Морская звезда

0%.

Не его дочь.

Значит…

Я прокрутила отчет ниже. Там было сравнение с другой предоставленной мной базой – образцом, анонимным, но на самом деле принадлежавшим Екатерине Петровой, который я попросила ее прислать под предлогом проверки одной из гипотез.

«Вероятность неполного родства (сестры по одному из родителей): 99,98%».

Легкая тошнота подкатила к горлу. Я отшвырнула от себя листок, словно он был раскаленным железом. Потом снова подняла его и перечитала. Снова и снова.

Не его дочь. Сестра Екатерины. Значит… мой отец…

Имя Сергея Петрова всплыло в сознании само собой. Все встало на свои места с пугающей, кристальной ясностью.

Холодность матери. Она родила меня от другого мужчины. От партнера и, возможно, друга своего мужа. И вынуждена была меня растить, живя в одной доме с мужем, который знал правду. Который, возможно, ненавидел меня – живое доказательство ее измены. Но почему он тогда… баловал меня? Потому что чувствовал вину? Потому что… он был косвенной причиной смерти моего настоящего отца?

«Он жив. И он знает». Теперь эта фраза обрела новый, оглушительный смысл. Отец… Игорь… писал обо мне. Он все знал.

И мать знала. И Максим? Догадывался? Относился ко мне с такой ненавистью не только потому, что я была любимицей отца, а потому, что я не была его сестрой? Чужаком? Плодом греха его матери?

Я подбежала к зеркалу и впилась взглядом в свое отражение. Черты, которые я всегда считала своими, отцовскими… они были не его. Они были Сергея Петрова. Его глаза. Его улыбка. Я была его копией. Такой же, как его другая дочь, Екатерина.

Вся моя жизнь, все мое прошлое, вся моя личность – все оказалось колоссальной ложью. Я была не Анной Ковалевой. Я была Анной Петровой. Дочерью человека, которого убили. Которая росла в доме его убийц, называя их семьей.

Которая любила человека, косвенно виновного в смерти своего настоящего отца.

Из груди вырвался странный, сдавленный звук – не то рыдание, не то смех. Крушение всего фундамента, на котором держалась моя жизнь, было настолько полным, что я даже не могла заплакать. Я стояла перед зеркалом и смотрела на незнакомку с глазами своего настоящего отца.

И в этот момент я поняла все. Его смерть была не просто убийством бизнес-партнера.

Теперь у меня был не только мотив найти правду. У меня была кровная обязанность. Перед собой. Перед своим настоящим отцом. Перед своей сестрой, которую я даже не знала.

Я медленно опустилась на пол, все еще сжимая в руке результаты теста. Шок постепенно отступал, уступая место новому, неизведанному доселе чувству – ясности.

Я знала, кто я. И теперь я точно знала, что должна делать.

Глава 24. Надорванный трос

Я сидела на холодном полу в комнате, которую когда-то считала своей, и смотрела на распечатку из лаборатории. Буквы плясали перед глазами, но их смысл уже врезался в сознание неизгладимым клеймом.

Анна Петрова.

Не Ковалева. Петрова.

Дочь человека, которого убили. Человека, чью смерть покрывали все эти годы люди, которых я называла семьей. Я выросла в доме врага. Мне улыбались те, кто, возможно, знал правду о моем отце. Меня воспитывал человек, который мог быть его убийцей или соучастником его убийства.

Чувство тошноты было таким сильным, что я едва сдерживала рвотные позывы. Весь мир перевернулся с ног на голову. Все, во что я верила, все, что составляло мою идентичность, оказалось ложью. Я была не тем, кем себя считала. Моя жизнь была построена на костях моего настоящего отца.

В голове проносились обрывки воспоминаний. Холодные взгляды матери. Ее странная, отстраненная любовь. Яростные вспышки Максима, его ненависть, которую я всегда списывала на ревность. А он, возможно, просто презирал меня как напоминание о позоре матери, как чужую кровь в их «идеальной» семье.

И отец… Игорь Ковалев. Как он на это смотрел? Как он мог жить с дочерью того, кого, возможно, уничтожил? Баловство, подарки, странная печаль в глазах… Это была не любовь. Это была вина. Гигантская, всепоглощающая вина. Он пытался откупиться. Загладить свою вину передо мной и перед памятью Сергея.

