказался заботливым спутником. Он добывал лучшие места, платил за двоих и вообще вёл себя так, словно Никодим был не ссыльным монахом, а важным чиновником в отставке.

На второй день к вечеру впереди замаячили тёмные массивы парков и дворцовые шпили. Гатчина открылась перед ними внезапно – огромный замок с зубчатыми стенами, похожий скорее на средневековую крепость, чем на императорскую резиденцию. В сгущающихся сумерках он казался чёрным, угрюмым, нависающим над заснеженными полями, как страж, охраняющий страшную тайну.

– Красиво, но жутковато, – заметил Александр Христофорович, кутаясь в шубу. – Говорят, здесь до сих пор призраки бродят. Павел Петрович любил всякую мистику.

– Призраки – это для легковерных, – отозвался Никодим. – А вот тайны здесь действительно должны быть. Павел жил здесь одиннадцать лет, почти в заточении, пока мать не пускала его в столицу. За это время он мог собрать всё, что ненавидел, и спрятать всё, что любил.

– Вы думаете, книга могла быть здесь?

– Если она была у Строганова, а Строганов жил здесь, то да. Но Строганов умер в 1811 году. За четырнадцать лет многое могло случиться. Надо искать следы.

Они въехали в городок, раскинувшийся у стен дворца. Небольшие домики, утопающие в снегу, редкие фонари, кое-где тявкали собаки. На улицах было пусто – мороз загнал всех по домам.

– Нам в полицейское управление, – сказал Александр Христофорович. – У меня предписание от генерала. Нас должны устроить и дать доступ к архивам.

Полицейское управление оказалось небольшим деревянным домом с вывеской. Пристав, пожилой уже человек с усами и подозрительным взглядом, долго изучал бумаги Бенкендорфа, потом козырнул и отрапортовал, что готов оказать всяческое содействие.