После отстоя пены. История московских пивных

Или гурьбой залетали болельщики ЦСКА. В шарфах, шапках, орущие кричалки и скандирующие что-то про свой клуб. Часто там можно было увидеть молодых Михаила Ефремова, Гарика Сукачева, Ивана Охлобыстина. Актеров, спортсменов, журналистов.

О «Яме» в журнале «Столица» писал известный московский журналист старшего поколения Александр Михайлович Мостовщиков. Он был таким журналистским зубром по тем временам. Работал в газете «Труд» (50 метров от «Ямы»), в «Московских новостях» (150 метров от «Ямы», если дворами). В журнале «Столица» он был контент-директором, а его сын Сергей Мостовщиков – главным редактором. Вот статья Мостовщикова-отца 1997 года:

«Плотник дядя Вася меж берез и сосен,Как жену чужую, засосал ноль-восемь…

Эти полные любви к родной природе строфы я впервые услышал в “Яме” от корреспондента газеты “Лесная промышленность”, в которой употребление алкоголя было поставлено на научную основу.

Вообще, пивная на углу Столешникова и Пушкинской улицы (ныне Б. Дмитровка) для многих стала местом встречи с прекрасным. Партия и правительство решили на исходе семидесятых, что спаивать народ можно и нужно, и проблема опохмела встала с неотвратимой остротой. Падения в “Яму” избежать было нельзя.

В эти тягостные часы, когда в редакциях начинались секретариатские планерки, в “Яму” опускался “Труд”, вплывал “Водный транспорт”, доставлялись “Известия”, слышались децибелы “Гудка”.

Сюда же стекалось местное народонаселение с признаками тяжелого алкогольного отравления, командированные и любители утреннего пивного старта.

Чтобы попасть в длинный, разделенный на две половины зал, надо было проделать ряд манипуляций: отстоять небольшую в ту пору очередь, сдать верхнюю одежду в гардероб, попасть в заветное ограждение, ведущее к кассе, заплатить за выбранную закуску и разменять на двугривенные энное количество рублей.

Гарнир к пиву, скажу я вам, поначалу был хилый. О вобле, раках, соленых сухарях и речи быть не могло. Поэтому, получая тарелку с пахнущей рыбьим жиром ставридой, надо было краем одного заплывшего глаза искать свободное место, а краем другого – шарить по столам на предмет обнаружения пустых емкостей.

С одной кружкой вставать в хвост к автопоилке не имело смысла, ибо в этом случае плавный процесс поглощения напитка превращался в бег на короткие дистанции.

Прижав к груди порожние чаши, клиенты Ямы начинали с демонстрации гигиенических навыков. Некультурные мыли емкости в автомате, белая же кость устремлялась в уборную, находя ее по запаху.

Там и происходило отмывание стекла от слюны предшественника, передавшего эстафету. И – вот он, заветный сосок, пара двугривенных, светло-желтая струя и скользкий стол с тарелкой. Первая = залпом, вторая – быстро-быстро, третья – крупными глотками.

Личность того, кто первым произнес слово “Яма”, не установлена. Но пьяницы шестидесятых-семидесятых были склонны к образному мышлению. Большинство алкогольных заведений размещались тогда ниже уровня мостовой, и их называли то “Дети подземелья”, то “Три ступеньки вниз”. “Яма” же была самой удачной находкой, поскольку в своем названии отражала не столько географию, сколько внутренний мир посетителей и персонала.

В “Яме” все знали, что по другую сторону стены с вожделенными сосками стоят дозирующие аппараты, которые настраивают в пользу заведения работники пивной, одетые в синие халаты. Жидкое подвальное пиво обильно содержало в себе воду из-под крана и соду для имитации пенности напитка.

Но никому и в голову не приходило, что хозяин заведения, милейший Толя Крапивский, любит некоторых журналистов и поэтому иногда пускает их в небольшую комнату, куда приносят хорошее пиво и отборные креветки. Там неоднократно сиживал и я. И, замечу, это было не самое плохое время».

