О чем говорят шведы. Рассказы о жизни современных викингов

И, наконец, hen – незаменимый помощник журналистов, ведь благодаря ему люди в какой-то степени избавляются от предвзятости. «Депутат снова поднял вопрос о детских выплатах» – пока все выглядит нейтрально, но в продолжении потребуется уточнить пол: «Он(а) подчеркнул(а), что в нынешних условиях размер детских выплат следует сократить».

В этот момент мы подсознательно реагируем и на само событие, и на пол человека: «Только мужчина мог такое предложить!» или «У этой женщины что, нет детей? Или у нее такая высокая зарплата, что ее не волнует пара-тройка тысяч?» Мы проецируем наши эмоции и утрачиваем объективность восприятия. А если бы вместо «он» и «она» было некое третье лицо? Мы бы смогли оценить ситуацию беспристрастно – разумеется, насколько это возможно.

Конечно, и в русском, и в шведском языках можно пойти иным путем и вообще избежать местоимений, написав простое «был поднят вопрос» и «было предложено сократить», но звучит это как-то уж больно официально – а этого шведы ой как не любят!

Резюмируем: слово hen – явление уникальное и новое, вызывающее у шведов неоднозначную реакцию. Прогрессивные слои населения настроены решительно и почти полностью отказались от «он» и «она», но таких немного.

Основная масса все же консервативна: либо тихо презирает это слово, либо использует его в подходящих ситуациях. В общем, чтобы не попасть впросак и не разбередить оставленную «хеном» рану, воспользуемся старыми рекомендациями языкового совета: «Употреблять можно, но осторожно».

Как шведов приучали тыкать

Так сложилось, что шведский часто называют смесью английского с немецким: мол, возьмите немецкие слова, расставьте их в соответствии с английской грамматикой – и получите шведский. Но есть в этой системе одно слово, которое никак не дает покоя ни русскоязычным людям, ни людям, владеющим какими-то другими языками. Речь о слове «ты».

Казалось бы, что сложного: все друг другу тыкают. При этом в шведском есть и местоимение «вы», но используется оно исключительно в отношении группы людей. Сейчас, правда, из-за наплыва мигрантов «вы» неожиданно обретает вторую жизнь, что весьма расстраивает шведов. И не потому, что «все должны быть равны», а потому, что борьба за тыканье в свое время развернулась нешуточная. Да и употребление обращений «ты» и «вы» в стране совсем не совпадало с нашим.

Вернее, так: давным-давно в Швеции было слово i («и»), имевшее значение «вы» (сегодня его вытеснило похожее ni). Его использовали при общении с королями, дворянами, священниками и родителями. Те, в свою очередь, отвечали «ты». А дальше началась типично шведская история с ужасной путаницей, изменениями в языке и превосходной традиционной развязкой «само собой рассосалось».

В середине XVII века в стране появились ранги, быстро ставшие показателем куда более важным, нежели происхождение. Переход на «вы» теперь инициировал человек, обладавший рангом выше. А захочет ли получивший привлекательный чин бюргер или купец просто так отказаться от статусного обращения? Женщины тоже предпочитали «выйти замуж за титул» и получить собственное обращение по типу «профессорша» или «генеральша».

Дошло до того, что в XIX веке в Швеции вспыхнула настоящая «эпидемия титулов» – titelsjuka («ти́тэль-хьу́ка»). Вообще шведы обожают композиты со словами sjuk (больной) и sjuka (болезнь) и используют их со всем, что наличествует в избытке или без чего невозможно представить свое существование. Так, объединив prat (разговор) и sjuka, получим pratsjuka – болтливость. Слияние mode (мода) и sjuka дадут modesjuka – эдакое стремление следовать тенденциям моды, nyhet (новость) и sjuka – nyhetssjuka – состояние, когда человек слишком часто проверяет новости.

Так же вышло и с титулами: каждый раз, обращаясь к кому-то, приходилось называть должность собеседника, и речь уже шла не только о высоких чинах, а о любых позициях. К этому добавились и фамилии. В середине XX века в одном из уважаемых шведских изданий появился ироничный пример эпидемии чинов: «Профессор Андерссон сказал, что профессор Андерссон придет, как только профессор Андерссон освободится».