«Он жив. И он знает». Эта фраза теперь горела в моем мозгу новым смыслом. Меня трясло мелкой дрожью. Слез не было. Был только ледяной, всепоглощающий ужас и гнев. Гнев на всех них. На мать, которая лгала мне всю жизнь. На Максима, который ненавидел меня за то, чего я не выбирала. На Игоря Ковалева, который был слишком слаб, чтобы признаться, и слишком грешен, чтобы быть прощенным.

Я не знала, сколько времени просидела так, но меня вывел из ступора тихий сигнал в мессенджере. Сообщение от Кирилла.

«Встречаемся. Срочно. Старая пристань, где рыбачили. Есть новости».

Я с трудом заставила себя встать. Ноги были ватными. Я посмотрела на себя в зеркало. Из зазеркалья на меня смотрела незнакомка с бледным, искаженным страданием лицом и глазами Сергея Петрова. Я глубоко вдохнула.

«Ты Анна Петрова, – сказала я своему отражению. – И пришло время узнать, что случилось с твоим отцом».

Старая деревянная пристань, где мы с Кириллом иногда ловили рыбу в детстве, скрипела под ногами. Туман над водой был таким густым, что его можно было потрогать. Кирилл уже ждал, закутавшись в куртку. Его лицо было напряженным и серьезным.

– Ты в порядке? – сразу спросил он, внимательно глядя на меня. – Ты выглядишь ужасно.

– Я… – мой голос сорвался. Я покачала головой, не в силах объяснить. – Позже. Скажи, что нашел.

– Я нашел Алексея, – сказал Кирилл, понизив голос. – Старшего механика. Он не на севере, скрывается у родственницы в соседнем поселке. Боится, что его следующего найдут в воде. Но он согласился поговорить. За деньги и за гарантии, что мы вскоре уедем отсюда.

Сердце у меня ушло в пятки.

– И?

– И он подтвердил все. «Чайку» перед тем злополучным днем действительно чинил Максим. Лично. Гнал всех из дока, говорил, что хочет сделать сюрприз отцу, починить сам. Алексей говорил, что это было странно – Максим и гвоздь забить ровно никогда не мог, не то, что рулевое управление чинить.

Кирилл помолчал, глядя на воду.

– Но самое главное… После того как лодку разбило о скалы, обломки разбросало по берегу. Официально их собрали и вывезли на свалку. Но Алексей, как одержимый, ходил по берегу. Он не верил в случайность. И он кое-что нашел.

Он вытащил из внутреннего кармана куртки небольшой прозрачный пакет. В нем лежал обломок троса, темный, с рваными краями. Один конец троса был аккуратно, под углом, сплющен и заточен, будто его перепилили, а потом пытались придать вид обрыва.

– Он нашел это вместе с куском обшивки, – прошептал Кирилл. – Кто-то надпилил трос рулевого управления. Не до конца, чтобы он выдержал проверку у причала. Но в море, под нагрузкой, в шторм… он должен был лопнуть. Лодка становилась неуправляемой. Особенно на скорости. Особенно если не ожидать подвоха.

Я взяла пакет с дрожащими руками. Этот кусок грязного, ржавого троса был инструментом убийства. Инструмент, который создал мой сводный брат. Чтобы убить человека, которого я называла отцом.

– Алексей все это время хранил его, – сказал Кирилл. – Боялся показывать. Но теперь, после смерти Игоря Владимировича, он понял, что может быть следующим.

Я смотрела на этот зловещий артефакт, и все кусочки пазла наконец встали на свои места с жуткой, неотвратимой ясностью. Несчастный случай. Саботаж. Убийство.

И за всем этим стояли они. Моя «семья».

Я подняла глаза на Кирилла. В них уже не было ни страха, ни растерянности. Только холодная решимость.

– Этого достаточно? Для полиции? Для обвинения?

Он горько усмехнулся.

– Для участкового Иванова? Нет. Он заберет улику и отнесет Максиму. Нам нужны другие инстанции. И нам нужен живой Алексей. И… – он посмотрел на меня с сожалением, – нам нужно, чтобы ты была готова. Потому что когда мы это обнародуем, твой мир рухнет окончательно.

– Мой мир уже рухнул, – тихо сказала я, сжимая в руке пакет с тросом. – Теперь пришло время рушить их мир.

Я повернулась и пошла прочь по скрипучим доскам пристани, в серую пелену тумана. У меня в руке было доказательство. А в сердце – ясная и холодная правда о том, кто я и что я должна сделать.

Я шла не как жертва. Я шла как мстительница.

