Баро Вало

— Оставайся, — сказал он тихо. — Ты здесь в безопасности. А я... ты мне будешь только мешаться.

Она замерла, глядя на него. Потом вдруг вырвалась, подбежала к его кибитке и вытащила оттуда краюху хлеба — чёрного, ещё свежего — и его старую гитару, ту самую, с трещиной на деке, которая пережила с ним всего его жизнь.

— Возьми, — протянула она, подходя ближе. Её не остановили — последний дар изгнаннику не запрещён. — Хлеб — чтобы не голодал. Гитара... чтобы не забыл, кто ты. Чтобы пел.

Лука взял. Пальцы их встретились на мгновение — и он почувствовал тепло. Совсем слабое, почти неощутимое, как дыхание весеннего ветра на холодных камнях. Но оно было.

— Наис, мири цури (Спасибо, моя звезда), — сказал он.

Она не заплакала. Сдержалась. Только губы дрожали, и веснушки на её бледном, испуганном лице казались тёмными, как следы от оспы.

Янко шагнул вперёд, сжимая в руке чури.

— Стой, — сказал он. — Обычай требует.

Лука опустился на одно колено, понимая, зачем его окликнули. Внутри у него всё сжалось — не от страха, от неловкости, от того, что с ним делают то, что делают с изгоями, с теми, кто потерял право на память рода. Янко подошёл и методично, клок за клоком, обкорнал длинные, чёрные, густые кудри — те самые, что рассыпались по плечам и которыми когда-то любовались женщины. Волосы падали на землю и на пыльную траву. А Лука только безразличным взглядом следил за тем, как плывут облака над замлей.

— Без роду — без племени, — сказал Янко. — Тебе здесь не рады. Ступай.

Лука поднялся, стряхнул с плеч остриженные волосы. Посмотрел на табор, на мать, которая плакала, закрывая лицо руками, на старейшин, отводящих взгляды, на баро, который покачивал головой, на бабку Ружу, скрестившую руки на груди и глядящую куда-то в небо, на Цоню.

Никто не шагнул за ним. Никто не сказал «остановись». Никто.

Он развернулся и пошёл в темноту. Один. С гитарой и краюхой хлеба. Внутри камень молчал. Только где-то глубоко, в самой глубине, куда не добрался холод, что-то тихо плакало. То, что старик забрать не смог. То, что ещё оставалось живым. То, что, может быть, никогда не умрёт.

А утром табор снялся с места. Уходили дальше, на юг, где теплее и ярмарки богаче. Никто не оглядывался. Только Цоня сидела в своей кибитке, сжимая в руках обрывок нитки — той самой, что порвалась, когда она вырывалась из рук дяди Мирчи. И смотрела на дорогу, которая уходила в никуда, в утреннюю дымку, в ту сторону, где скрылся Лука.

Через неделю ей назначили жениха из таборских — вдового мужика, старшего, тяжёлого молчаливого. Ей велели готовить приданое. Она не спорила. Не плакала. Только гладила больную ногу, которая не давала танцевать у костра, и думала: «Вернётся он. Он вернётся, когда станет сильнее. И заберёт меня. И мы будем счастливы, если я доживу».

Бабка Ружа, сидевшая рядом, покачала головой, затянулась вонючей трубкой, выпустила клуб дыма в потолок.

— Если вернётся, то не таким, как был. И ты его не узнаешь.

Цоня ничего не ответила.Она уже знала. Она всегда всё знала.

В