Запомнить всех этих «главных замов второго зама третьего директора пятого отдела» было задачей не из легких. Назовешь должность неправильно – опозоришься на весь город, а обратиться к человеку по-другому тогда было нельзя.

Обращение на «ты» при этом тоже существовало: правда, только среди супругов, влюбленных и очень близких друзей. Родителям, братьям и сестрам теперь не тыкали и не выкали – с ними говорили в третьем лице: «Что отец собирается делать сегодня?», «Где вчера был брат?» Так сегодня общаются только с членами королевской семьи.

Надо сказать, переход на «ты» с друзьями нисколько не облегчал положение: более того, он тоже был чреват неприятными последствиями. Это местоимение олицетворяло доверительные отношения и потому даже в кругу людей одного социального положения использовалось не слишком часто. Некоторые сокрушались, что избегают общественных мероприятий, поскольку боятся неправильно обратиться к собеседнику. Если вдруг обратишься на «вы» к тому, с кем когда-то перешел на «ты», – опозоришься не меньше, чем употребив неправильную должность.

Положение было критическим. Шведам срочно требовалось найти какой-то выход из сложившейся ситуации. Взявшееся за дело государство, однако, подошло к решению не с той стороны, сделав ставку на «вы».

Общественность отнеслась к данному предложению неодобрительно: людям казалось, что их таким образом унижают, ведь в отношении простых рабочих выкали исключительно вышестоящие должности и бюрократы. В народе даже родилась поговорка: «Вы, Вы! Ты что, полагаешь, что у человека вши?!» (С намеком на множественный характер «вы».)

На помощь пришли социал-демократы. Набиравшее силу рабочее движение с лозунгами о равенстве и братстве всех независимо от происхождения и должности пришлось шведам по душе, и когда в 1967 году директор Медицинского управления Брур Рексед заявил, что будет обращаться ко всем на «ты», общество подхватило эту идею, и вскоре все уже друг другу тыкали. Сначала, правда, для приличия сделали вид, что все еще колеблются между «ты» и «вы», разбавив язык обезличенными формулировками типа «Будут ли примеряться эти туфли?».

Вот так и «рассосалась» эта многовековая проблема. Ну а медленное возвращение «вы» как уважительной формы обращения к человеку началось в 1980-х годах, когда знавшие иностранные языки официанты и продавцы принялись выкать посетителям, находя это признаком хорошего тона. К ним добавились приезжие студенты, в родных странах которых обратиться к учителю или пожилому человеку на «ты» считалось неприличным. Интересно, чем закончится борьба на сей раз? Или снова все «как-нибудь рассосется»?

Как избавлялись от бюрократического языка

Давным-давно Швеция была совершенно обычной страной, где сосуществовали два языка: тот, на котором говорили простые люди, и язык ведомств. Политики традиционно поясняли новые законы и постановления так, что никто ничего не понимал. Инструкции и вопросы в анкетах и бланках требовали дополнительных разъяснений для местных жителей, а предложения были по-достоевски или по-толстовски длинными и витиеватыми. Одним словом, шведский язык был «богатым и могучим» – красивым, но сложным для восприятия.

Все изменилось в 1993 году, когда при правительстве была создана «группа простого языка» (klarspråksgruppen[1]), призванная давать рекомендации ведомствам относительно способов сделать подаваемую ими информацию более доступной для понимания. С 2009 года госучреждения на законодательном уровне обязали выражать свои мысли четко и ясно. Сейчас законы и уложения по-прежнему формулируются несколько замысловато, но их общий смысл передается понятными непосвященному человеку словами. Как минимум в разъяснительных брошюрах.

Если вам все же никак не удается понять написанное, попробуйте сделать запрос в ведомство – получите максимально просто сформулированный ответ. В нем будут отсутствовать сложные предложения, устаревшие выражения, малоизвестные сокращения, характерная для определенной профессии терминология. Информация в разъяснениях подается в логическом порядке, текст делится на небольшие абзацы для более легкого восприятия. Нередко абзацы озаглавлены, чтобы читающий сразу понял главную мысль.