Глава 25. Ссора с Максимом

Возвращение в дом было похоже на возвращение в клетку. Каждый звук, каждый скрип половицы отзывался эхом в моей новой, перевернутой реальности. Я была Анной Петровой, заложницей в логове семьи Ковалевых. И у меня в куртке лежало доказательство их преступления.

Я надеялась проскользнуть в свою комнату незамеченной, но не судьба. В холле, у зеркала, стоял Максим. Он поправлял галстук, его отражение было мрачным и недовольным. Похороны прошли, но он все еще оттачивал образ скорбящего наследника.

Увидев меня, он медленно повернулся. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне с головы до ног.

– Где это ты шляешься? Мать волнуется, – его голос был спокоен, но в нем чувствовалось знакомое напряжение, как у струны перед разрывом.

– Гуляла. Воздухом дышала, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я попыталась пройти мимо него к лестнице.

Его рука резко опустилась, преграждая мне путь.

– Не надо мне тут, – он фыркнул. – Я не слепой. Ты что-то замышляешь. Весь день снуешь, как тень, с тем журналистишкой своим. На похороны отца даже черное платье не смогла найти, вся в своих заботах.

Я остановилась, медленно поворачиваясь к нему. Гнев, холодный и ясный, начал закипать у меня внутри.

– Мои заботы тебя не касаются, Максим.

– О, еще как касаются! – он шагнул ко мне ближе, и от него пахло дорогим одеколоном и чем-то металлическим, агрессивным. – Ты здесь, под этой крышей. Ты ешь наш хлеб. И ты плетешь какие-то интриги, когда вся семья в трауре. Я тебя знаю. Ты всегда была эгоисткой. Сбежала, когда здесь было трудно, а теперь, когда папы нет, вернулась. Догадаться нетрудно, зачем.

– Зачем? – спросила я, глядя ему прямо в глаза. Впервые в жизни я не отводила взгляд.

– За своей долей! – выкрикнул он, и его лицо исказилось гримасой злобы. – Думаешь, я не вижу? Верфи тебе мало? Денег отца тебе мало? Хочешь все урвать, пока мать в шоке, а я договариваюсь обо всем? Так вот знай, сестренка, – он ядовито растянул слово, – ты здесь никто. Никто! Ты получишь ровно столько, сколько я сочту нужным тебе выделить. И благодари Бога, что я вообще собираюсь тебе что-то дать.

Его слова должны были ранить. Еще неделю назад они бы ранили. Но сейчас я слышала не только злобу. Я слышала в них боль. Старую, детскую, завистливую боль.

– Мне ничего от тебя не нужно, Максим, – тихо сказала я. – Ни верфи, ни денег. Мне нужна только правда.

Он фыркнул, но я продолжила, не давая ему перебить.

– Почему ты его так ненавидел? Отца? Что он такого тебе сделал?

Вопрос застал его врасплох. Он отшатнулся, будто я ударила его.

– Что? Да я…

– Ты его ненавидел, – не отступала я. – Всегда. Я видела это. Даже когда ты улыбался ему в лицо, в глазах у тебя была ненависть. Почему? Потому что он был строг? Потому что требовал слишком многого?

Максим засмеялся, но смех его был сухим и злым.

– Ты ничего не понимаешь. Ты всегда была его любимицей. Его маленькой принцессой. Он смотрел на тебя, а меня… меня он вообще не видел. Я всегда был для него неудачником, недотепой, который все портит. Сколько я ни старался! Сколько я ни пытался заслужить его похвалу! Он только и мог что критиковать. «Не так держишь инструмент», «Не тем людям доверяешь», «Решения принимаешь необдуманно». А тебя… тебя он на руках носил. Хотя ты… ты даже не…

Он запнулся, сжал кулаки, с трудом сдерживая ярость.

– Хотя я что? – спросила я, зная, к чему он клонит. Зная, что он, возможно, в курсе самой главной тайны.

– Да ничего! – рявкнул он, отворачиваясь. – Просто убирайся с глаз моих и не лезь не в свое дело. Получишь свои гроши и катись отсюда обратно в свой уютный мирок. А верфь… верфь будет моей. Я ее заслужил. Я всю жизнь на нее пахал, пока ты тут строила из себя недотрогу.

Его слова обнажили всю глубину его обиды. Это была не просто жадность. Это была жажда признания. Признания от человека, который уже никогда не сможет его дать. Он убил отца не только по приказу или из-за денег. Он убил его из-за этой вечной, съедающей его изнутри ненависти и ревности.