Я очень уважал Александра. Тоже работал в журнале «Столица» в 1987 году. Вел там колонку про пьянку. Удивительное время. Я приходил в бухгалтерию, писал заявление: мол, прошу выдать мне столько-то рублей на пьянку. Намереваюсь выпить то-то и то-то. Могу загулять и продолжить на утро пивом, прошу учесть и это. Плюс такси туда-сюда. Подписывали у главного редактора Сергея Мостовщикова.

И ведь выдавали! Потом я должен был описать свои ощущения от выпитого, про приключения во время пьянки, куда меня занесло, с кем шлялся, об ощущениях от пьянки в родном городе и т. п. Адская работа. Весьма вредная даже для молодого раздолбая.

Так вот с Мостовщиковым-папой и прекрасным писателем Александром Кабаковым я тогда в редакции «Столицы» выпил тонну всего. Включая пиво, конечно. Повторюсь, очень уважаю Мостовщикова и как профессионала, и как человека.

Одного не могу понять – где он в «Яме» нашел гардероб?! В жизни там никто не раздевался. Там просто места для гардероба не было!! Но, может, Мост-папа вспоминал легендарные времена, когда «Ладья» была сидячей?! А потом в голове все это совместилось?! При моем бытии пивная всегда была стояком. И без всякого намека на гардероб.

Как там было все при мне? А вот так.

Угол Столешникова и Пушкинской улицы. Очередь всегда, иногда небольшая, иногда приличная. Как писал Иосиф Бродский, не об этом заведении, хотя кто его знает:

«Пивная цельный день лежит в глухой осаде.

Там тот, кто впереди, похож на тех, кто сзади».

Про эту ли пивную, про другую – сие мне неведомо. Но на моем веку очередь была всегда. Хотя вру. Один раз был случай, когда поутру, часов в девять, мы с моим другом Игорем Оранским, ближайшим соратником по московскому раздолбайству (и, кстати, прекрасным спортивным журналистом «МК» и автором лучшего, как считают фанаты, первого перевода «Гарри Поттера»), доползли до «Ямы».

Предыдущим вечером мы зависли у нашего приятеля Ярослава на Петровке, сильно ослабли и утром поползли в «Яму»… А там, о чудо, не было ни одного человека! И мы, как в сказке, вошли первыми. Мало того, местные работники вынесли и поставили на прилавок новые кружки. В фабричной упаковке. Такие кружечные блоки в желтой бумаге, перевязанные бечевкой. И мы разрывали хрустящую бумагу и извлекали оттуда сверкающие девственные кружки. Они прямо светились и жаждали, даже требовали, чтобы их нутро заполнили развратным пенным пивом!

А пиво там было дорогое. Так считалось. 40 копеек полная кружка. Бросать две двадцатки в автоматы с сакральными надписями типа:

«Монеты с дефектом/гнутые, мокрые и т. д. в автоматы НЕ ОПУСКАТЬ!» Или «Приносить и распивать спиртные напитки КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩАЕТСЯ».

Насчет последнего дацзыбао. Как писал великий Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин: «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения».

В шаговой доступности, ну метрах в 50–60, находился знаменитый винный магазин в Столешниковом переулке – «Вино-Фрукты». Он работал еще с дореволюционного времени. «Винная торговля Леве». И ассортимент был превосходный, гораздо шире любого винного магазина в окрестностях, даже лучше, чем в «Елисеевском».

Соответственно, многие там закупались перед походом в «Яму» и вкушали вино и водочку под котлеты и пиво. Администрация иногда пыталась пресекать, конечно, но это было бессмысленно. Все понимали, что все равно все будет по-прежнему.

Справа от входа стояла касса. Где ты меняешь деньги на двадцатикопеечные монеты и пробиваешь обязательный чек на закуску. 50 копеек. Там же висело меню. Чем сегодня кормят. Чисто условная информация, там особо ничего не менялось годами, но по закону положенная. Народ часто ворчал от этой обязаловки. Многие считали безнравственным тратить деньги на какой-то закусон. Почти кружка пива пролетает. Но креветки там были вполне приличные.

