Цветы для судьи

Марджери Аллингем

Цветы для судьи

Margery Allingham

FLOWERS FOR THE JUDGE

Copyright © 1936 by International Literary Properties UK Limited, through its subsidiary Worldwrites Holdings Limited DANCERS IN MOURNING

Copyright © 1937 by International Literary Properties UK Limited, through its subsidiary Worldwrites Holdings Limited MR CAMPION: CRIMINOLOGIST

Copyright © 1937 by International Literary Properties UK Limited, through its subsidiary Worldwrites Holdings Limited The Case of the Late Pig, 1937; The Border-Line Case, 1933;

The Case of the Man with the Sack, 1935;

The Case of the Old Man in the Window, 1934;

The Case of the Pro and the Con, 1937; The Case of the White Elephant, 1935;

The Case of the Widow, 1936

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© И. Б. Иванов, перевод, 2026

© Е. Корягина, перевод, 2026

© К. П. Плешков, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

Цветы для судьи

С уважением посвящаю эту книгу моим издателям

Примечание автора

На уголовных процессах свидетели обычно не присутствуют в зале суда, пока их не вызовут для дачи показаний, однако в 1931 году на процессе Короны[1] против Майкла Веджвуда это правило было нарушено.

Глава 1

Заглушенный динамит

Почти каждый, кто жил на территории Большого Лондона в самом начале второго десятилетия ХХ века, может припомнить невероятную историю, произошедшую то ли с биржевым маклером, то ли с оптовым торговцем чаем, по всей видимости работавшим в Сити. В одно прекрасное солнечное утро этот человек вышел из своего дома в пригороде, прошагал сотню ярдов и вдруг растаял в воздухе, словно струйка серого дыма в безоблачном небе.

Подробности исчезновения разнятся. Например, любопытная женщина из дома № 10 видела, как он прошел мимо, а вот инвалид, как всегда торчавший в окне соседнего дома № 12, этого не видел; меж тем письмо, которое испарившийся намеревался бросить в почтовый ящик, было впоследствии обнаружено сиротливо лежащим на тротуаре между двумя домами. В некоторых версиях упоминалась некая странная высокая стена, тянувшаяся вдоль улицы, и фигурировали якобы жена исчезнувшего и молочник. Рассказывали, что пропавший джентльмен поцеловал жену у садовой калитки и, прежде чем завернуть за угол, помахал ей на прощание, а молочник так и не дождался своего постоянного покупателя.

Косвенные свидетельства версий не совпадали между собой. Общим было лишь главное событие и неприятный осадок. Человек исчез, и все указывало на то, что исчез он весьма необычным образом и, конечно же, не вернулся ни в тот день, ни в последующие.

Многие знакомы с теми, кто жил по соседству с героем, или жертвой, этого повествования. Однако в издательском доме «Барнабас лимитед», основанном в 1810 году и владевшим издательством «Золотой колчан», хранили полное молчание. Пропавший человек был младшим партнером в руководстве издательского дома. Это он майским утром 1911 года вежливо пожелал своей экономке доброго утра, вышел из дома на широкую пригородную улицу, но, так и не пройдя мимо табачной лавки на углу, исчез тихо и незаметно, словно дождевая капля в пруду.

Тогда это вызвало определенный переполох в величественном доме в стиле эпохи королевы Анны, стоящем в тупике близ Джокиз-Филдс (а если точнее, близ того конца проезда, что выходит в Холборн), стену которого украшало изображение золотого колчана. Но когда выяснилось, что бухгалтерские книги в полном порядке, а мистер Джон Уиддоусон – другой партнер – вполне способен управлять делами и без двоюродного брата, распавшегося на атомы или перешедшего в четвертое измерение, природный консерватизм предприятия взял верх и о тревожном происшествии благоразумно забыли.

С течением времени даже такое сверхъестественное событие низводится до уровня курьеза, а через двадцать лет о нем и вообще вспоминают с трудом. Однако исчезновение Тома Барнабаса в 1911 году создало в издательской фирме определенный прецедент. Так что как это ни парадоксально, но когда в 1931 году пропал Пол Р. Бранд – один из директоров компании, который вот уже несколько дней не появлялся ни на работе, ни дома и не подавал о себе вестей, – никто не вспомнил о прошлом и не придал случившемуся особого значения.