В 2013 году в Швеции разгорелся небольшой скандал, связанный с упрощением языка. Организация «Эксперты по языку» (Språkkonsulterna) обратилась в Бюро регистрации патентов с просьбой занести в реестр тематических дней День грамматики шведского языка. Бюро ответило уклончиво: «Для установления факта относительно того, носит ли товарный знак описательный характер, необходимо определить, существует ли с точки зрения целевой аудитории прямая и очевидная связь между предлагаемым названием и предоставляемыми товарами или услугами».

Формулировка озадачила экспертов по языку, и они обратились в суд. Бюро регистрации патентов парировало: «Удивительно, что люди, позиционирующие себя как профессионалы и знатоки языка, не в состоянии понять написанное».

История закончилась неожиданно для всех: омбудсмен по юридическим вопросам отклонил жалобу консультантов, сославшись на то, что, хоть ответ Бюро регистрации патентов и не идеален, в нем прилагается номер телефона, по которому можно задать уточняющие вопросы.

Сегодня все ведомства стараются предоставить краткую и четко сформулированную информацию, а если после прочтения остаются вопросы, всегда можно позвонить или написать организации и получить более подробный ответ.

Туманный Альбион и совы в болоте

Туманный Альбион, Страна утренней свежести и Эллада

Как часто мы, слушая или читая новости, слышим описания других стран, которые звучат примерно как «Туманный Альбион», «Страна восходящего солнца», «рай на Земле»? Нам, выросшим на захватывающих дух эпитетах Достоевского и Толстого, требуется «говорить красиво», избегая ненужных повторов. Сказать в двух предложениях подряд «Япония» или «Швеция» сродни проявлению узкого кругозора и необразованности, неспособности подобрать синоним.

Однажды я попала на лекцию шведского журналиста, рассказывавшего о своем опыте работы в России и посвятившего нас в свои абсолютно удивительные мысли: во-первых, наши новости сначала были для него загадкой, а во-вторых, он не воспринимал их всерьез.

Загадкой они ему казались потому, что в его мировоззрении не существовало никаких «туманных Альбионов» и «стран восходящего солнца». Его опыт сводился исключительно к географическим картам, где не было места ни Поднебесной, ни краю берез. И если Элладу при должной начитанности он еще как-то мог связать с Грецией, то понять связь между Кореей и Страной утренней свежести было ему не под силу.

В его сознании мелькали лишь «страна всеобщего благосостояния» (читай: «Швеция») и «Страна тысячи озер» (она же Финляндия). Прибегнув к фантазии, можно было окрестить Россию страной медведей и матрешек. Все остальное он воспринимал как непонятную шифровку, явно созданную шпионами для того, чтобы ни один иностранец не смог понять наши новости.

Более того, подобные описания, по его мнению, возможны лишь в какой-нибудь рекламной кампании. Сказать такое в новостях – что-то из ряда вон выходящее, ведь это «ненаучно», а потому в какой-то степени снижает достоверность информации. В новостях, снова же по мнению шведского журналиста, позволительно использовать только сухие факты. «Ирландия» звучит солидно, а «Изумрудный остров» – слегка сказочно. Как можно рассказывать о проблемах страны, называя ее столь романтично?!

Конечно, с годами в его лексиконе тоже появились высокопарные фразы, но их он припасал для своих русскоязычных знакомых. В Швеции такое было и остается исключительно прерогативой рекламных слоганов туристических компаний…

Пендель и тварь-банан

Особый вид искусства в интернет-среде – иммигрантские чаты.

«Никто не знает, что там с тварь-бананом?»

«Пендель опять задерживается!»

Человека непосвященного, еще не открывшего для себя богатства шведского языка и не соприкоснувшегося с реалиями Стокгольма, подобные вопросы ставят в тупик. Но стоит взять пару уроков шведского (или побольше почитать чаты), и все становится на свои места: «тварь-ба́нан» – эдакий скоростной трамвай, а «пендель» – обыкновенная электричка (тот случай, когда слово идеально отражает процесс поездки из ближайшего пригорода в час пик).