И в этот момент я чуть не сказала ему. Чуть не выпалила: «Он не был моим отцом! Он знал это! И поэтому ко мне относился иначе!». Но я вовремя остановилась. Это знание было моим оружием. И раскрывать его сейчас было бы безумием.

Я просто посмотрела на него – на своего сводного брата, убийцу, несчастного, озлобленного человека.

– Ты прав, Максим, – сказала я тихо. – Я ничего не понимала. Но теперь начинаю понимать.

Я обошла его и поднялась по лестнице. Я чувствовала его ненавидящий взгляд у себя на спине. Ссора ничего не дала, но кое-что сказала. Он видел во мне угрозу своей власти и своей картине мира. И теперь он будет действовать.

Я зашла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце бешено колотилось. В одной руке я сжимала ключ от склада, в другой – телефон с доказательством от Кирилла.

Они все лгали. Ненавидели. Убивали.

И завтра, на поминках человека, который не был мне отцом, я должна буду смотреть им в глаза и делать вид, что все еще верю в эту жуткую пародию на семью.

Но это был последний акт. После этого начнется война. И на этот раз у меня было оружие. Правда.

Глава 26. Новые детали воспоминаний

Тишина в доме после ссоры с Максимом была звенящей, налитой свинцом. Я сидела на кровати, зажав в ладонях тот самый рваный трос в пакете, и смотрела в стену, но не видела ее. Передо мной проплывали образы, звуки, обрывки фраз, которые мой мозг, защищаясь, десятилетиями прятал в самых потаенных уголках памяти.

Теперь плотина рухнула. Правда, как яркий, безжалостный свет, проникала в эти темные закоулки, вытаскивая наружу то, что было похоронено заживо.

Тот вечер. Пирс. Туман, соленый и колючий на губах. Я бегу, спотыкаясь, сердце колотится где-то в горле. Ссора с отцом… нет, не с отцом. С Игорем. Он сказал… что? Что-то жесткое. Что-то про то, что я «совсем как он». И про то, что мне «нельзя это знать».

Я зажмурилась, вжимая пальцы в виски. Картина становилась четче.

Я иду по пирсу, ищу его. Не чтобы помириться. Чтобы доказать, что он не прав. Что я не такая. И вот… огонек у маяка. Голоса. Не два. Три.

Три.

Раньше я помнила только два: властный бас Игоря и визгливый, отчаянный – тот, что принадлежал, как я думала, дяде Мише. Но сейчас из тумана памяти проступил еще один. Тихий, надтреснутый, полный неподдельной боли. Женский голос.

«Верни его! Верни мне мужа! Что вы с ним сделали?»

Голос плакал. Умолял. Это была не ярость. Это было отчаяние.

«Успокойся, Таня. Все кончено. Его нет. Смирись», – голос Игоря, твердый, как сталь.

«Не верю! Он не мог просто исчезнуть! Он бы не бросил нас! Вы что-то сделали! Вы и ваш проклятый Виктор! Из-за вашей жажды денег!»

Ледяная волна прокатилась по мне. Та ночь на пирсе… это была не расправа над случайным свидетелем. Это был разговор Игоря Ковалева с вдовой его пропавшего партнера. С моей настоящей матерью? Нет, та женщина в ту ночь умоляла вернуть ей мужа. Сергея Петрова. Значит, это была… жена Сергея? Мать Екатерины?

«Он знал про ваши махинации с землей! Он хотел все вернуть! И вы его убили!» – голос женщины срывался на визг.

«Заткнись, дура! – это прозвучало как удар хлыста. Голос Игоря. – Никто никого не убивал! Он сам утонул! А теперь слушай сюда…»

И дальше… тихий, шипящий, страшный в своей угрозе монолог. О том, что будет с ней и ее дочерью, если она не замолчит и не уберется из города. О том, что ее ждет та же участь, что и мужа, если она посмеет подать голос.

«Вы монстры! – всхлипывала женщина. – Вы забрали у меня все!»

«Я забрал? – голос Игоря внезапно стал ядовито-спокойным. – А кто ко мне приполз пять лет назад, когда твой „любимый муж“ тебя бросил? Кто плакал у меня на плече? Кто просил помощи?»

Громкий хлопок. Женщина вскрикнула от боли.

…Я вскочила с кровати, подбежала к раковине и меня вырвало. Спазмы сотрясали тело, пока я не осталась без сил. Во рту был противный вкус желчи и горячих соленых слез, которые наконец хлынули из меня. Я рыдала, как ребенок, которого только что лишили всего мира.

Я рыдала по Сергею Петрову, своему отцу, которого никогда не знала.