Воскресным вечером Джина Бранд сидела у камина в своей просторной гостиной, устроившись на большом белом диване с высокой спинкой и причудливо изогнутыми подлокотниками. Выглядела она, как всегда, прекрасной, странной и неожиданной.

С момента исчезновения ее мужа прошло трое суток. «Чайный час» – часть традиций семейства Барнабас – был в полном разгаре. На протяжении всей зимы воскресными вечерами все двоюродные братья и мисс Керли собирались за чаем и скрупулезно просматривали воскресные газеты. Иногда в этот замкнутый круг допускался кто-то извне: скажем, привилегированный автор, гость, приехавший из Америки, или, в редких случаях, дряхлый Кальдекотт – патриарх литературных агентов, знавший Джекоби Барнабаса, или – между своими – Старика.

Когда Пол привез Джину из Нью-Йорка и контора очухалась от шока (мыслимое ли дело: в их святая святых – иностранка!), Джина взяла хлопоты по устройству традиционных чаепитий на себя, освободив престарелую экономку Джона. С тех пор чайная церемония перекочевала этажом выше. Еще до появления Джины двое старших директоров фирмы, решив, что жить рядом с работой гораздо выгоднее, быстро арендовали соседний дом и, потратив изрядную сумму, превратили прежде неприглядные помещения в три квартиры. В итоге руководство в полном составе поселилось на задворках Холборна, убедив себя, что о большем и не мечтало.

Джон Уиддоусон – управляющий директор, сын старшей сестры Старика и самый старший из двоюродных братьев – взял себе квартиру на втором этаже, поскольку та отвечала его положению, хотя по размерам лучше бы подошла Полу и Джине, занявшим третий этаж.

Квартира на первом этаже, а также подвал достались Майку Веджвуду – самому младшему из двоюродных братьев и младшему директору. «Барнабас лимитед» поступила так в святой уверенности, что от мелких неудобств достоинство и престиж фирмы не пострадают.

Чайная церемония уже почти заканчивалась, однако до сих пор никто не упомянул Пола. Все как будто негласно признали, что без его назидательных сентенций и выплесков недовольства встреча прошла гораздо спокойнее.

Когда художник Павлов назвал жену Пола «молодой Сарой Бернар», он слегка погрешил против истины. Ее тонкокостная фигура, изящные ручки и ножки, а также длинная шея просто утонули бы в корсетах, мехах и оборках женских нарядов 80-х годов XIX века. Строгость лица Джины, которое полностью отвечало современным представлениям о красоте – широкий рот, несколько раскосые серые глаза и маленький прямой носик, – оттенялась новомодной прической, сотворенной Лалле: тщательно уложенные темно-каштановые волосы образовывали очаровательные завитки по обеим сторонам лба.

На Джине было одно из платьев собственного покроя. Фирма, а точнее, Джон Уиддоусон, ее олицетворяющий, и слышать не хотел, чтобы жена его двоюродного брата продолжила в Англии карьеру модельера. Поэтому теперь она создавала наряды только для себя и иногда для Павлова, придерживаясь благопристойного и полулюбительского стиля.

Это узкое платье, сшитое из темно-зеленого в комбинации с черным шелка, подчеркивало нездешность Джины и ее в высшей степени индивидуальный шик. Однако сейчас на красивом лице молодой женщины явно проступили следы усталости. Сегодняшним вечером обличительная речь, которую еженедельно произносил Джон в адрес издательства «Чесант», наводнявшего рынок романами третьего сорта, а то и вовсе низкопробными, при этом беззастенчиво рекламируя суммы своих доходов, показалась Джине длиннее и утомительнее, чем обычно.

Мисс Керли сидела в углу, у камина, сложив пухлые ручки на коленях. Ее водянистые голубые глаза за стеклами очков были спокойны и задумчивы.

Среди собравшихся в гостиной Флоренс Керли выглядела, пожалуй, самой невзрачной. Ее седые волосы были зачесаны кое-как, а черное бархатное платье относилось к категории скверно скроенных, аляповато украшенных и беззастенчиво дорогих нарядов, которые миллионами производились для лишенных вкуса покупательниц. Туфли с претензией на модные не отличались удобством. Три кольца на пальцах явно перешли к ней от матери. Но мисс Керли, по общему мнению, являлась сердцем фирмы. Даже Джон, время от времени с пиететом поглядывая на нее, искренне надеялся, что она его переживет.