«Пендель» (полное название – «пендельтог») имеет вполне логичное происхождение: на шведском pendel – это маятник, а pendeltåg – что-то вроде «поезда-маятника». Выходит, электричка – это всего-навсего курсирующий туда-сюда поезд, а люди, ежедневно пользующиеся этим видом транспорта, чтобы добраться до работы и дома, «пенделяют» (или «пенделят»), как говорят русскоязычные мигранты, ведь шведский глагол pendla («курсировать, ездить на работу») куда проще подогнать под наш язык, нежели каждый раз, набрав побольше воздуха, произносить: «Я ежедневно совершаю поездки между домом и работой» или «Я каждый день езжу на работу из Соллентуны в Стокгольм». Гораздо легче сказать: «Я пенделю до Стокгольма».

Кстати, глагол pendla в шведском языке оказался полезен не только в столице: «пенделять» можно из любого пригорода в близлежащий крупный город. Например, из условных Химок в Москву. А дальше продуктивный шведский язык создал еще и название для «жертвы» этого процесса: pendlare – это человек, работающий далеко от дома. Правда, русскоязычным такое слово оказалось не нужно и в наших чатах оно не встречается.

Что ж, с пенделем разобрались, теперь очередь тварь-банана. На самом деле, «бананов» в шведской столице целая связка: помимо того самого скоростного трамвая tvärbanan есть еще и Roslagsbanan, и Saltsjöbanan, и Nockebybanan, и Lidingöbanan, где первая часть – это название пригорода. Да что уж там, даже обыкновенное метро в Стокгольме гордо именуется tunnelbanan (сокращенно t-banan).

Тут все даже проще, чем с электричкой: bana – это путь, причем любой – от железнодорожного до жизненного. Единственная ошибка, которую совершают чуть ли не все иммигранты (и неважно, из какой они страны), – постановка ударения в слове.

При виде слова banan, конечно, вспоминается известный нам желтый фрукт, а дальше мозг сравнивает внешний вид банана с рельсами метро и понимает: отрицать сходство глупо, и без нашего ведома размещает ударение на последнем слоге, ставя в тупик ничего не подозревающих шведов. Они будут одобрительно кивать, лихорадочно представляя водный банан на шведских озерах и недоумевая, как на таком «транспорте» можно куда-то добраться, да еще зимой. Разве что по льду? В итоге, конечно, все встанет на свои места, включая ударение. Запоминаем: в слове banan в значении «путь» ударение на первом слоге!

Итак, с «бананом» разобрались, остались начальные части слов: tunnel– и tvär-. С первым все понятно: это туннель. Казалось бы, вполне логично, когда речь идет о метро. Однако из ста стокгольмских станций под землей расположено только 47, так что метрополитен здесь скорее не подземный, а надземный. Но если немного углубиться в историю столичного метрополитена, то вопрос отпадет сам собой: первая ветка Slussen – Skanstull действительно была «спрятана» в подземном туннеле. С тех пор принято и обозначение метро: буква Т.

А откуда взялся «тварь-банан»? На самом деле, произносится слово по-другому: широкая «э», почти переходящая в «а», и чуть смягченная «р», но не совсем наше «рь». Для обладателей хоть капли музыкального слуха между словами tvär и «тварь» нет ничего общего. Я, например, вообще его никогда так не воспринимала, пока не увидела в русскоязычных чатах. А когда увидела, то не могла понять, о чем речь – вот так!

В переводе со шведского tvärbanan – это «поперечная дорога». Линия связала сеть метро с электричками – отсюда и произошло название. Тут и туннели, и эстакады, и выделенные пути, и совмещенные пути – в общем, возьмите метро, трамвай и электричку и получите гремучую смесь tvärbanan. Кстати, это самая новая линия Стокгольма – ее открыли только в 2000 году.

Страна дуктигов

Duktig («ду́кти(г)») – это, пожалуй, одно из первых слов, которые осваивают иностранцы на интеграционных языковых курсах. Выговорил «привет» или догадался, что italienska – это «итальянский», а ryska – «русский», – и ты уже в стройном ряду «дуктигов». Ну а если ваш шведский через пару лет обучения на курсах достиг уровня «могу рассказать о семье и хобби», то шведы засыплют вас комплиментами о ваших необычайных способностях. Поздравляю, вы настоящий дуктиг! Что-то вроде «молодец», «умница».