По его жене, своей… мачехе?.. которая медленно угасла после его исчезновения. По Екатерине, своей сестре, которую оставили сиротой.

По себе. По той девочке, которой солгали все, кому она должна была доверять.

А потом слезы иссякли. Осталась только пустота. И холодная, кристальная ясность.

Я поднялась, умыла лицо ледяной водой и посмотрела в зеркало. В него смотрели глаза Сергея Петрова. Полные решимости.

Прошлое не просто было связано с настоящим. Оно было его прямой причиной. Убийство тогда и убийство сейчас. Заговор молчания тогда и заговор молчания сейчас.

Они убили дважды. Чтобы скрыть одну правду.

Но теперь эта правда была во мне. Я была ее живым воплощением.

И я была готова предъявить им счет. За все.

Глава 27. Нападение

Воздух в городе стал другим. Густым, колючим, наполненным невидимыми угрозами. Каждый прохожий казался потенциальным врагом, каждый скрип тормозов – затаившейся опасностью. После разговора с Максимом и страшных воспоминаний, обрушившихся на меня, я чувствовала себя зверем, загнанным в угол, который вот-вот пойдет в атаку.

Мне нужно было встретиться с Кириллом. Передать ему трос, обсудить следующий шаг. Мы договорились о месте – старой котельной на окраине, заброшенной и безопасной. Я шла короткой дорогой, через узкие, плохо освещенные переулки между громадами цехов, стараясь двигаться быстро и не выглядывать.

Туман сгущался, превращаясь в морось, которая застилала стекла фонарей мутными ореолами. Я закуталась глубже в куртку, сжимая в кармане телефон и тот самый пакет с доказательством. Мысли путались: лицо Максима, искаженное ненавистью, ледяные глаза матери, обрывки того ночного кошмара на пирсе…

Я не услышала шагов. Я просто почувствовала резкий рывок за капюшон, который сдавил гортань и потащил меня в темный провал между двумя складами.

Мир опрокинулся. Я ударилась спиной о кирпичную стену, и из легких с силой вырвался воздух. Прежде чем я успела вскрикнуть, чья-то мощная ладонь грубо прижалась к моему рту, пригвоздив голову к стене.

Передо мной маячили две темные фигуры в балахонах с капюшонами, скрывающими лица. От них пахло потом, дешевым табаком и чем-то металлическим – опасностью.

– Тихо, сучка, – прошипел тот, что держал меня. Голос был низким, хриплым, без всякой эмоции. – Слушай сюда и запоминай.

Второй приблизился вплотную. Я видела только его губы, тонкие и жесткие, в темноте.

– Твое любопытство тебя убьет, – сказал он тихо, почти ласково, и от этого стало еще страшнее. – Умные девки сидят дома. А не шляются по помойкам, не задают лишних вопросов.

Он ткнул мне что-то твердое и холодное под ребра. Не нож. Что-то потяжелее. Возможно, монтировку.

– Ты поняла, о чем я? – он надавил сильнее, и боль пронзила бок.

Я замотала головой, пытаясь вырваться, но ладонь на моем рту была как тиски. Паника, слепая и животная, поднималась к горлу.

– Все, что тебе нужно знать, – это дорога на вокзал, – продолжил он. – Садись на первый поезд и исчезай. Забудь про Железный мыс. Забудь про свою семью. У тебя есть ровно сутки. Поняла?

Я снова попыталась кивнуть, глаза у меня были расширены от ужаса.

– Если завтра в это время ты еще будешь здесь, – его голос стал ледяным, – мы найдем тебя. И на этот раз просто болтать не будем. С тобой случится настоящий несчастный случай. Очень печальный. Очень окончательный.

Он отступил. Ладонь отпустила мой рот. Я рухнула на колени на мокрый асфальт, давясь кашлем и пытаясь вдохнуть воздух.

– Уезжай, пока цела, – бросил первый, и оба они растворились в тумане так же бесшумно, как и появились.

Я сидела на холодном асфальте, обхватив себя руками, и тряслась мелкой дрожью. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Под ребром ныло тупой болью от удара.

Их слова звенели в ушах: «Уезжай, пока цела». Это было не просто предупреждение. Это был ультиматум. Они знали, что я что-то ищу. Они знали, что я близка к истине. И теперь они сменили тактику со скрытых угроз на открытую демонстрацию силы.

Страх был всепоглощающим. Он парализовывал, сковывал конечности. Я хотела одного – бежать. Подняться, побежать куда глаза глядят, уехать, спрятаться, как они и велели. Сохранить свою жизнь.