Когда-то давно Керли была секретаршей у Старика. В те дни профессия машинистки воспринималась как дерзкое новшество. Верная женской традиции беззаветно служить главенствующему мужчине, Флоренс, образно говоря, вышла замуж за «Барнабас лимитед». Этой традиции пожилая дама непоколебимо придерживалась и сейчас.

Тридцать лет спустя она по-прежнему любила фирму, но такое отношение можно было сравнить с любовью к своему детищу. Мисс Керли знала о положении дел лучше всех учетных книг, понимала трудности «Барнабас лимитед» и радовалась победам с прозорливостью опытной медсестры, уверенной, что пациент обязательно выздоровеет.

В конторе она олицетворяла благосклонный и всезнающий ум – один из самых важных и драгоценных ресурсов. За стенами издательского дома ее боялись, уважали и слегка ненавидели. В данный же момент она выглядела неприметной глуповатой старухой, сидящей у огня.

В гостиной было очень тепло. Джон, любивший прохладу, встал.

– Вот что, Джина. Пойду я, пожалуй, – сказал он. – Новый роман Туса – сплошная мешанина, но я намерен довести его до публикации. Я вызвал Туса на завтра.

Приглашая авторов на беседу, Джон всегда говорил, что вызывает их. Это давно стало привычной фразой, унаследованной от Старика.

Мисс Керли заерзала на стуле.

– Знаете, мистер Уиддоусон, по-моему, мистер Тус – очень самоуверенный и упрямый молодой человек, – заявила она и добавила с нескрываемой язвительностью: – На прошлой неделе я видела его обедающим с Филлипсом из «Денвера». Полагаю, они вместе учились.

Джон, понявший ход ее рассуждений, повернул голову.

– Нынешний роман хуже его первой книги, – словно оправдываясь, заметил он.

– Естественно, – кивнула мисс Керли. – Вторые книги всегда хуже. И тем не менее Тус небесталанен. Не хотелось бы его упускать. «Денвер» мне никогда не нравился…

– Согласен, – сухо отозвался Джон. – Я доведу его роман до публикации, – повторил он. – Такое вполне возможно.

Он направился к двери – высокий, импозантный, обаятельный мужчина с худощавым желтоватым лицом и короткострижеными седыми волосами.

На пороге Джон остановился и обернулся со словами:

– Кстати, Джина, где Пол? Тебе известно? Я его с четверга не видел. Наверное, опять умчался в Париж.

Возникла неловкая пауза. Керли невольно улыбнулась. Напористость Пола, его напыщенные фразы и неукротимая энергия бесили двоюродного брата, но лично ее только забавляли. Ироничное замечание Джона про «умчался в Париж» было его первым прямым упоминанием истории, связанной с «Биографией Турлетта». Все, кто сейчас находились в гостиной, помнили прошлогоднюю сентябрьскую коктейльную вечеринку и взволнованный, хотя и неубедительный голос Пола, перекрывавший общий шум: «Говорю вам, мои дорогие, я был настолько потрясен, что перестал существовать в привычном состоянии! Можете считать, что я временно аннигилировался. Я поспешил в Кройдон и сел на ближайший самолет, даже не взяв с собой портфель и не позвонив Джине. Я полетел в Париж и купил „Биографию“!»

«Биография Турлетта», вызвавшая у английских и американских читателей такой же слабый интерес, как средненький дебют в жанре верлибра, а также то, что «Барнабас лимитед» выложил за покупку авторских прав целых пятьсот фунтов, – оба этих факта в совокупности подтверждали правоту запоздалого комментария Джона.

Вопрос Джона вывел Джину из оцепенения. Все ее движения отличались медлительностью. Прежде чем ответить, она грациозно повернула голову и только потом заговорила:

– Не знаю, где Пол. Его с четверга нет дома.

В ее тихом голосе с характерным акцентом уроженки Новой Англии[2] не было замешательства или недовольства. Трудно сказать, удивлялась ли она отсутствию супруга или принимала как нечто само собой разумеющееся.