В общении с малышами действуют по такому же принципу. Съел кашу – дуктиг. Не съел – тоже дуктиг, потому что проявил характер. Завязал шнурки – дуктиг. Не завязал – тоже дуктиг, потому как в глубине души никто и не ожидал, что маленький ребенок сможет справиться с такой сложной задачей.

Надо сказать, со временем у многих иммигрантов складываются весьма непростые отношения с duktig. Вначале, конечно, приятно ощущать себя умным. Ты радуешься, что кто-то оценил твои старания и прогресс. Но постепенно приходит осознание, что ты будешь дуктигом, даже ничего не делая. Это как «дежурная» американская улыбка, за которой ничего не стоит.

Нет, безусловно, есть шведы, которые искренне восторгаются чьими-то успехами, но в последнее время слово duktig будто утратило свой первоначальный смысл. В прессе даже проскакивают разжигающие бурные дебаты статьи о его потенциальном вреде: мол, растет себе ребенок, который всю жизнь только и слышал, какой он duktig, а потом бац – и оказывается, что на работе им почему-то не всегда довольны. Дальше, конечно, у него начнется депрессия – одним словом, родители, воспитатели и учителя «сломают человеку жизнь».

Конечно, вносятся и рационализаторские предложения: вместо безликого duktig предлагать развернутую похвалу. Скажем, «Какой ты изобретательный!» или «Как же аккуратно ты подбираешь детали, когда собираешь лего!».

Сразу представляется, как в детском саду малыши рисуют открытки на какой-нибудь День матери, а воспитатели со сверхсовременным «индивидуальным подходом к каждому» принимаются их хвалить:

– Какую потрясающую цветовую гамму тебе удалось подобрать!

– О, с какой тщательностью ты прорисовал вот эти четыре волосинки!

– В твоей открытке чувствуется влияние импрессионистов!

Одним словом, ты просто дуктиг!

Такие разные «знать»

Есть слово, которое никак не дается изучающим шведский язык, и неважно, как долго люди на нем общаются. Как ни странно, этим удивительным словом является простое «знать». Шведы придумали для него сразу несколько вариантов, ведь знать человека, по мнению северян, совсем не то же самое, что знать предмет. «Знать» бывают разные!

Что в понимании шведа означает «знать язык»? Это уметь на нем читать и общаться, а потому в основе этого «знать» лежит именно умение. В Швеции «умеют» (kunna – «кю́нна») физику, химию, английский – любую науку или школьный предмет.

Совсем другое дело – знать человека. Тут швед ориентируется на ощущения: знать кого-то – это чувствовать (känna – «ще́нна») его «как свои пять пальцев».

Есть еще и третье «знать», предполагающее владение информацией о каком-нибудь факте (veta – «ве́та»). Знать столицу Франции, чье-то место жительства или то, что Земля круглая, – во всех этих случаях шведы воспользуются третьим вариантом слова «знать».

Думать, кстати, тоже можно по-разному. Одно дело размышлять о будущем или рассуждать о наличии жизни на Марсе. Совсем другое – строить предположения или высказывать мнение относительно какого-нибудь фильма. В выражениях «Я думаю о фильме», «Я думаю, это будет интересный фильм» и «Я думаю, этот фильм был очень хороший!» шведы предпочтут использовать три разных слова!

Стоит ли подозревать сов в болоте, если нет коровы на льду?

Шведы держат лису за ухом, кладут лук на лосося, стреляют в свеклу, скользят на бутерброде с креветками, застревают бородой в почтовом ящике и прыгают в бешеной бочке. Это одни из самых забавных идиом, которыми так богат шведский язык. Посмотрим, что они значат и как шведы до них додумались.

Ha en räv bakom örat («ха эн рэв ба́ком э́рат») – иметь лису за ухом. Здесь вроде бы все довольно логично: лиса – животное хитрое, и держать ее за ухом означает хитрить, быть ненадежным.