Но потом сквозь пелену ужаса пробился другой голос. Трезвый, циничный, знакомый. Голос мысленного Марка.

«Ну что, Ковалева… то есть Петрова. Испугалась? Хочешь сдаться? После всего, что узнала?»

Я опустила голову, смотря в грязную лужу, в которой отражалось мутное небо.

«Они убьют меня», – прошептала я сама себе.

«Возможно. А возможно, убьют и Екатерину с ее сыном, когда разберутся с тобой. И всех, кто им мешает. Ты действительно хочешь жить с этим? Зная, что могла что-то сделать, но струсила?»

Я медленно поднялась на ноги, опираясь о холодную кирпичную стену. Тело ломило, но разум прояснялся. Страх никуда не делся. Он был со мной холодным комом в животе. Но теперь к нему добавилось что-то еще. Ярость. Чистая, беспощадная ярость.

Они напали на меня. Пригрозили мне. Приказали бежать. Как когда-то приказали бежать вдове Сергея Петрова. И она послушалась. И что? Она все равно умерла. Ее все равно убили.

Бегство не спасет. Оно только отсрочит расплату. Для меня. Но не для них.

Я выпрямилась, с силой вытерла грязь с колена. Пакет с тросом, слава Богу, остался со мной. Они его не забрали. Значит, они не знали, что у меня есть конкретная улика. Они просто хотели спугнуть.

И совершили ошибку. Они показали, что боятся. Их нападение не сломало меня, а наоборот, закалило.

Я вышла из переулка, больше не стараясь прятаться. Я шла по темным улицам Железного мыса, и каждый шаг отдавался в моем сердце не страхом, а четким, ровным ритмом решимости.

Они дали мне сутки. Хорошо.

За эти сутки я должна была сделать то, чего они боятся больше всего. Опубликовать правду.

Глава 28. Разговор с матерью

Я вошла в дом, все еще дрожа от адреналина и ярости. Грязь на коленях, ссадина на ладони, тлеющий в глазах огонь – все выдавало во мне жертву нападения. Я уже не пыталась это скрыть. Пусть видят. Пусть знают, до чего они довели.

Мать сидела в гостиной, в своем кресле, но на этот раз в ее позе не было привычной ледяной собранности. Она сидела сгорбившись, уставившись в пустой камин, и в еее пальцах, сжимавших кружевную салфетку, читалась нервная дрожь. Она услышала мои шаги, подняла на меня взгляд – и замерла.

– Боже правый… Анна… Что с тобой? – ее голос дрогнул. В нем впервые за все эти дни прозвучало что-то, кроме холодного отчуждения. Испуг.

– Со мной? – я рассмеялась, коротким, сухим, безрадостным смехом. – Со мной все прекрасно, мама. Со мной просто побеседовали. Очень убедительно. Посоветовали уехать. Пока я цела.

Я подошла к бару, налила себе стакан воды дрожащей рукой и выпила залпом, повернувшись к ней спиной. Ее взгляд жег мне спину.

– Кто?.. – начала она и замолчала, поняв всю бессмысленность вопроса.

– Не знаю. Двое. В балахонах. Говорили, что если я не исчезну за сутки, со мной случится «несчастный случай». Очень окончательный. – Я обернулась и посмотрела на нее прямо. – Это Максим? Или его новые друзья? Или, может быть, старые друзья моего отца?

Она побледнела еще сильнее, ее пальцы сжали салфетку так, что костяшки побелели.

– Это… это просто хулиганы… Город стал небезопасным…

– Перестань! – мой крик прозвучал оглушительно в тихой гостиной. Стекло в моей руке задрожало. – Хватит лгать мне! Хватит врать! Мне только что угрожали смертью! Из-за тебя! Из-за вашего грязного прошлого, которое вы пытаетесь скрыть! Из-за отца!

Имя «отца» будто ударило ее. Она сжалась, отвела взгляд.

– Твой отец… – она начала и снова запнулась, подбирая слова с невероятным усилием. – Твой отец был не… не святой. Да. Он был сложным человеком. Он принимал сложные решения. Ради бизнеса. Ради этой семьи. Ради нашего благополучия.

Она говорила медленно, с трудом, будто слова обжигали ей губы.

– Он многое скрывал. От всех. И от меня тоже. Были вещи, о которых я не знала. Или… не хотела знать. Но все, что он делал, он делал для нас. Чтобы мы были в безопасности. Чтобы у нас было будущее.