– Понятно. – Впрочем, Джона отсутствие двоюродного брата тоже не удивляло. – Если нынче вечером он появится, пусть заглянет ко мне. Я буду читать до самой ночи. Кстати, миссис Картер прислала мне чрезвычайно любопытное письмо. Полу пора бы поумерить свой энтузиазм при общении с авторами. А то они потом мнят о себе невесть что и возмущаются, когда их книги не продаются.

На этой недовольной ноте дверь за ним тихо закрылась.

В гостиной послышался сухой, каркающий смех Ричи, на который никто не обратил внимания. Ричи, обычно тихий, чуть меланхоличный, находился вне круга света, восседая на стуле в тени. Кто-то посчитал бы его сентиментальным или трогательным.

Ричард Барнабас – родной брат исчезнувшего двадцать лет назад Тома – был единственным из двоюродных братьев, кто по завещанию Старика не получил доли в семейном деле. Разумеется, в 1908 году, когда Джекоби Барнабас покинул этот мир, Ричи был гораздо моложе, однако все же старше, чем малыш Майк и школьник Пол. Если взять Джона, их возраст разнился ненамного. Сам Ричи никогда не искал объяснения этой загадке, но в завещании имелось примечание, обязывающее бенефициаров заботиться о Ричарде, что проливало некоторый свет на мнение Старика о своем племяннике.

Двоюродные братья исполнили это обязательство типичным для фирмы, а может, и для всего издательского дела способом: выделили Ричи комнатенку на верхнем этаже, назначили приличное жалованье и дали должность «чтеца». Свою работу он делил с двадцатью или тридцатью лицами духовного звания, старыми девами и бедствующими школьными учителями, разбросанными по всей стране. Однако это была его официальная работа, и он жил в мире потрепанных рукописей, по которым составлял длинные заумные рецензии.

Внешне он напоминал тощего запыленного призрака. Его часто видели на лестнице и в коридорах основного здания фирмы, а также размашисто идущим по лабиринту продуваемых всеми ветрами улочек, лежащих между священным тупиком и его жилищем на Ред-Лайон-сквер.

Несмотря на то что никто не воспринимал его всерьез, все относились к нему с симпатией, проявляя снисходительную терпимость, словно к безобидному домашнему питомцу.

Каждый год Ричи давали трехнедельный отпуск и в это время о нем не вспоминали. Только растущая гора рукописей в его пыльном кабинетике свидетельствовала, что хозяина нет на месте.

Среди младшего персонала ходили туманные слухи, будто три отпускные недели Ричи проводит в своем логове, занимаясь все тем же чтением, однако ни у кого не возникало желания проверить, так ли это. Что касается двоюродных братьев, то, услышав вопрос: «Где Ричи?», они торопливо отвечали: «В отпуске, где же еще» – и тут же о нем забывали, поскольку у них всегда находились дела поважнее.

Время от времени появлялись сентиментальные юные особы женского пола – типаж, не очень приветствуемый в фирме, – видевшие в Ричи романтика и загадочную личность, чья тайная внутренняя жизнь слишком хрупка и слишком поэтична, чтобы выставлять ее на всеобщее обозрение. Впрочем, интерес таких девиц быстро угасал. Они обнаруживали, что у Ричи душевная организация маленького ребенка и разум школьника и что он отнюдь не несчастен, как им казалось.

Отсмеявшись, Ричи встал и подошел к Джине.

– Дорогая, мне тоже пора, – сказал он, улыбаясь ей своими нежнейшими синими глазами. И после минутной паузы добавил: – Спасибо за вкусный чай.

Серые глаза Джины сощурились в ответной улыбке.

– Милый ты человек, Ричи. – Она протянула ему руку.

Он на несколько секунд задержал ее руку в своей, затем кивнул мисс Керли, широко улыбнулся Майку, которому всегда симпатизировал, и побрел к двери.

Все трое очень по-доброму улыбнулись ему вслед. Эта теплая тишина еще какое-то время наполняла пространство. А за окнами со стороны парка уже наползали первые клочья тумана, но холод, пропитанный грязью лондонских улиц, пока не успел проникнуть в уютную гостиную.