Lägga lök på laxen («лэ́гга лёкь по ла́ксэн») – класть лук на лосося. Тут в целом тоже можно проследить логику: лук с резким запахом едва ли придаст рыбе хороший вкус, и это выражение означает ухудшать и без того плохое положение. Кстати, по какой-то одним только шведам понятной логике весельчака тоже связывают с рыбой, называя его «радостным лососем» (glad lax – «гла лакс»).

Glida på en räkmacka («гли́да по эн рэкь-ма́кка») – скользить на бутерброде с креветками. И снова о смысле фразы можно догадаться, приложив некоторые усилия. Креветки – создания скользкие, и скользить на бутерброде с ними значит с легкостью добиваться чего-то, достигать результата, не прикладывая усилий. Стереотипы гласят, что именно так идут по жизни дети знаменитостей и богачей.

Fastna med skägget i brevlådan («фа́стна ме хуэ́ггет и брев-ло́дан») – застрять бородой в почтовом ящике. Подключив воображение, можно представить, что эта ситуация не из приятных. Так и есть: идиома означает «попасть в затруднительное положение».

Теорий о происхождении фразы несколько. По одной из версий, она заимствована у моряков: для них застрять бородой в парусном блоке означало если не смерть, то серьезное увечье. Когда выражение перекочевало с моря на сушу, блок заменили почтовым ящиком.

Pang på rödbetan («пань по рёдбе́тан») – бац по свекле! Здесь уже не поможет даже самая богатая фантазия. Идиома означает не что иное, как «перейти прямо к делу». А корни у нее, можно сказать, неприличные: когда-то это выражение означало секс без прелюдий.

Hoppa i galen tunna («хо́ппа и га́лен ту́нна») – прыгать в бешеной бочке. И снова воображение нам не поможет, хотя первоначально речь и впрямь шла о бочках. Попарившись в бане, шведы традиционно прыгали в бочку с водой. Иногда, правда, случались неприятные казусы и вместо бочки с водой люди оказывались в бочке с дегтем. Так и появилось выражение, означающее «совершить серьезную ошибку», «сделать неправильный выбор».

Ana ugglor i mossen («а́на у́гглур и мо́ссэн») – подозревать сов в болоте, то есть предчувствовать неладное.

Многие задаются вопросом: откуда на болоте совы? Корни этой идиомы уходят в Данию, где с XVII века существовало похожее выражение «ulve i mossen», то есть «волки на болоте». Особенности датского произношения привели к тому, что шведам слово ulve больше напоминало ugglor, тем более что волки к XX веку практически исчезли как в Дании, так и в Швеции.

Ingen ko på isen («и́ньен ку по и́сэн») – нет коровы на льду. К нашему «быть как корова на льду» шведское выражение не имеет никакого отношения. Когда-то у него было продолжение: «Корова не на льду, пока ее зад на суше». Представьте себе крестьянина, который видит, как его буренка медленно выходит на лед. Под тяжестью животного лед может треснуть, и скотина утонет. Однако пока она стоит на берегу, пусть и наполовину, есть шанс схватить ее за хвост и спасти. Так и повелось: «нет коровы на льду», значит, «не о чем беспокоиться»!

Вообще к по́пам у шведов какая-то особенная любовь. Вот смотрите:

Smaken är som baken, delad («сма́кен э сом ба́кен, дэ́лад»). – Вкус, как попа, разделен. По-нашему «о вкусах не спорят».

Finns det hjärterum så finns det stjärterum («финнс дэ йэ́ртэ-рум со финнс дэ хуа́ртэ-рум»). – Если есть место в сердце, то найдется местечко и для попы. Что-то вроде «в тесноте, да не в обиде».

И вишенка на торте:

Få tummen ur («фо ту́ммэн ур») – вытащить большой палец (из задницы), то есть приступить к делу, особенно после длительной прокрастинации. Поговаривают, что выражение это придумали английские летчики-бомбардировщики, которые во время полета якобы затыкали себе зад, чтобы не произошло конфуза и над ними потом не смеялись девушки. Когда старшим по званию казалось, что пилоты не слишком хорошо стреляют, они командовали: «Вытаскивайте свои затычки и принимайтесь за дело!»

Краткость – сестра таланта