После кассы – огороженное пространство, где ты можешь поставить тарелку с креветками на поднос. По ту сторону стойки стояла тетка и из огромного кипящего чана набирала порцию и ставила на прилавок. Или котлеты с гарниром. Обычно с зеленым горошком, или рисом, или с пюре. Котлеты, кстати, здоровенные. На полтарелки. И вполне съедобные, иногда брал. Вездесущая ставрида или скумбрия. Сушки с солью, по-моему. Но не уверен. Вот, пожалуй, и все, что осталось в памяти. Может, и еще что-то было…

Слева от входа обычно стояли местные и играли в шахматы. А так – огромный подвал, сводчатые потолки. Условно два зала, но, по сути, один. Разделенный сводом. Справа в дальнем углу ступеньки в сортир. Сильно запущенный, как и все туалеты во всех московских пивных того времени. Как я уже говорил, никакого женского отделения не было и в помине. И женщины были редкой птицей здесь.

На дальней стене прямо – плиточной мозаикой было выложено очень условное панно трех богатырей в ладье. Стоят ли они, сидят ли, понять было затруднительно ввиду полной условности изображения. Понятно лишь, что изображен кто-то в условных шлемах. Но не более.

Известный московский хиппарь Сантим так вспоминает об этом легендарном месте. Знал его. Очень яркие и колоритные воспоминания. Я потом прокомментирую их. Много слов непонятных для нынешних людей. Итак:

«Когда сумма в кармане превышала банальную пятерку, дорога была в “Ладью”… Подвал на углу Пушкинской и Столешникова… “Яма”… “Яма” была аристократичней… Не мажорные “Жигули” с вечными карикатуристами “Крокодила”, завалившими из Сандунов… Самая старая московская пивная. Центровая – без гопников и “командировашных”.

Очень удобно – пять минут хода от Кузнецкого моста, где на книжном “черном” рынке мы с Помидоровым ликвидировали излишки родительских библиотек. (Покупайте Сетон-Томпсона. Книга из жизни хиппи – “Жизнь животных”.)

В отличие от других заведений такого рода, залетных лохов в “Ладье” обыгрывали не в карты, а в шахматы… Десятка – партия. Заправлял шахматистами дядя Коля – потрепанный мужик лет пятидесяти. Ходили упорные слухи о его гомосексуальных наклонностях…

Дежурный администратор Сашка: “С открытием Павлов заходил… артист… Говорит: трубы горят… Я ему: так пивка попей… А он: Сашенька, мне ж это пиво – как слону дробина! Отпустил ему водочки из своего НЗ”.

И первое посещение вытрезвителя. С Майком Ардабьевым бродили по центру и “устраивались на работу”. У него было копеек пятьдесят, и у меня – примерно столько ж… На том же Кузнецком загнали за полтинник мою новенькую Библию. “Дальше – тишина”…

Из трезвяка нас выгнали уже часов в девять вечера. Дежурный ругался: “Лежали в песочнице и пели нецензурные песни”… – Врет, сказал Ардабьев и вытряхнул из своей сумки килограмма полтора песку.

Через полчасика, дойдя с Масловки до Бел. вокзала, “на повышенных тонах” пытаемся придумать, где похмелиться. “Турист” закрыт. На Пушке уже нет никого.

За этим наблюдает субтильная девочка – “ксивнчики-пасифички”, участливо: “Пипл, вы из Вильнюса?” “Не-ее-ет… Мы из вытрезвителя”.

Минут десять после открытия. Тихо, спокойно и похмельно… Вдруг в углу – шум, гам и взмахи конечностей. Выясняется – герой заварухи Мишка Красноштан: “Стою за столиком, похмеляюсь… Напротив – подходит негр… Мне – наплевать, пусть себе, я же не расист какой… А он достает шоколадку – и ее с пивом… Ну не мог же я не треснуть ему?”».