Мисс Керли по-прежнему сидела в углу, тихая и явно погруженная в свои мысли. Знавшие эту женщину привыкли, что она «смотрит сквозь них». Ее особенность была давним предметом конторских шуток. Сама Флоренс находила это свойство очень полезным. Ее выцветшие голубые глаза практически скрывались за стеклами очков в золотой оправе, и потому никто толком не знал, сосредоточен ее взгляд или же рассеян.

В данный момент она со спокойным любопытством разглядывала Майка.

Майк Веджвуд был сыном самой младшей и любимой сестры Старика. Его место в фирме было определено и закреплено за ним с самого рождения. В год дядиной смерти ему едва исполнилось семь лет.

Глядя на Майка, мисс Керли думала о том, что раннее целенаправленное воспитание могло пойти ему и во вред. Мальчишка, которого с детства хладнокровно готовили к роли достойного члена давно существующей издательской фирмы, мог вырасти педантом или, наоборот, человеком эксцентричным и склонным к крайностям. Однако жизнь внесла свои смягчающие коррективы. Во время войны «Барнабас лимитед» понес убытки, и для сохранения оставшегося наследства Старика был введен режим жесткой экономии. Поэтому юный Майк, хотя и учился в привилегированных школах, вечно испытывал нехватку денег. По мнению мисс Керли, бедность обладала замечательным свойством отрезвлять разум и поведение человека.

Майк прошел военную подготовку, но попасть на войну ему не довелось, поскольку к этому времени воюющие стороны подписали соглашение о перемирии. Сейчас, глядя на него, развалившегося в глубоком кресле напротив, мисс Керли думала о том, не суждено ли ему и дальше «пропускать» участие в крупных событиях. До сих пор жизнь берегла его, не подвергая испытаниям. Сейчас ему было около тридцати. Добрый, вежливый, обаятельный, надежный и спокойный. Хотя мисс Керли и понимала причину его популярности, в этом ей виделся и определенный дефект. Ей казалось, что жизненно важной части его личности позволили атрофироваться, отдав предпочтение непринужденности и интеллекту.

Глаза ее за стеклами очков смотрели не мигая. Да, Майк был полон обаяния, этого у него не отнимешь. Сейчас, когда он достиг зрелости, в нем ощущалось больше значимости и достоинства, унаследованных от Старика, чем в любом из двоюродных братьев. Фамильные черты Барнабасов проявлялись и внешне: лучистые проницательные темные глаза, сильный волевой подбородок и тонкие чувственные губы. Мисс Керли смотрела на него, и ее сердце наполнялось симпатией к молодому человеку.

Когда подозрения, одолевавшие ее несколько недель подряд, сменились уверенностью, Майк стал ей гораздо интереснее и, что любопытно, существенно вырос в ее глазах. Мисс Керли украдкой взглянула на Джину, замершую в величественной позе на диване.

«Она еще не знает наверняка, – продолжала свои безмятежные рассуждения Керли. – Майк слишком осторожен и пока ничего ей не сказал. Было бы трудно от него этого ожидать. Нынче люди другие. Страсти их пугают, и они начинают бороться со страстями как с чем-то недостойным. Да, таковы нынешние люди. Слишком многое изменилось. Но Старик, – здесь губы мисс Керли тронула едва заметная улыбка, – он бы ее добился. Конечно, он бы понимал: негоже заглядываться на жену родственника, однако последовал бы голосу страсти. Это и отличало Старика от его племянников».

При мысли о них мисс Керли презрительно скривила старческие губы. Джон с его вспыльчивостью, помпезностью и моментами непрошибаемого упрямства. Пол, взмыленный эмоциями, орущий и выставляющий себя на посмешище. И теперь эта темная лошадка Майк, который до сих пор ничего по-настоящему не хотел. Способен ли кто-то из них ринуться сломя голову навстречу своим желаниям, сметая препятствия, преодолевая любые преграды и при этом избегая наказания? Старик действовал так постоянно, а вот насчет его племянников Керли сомневалась.

Майк сидел, привалившись к спинке кресла. Голова его частично находилась в тени, и только вспышка пламени в камине время от времени освещала лицо. Керли сдавалось, что в такие моменты он очень тщательно контролирует его выражение.

Джина не бросала взглядов в сторону Майка, но ощущала, что он рядом. Керли знала об этом по нарочитому спокойствию молодой женщины, по намекам на напряженность, невыносимую для кого угодно, кроме такой крайне безэмоциональной особы, как сама мисс Флоренс.

Значит, они влюблены. Нелепое слово, но оно многое проясняло и прежде всего – неловкое положение обоих; замешательство, которое это состояние вызывало у них – таких сдержанных и разумных молодых людей. Мисс Керли с удовлетворением отметила, что Майка проняло. У него внутри бушевал огонь, болезненно прорываясь сквозь непринужденность и вежливость и превращая его из холодноватой личности в кого-то куда более привлекательного и беззащитного, но одновременно добавляя всему этому скандальный оттенок.

А вот насчет девчонки, как мысленно мисс Керли называла Джину, у нее такой уверенности не было. Джина отличалась потрясающим самообладанием. Мисс Керли попробовала представить отношение этой американки к ее мужу. Вряд ли она пылает к нему страстью. Возможно, где-то в мире и живет женщина, настолько толстокожая, что ей были бы нипочем мелкие всплески и выплески, из которых состояла жизнь Пола Бранда. Но Джина не такая. Его фальшивый энтузиазм, его напыщенное вранье, неизменно вылезающее наружу, его неубедительное бахвальство… никакая физическая страсть не выдержит таких атак на восприимчивый ум.

И потом, разве Пол уделял Джине хоть какое-то внимание? Его мозг был целиком занят бесполезными, а временами просто смехотворными усилиями по самовозвеличиванию. Например, где Пол изволит находиться сейчас? Поддался очередной сумасбродной затее и разглагольствует перед каким-нибудь бездарным писакой, ослепляя того своим величием? Завтра вернется, пьяный от энтузиазма и восхищения собственным умом, чтобы затем получить от Джона отрезвляющую порцию здравого смысла и впасть в угрюмость.

Нет. Если Джина когда-то его и любила, в чем Керли была склонна усомниться, от той любви вряд ли что-то осталось.

Размышления и умозаключения мисс Керли прервало неожиданное вторжение в теплый мир этого заваленного газетами святилища. В дверь позвонили. Поймав взгляд Джины, Майк вскочил и помчался открывать. Из прихожей донеслись вежливые приветствия, произнесенные вполголоса, а затем Майк вернулся вместе с гостем.

Керли знала мистера Кэмпиона только заочно, а потому оказалась совершенно не готова и даже несколько шокирована, когда он вошел вслед за Майком. Она увидела долговязого, худощавого молодого человека с сутулыми плечами, простодушным бледным лицом и гладкими волосами соломенного цвета. Понять выражение глаз не представлялось возможным, поскольку они скрывались за стеклами массивных очков в роговой оправе. Всегда ли он носил эти очки или надел для пущей важности, Керли не знала.

– Вечеринка закончилась? – огорченно спросил гость, покосившись на пустой чайный стол и оставленные стулья. – Какая досада! – Пожав руки Керли и Джине, он сел, скрестив длинные тощие ноги. – Я ошибся? Никакого чая и вечеринки не было? Должно быть, здесь обсуждались сугубо деловые вопросы, – проговорил он, дружелюбно улыбаясь. – Дешево, честно, надежно. Последняя работа заняла пятнадцать месяцев, и результатом стал обвинительный приговор. Детективные услуги всех видов по первому требованию.

Холодный неодобрительный взгляд мисс Керли заставил его умолкнуть. У мистера Кэмпиона хватило ума изобразить смущение.

Джина пришла ему на выручку:

– Керли, вы ведь еще не встречались с мистером Кэмпионом? Некоторых его выходки сводят с ума, но большинство потом к ним привыкает.

– Это у меня болезнь такая, – с захватывающим смущением признался бледный молодой человек. – Разновидность нервного расстройства. Относитесь к этому как к стеклянному глазу, и моя особенность вас больше не побеспокоит.

Керли такое признание обезоружило, но лишь отчасти. В мире, где она жила, хватало показных молодых шутников, многие из которых оказывались глупцами со скверными манерами. Постепенно до нее начала доходить разница между гостем и одним из упомянутых шутников. Там поток чепухи служил ширмой, скрывающей пустоту, здесь же все имело иную природу. Чувствовалось, что умом мистер Кэмпион ничуть не обделен.