Комментарии к тексту для людей, живущих в двадцать первом веке, в 2025 году:

1. Хиппи в СССР были в восьмидесятые годы повсеместным явлением. Это слоняющаяся туда-сюда молодежь, иногда «идейная», типа за любовь и мир во всем мире. Иногда безыдейная – просто потусоваться и выпить. Причем это были не только девочки-мальчики 15–16 лет, но и вполне взрослые дяди. Большинство были очень начитанные и образованные. Но социально беззащитные. В государственную систему они встраиваться не хотели. По дурацким принципам, которых и не было, по сути. Пока эти дети разных возрастов пили пиво по пивным и безобразничали, сообразившие, куда летит страна, влезали в комсомол и партию, типа Ходоровского и Березовского, и успешно начинали распиливать страну. И далее, «ксивники» – это такие мешочки из джинсовки, кожи или просто материи, в которых хиппи носили паспорт и иные документы, чтобы не потерять. «Пасифики» – значок хиппи, этакая лапка в круге. «Пипл» – люди.

2. Миша-Красноштан – легендарный персонаж московской уличной жизни 1970–80–90-х годов. Его официально звали Михаил Козак. Откуда он появился, никто толком не знал. Вроде родился где-то в Узбекистане или Таджикистане. Но это неточно. Дома у него не было. Он спал в подъездах, на улице, у знакомых. В вытрезвителях, в отделениях милиции, в поездах. Имел свойство появляться неожиданно во всех городах тогдашнего СССР. Завсегдатай, без преувеличения, всех московских пивных, за исключением, пожалуй, «Жигулей». Был образован, начитан. Всегда пьян. Показывал свои стихи и прозу. Вполне прилично написано и то, и другое. Этакий советский юродивый. Я его неплохо знал. Еще напишу о нем в главе о пивной в Большом Головине. Московские пивные того времени без Миши-Красноштана и представить невозможно.

3. Павлов. Виктор Павлович Павлов, народный артист РСФСР. Великий русский актер театра и кино. Москвич. Сыграл прекрасные роли в культовых советских фильмах «Операция “Ы”» и другие приключения Шурика» (студент с рацией), «Майор Вихрь» (Коля), «На войне как на войне» (Гриша Щербак), «Адъютант его превосходительства» (Мирон Осадчий), «Место встречи изменить нельзя» (Сергей Левченко, член банды) и в десятках других. Кстати, тогда артисты, в том числе знаменитые, не стеснялись ходить в простые, народные пивные.

4. Продажа книг из родительских библиотек – повальный грех того времени. Которого я тоже, увы, не избежал. Искренне раскаиваюсь. Но что интересно, на книги был тогда спрос! И их охотно покупали и перекупщики около букинистических магазинов, на Кузнецком мосту например. И простые продавщицы в магазинах, и официанты в ресторанах, и барышни в парикмахерских, и даже кассирши в пивных! Все знали, что книга – это ценность! Без книги ты лох! Удивительные времена.

Вот такие персонажи бывали и в «Яме», и в других московских пивных. А я еще помню такой эпизод. Прорвало трубу в «Яме». Не канализацию, славу богу, а обычную. Это там периодически бывало. И полилась вода. Сам стою, пью пиво. Вода уже по щиколотку и прибывает. Наши люди – кремни. Думаете, хоть кто-то ушел из зала? Не-а. Стоят насмерть. И пиво тащат, раздвигая ногами бушующие волны, и в туалет бегают сквозь приливы и отливы. Так и стояли почти по колено в воде. Потом перекрыли, вода постепенно ушла. Хорошо хоть лето было. Освежились немного. Кстати, насчет воды в «Яме».

В конце тридцатых годов XX века, по рассказам моей бабушки Марии Васильевны Казаковой, в этом подвале была прачечная, в которой работали китайцы. Тогда в центре Москвы еще с дореволюционных времен было много китайских прачечных. И, как говорила бабушка, на ступеньках будущей «Ямы» часто можно было видеть отдыхающих от тяжелой работы китайцев. Так что наверняка канализация с водопроводом и сохранялись со времен этих китайцев.

Китайцев я там не видел, конечно. Моя Москва – это город 1970–80–90-х. Тогда китайцы были редкостью.

Скажу еще о странных, почти мистических совпадениях. В Питере был знаменитый пивной бар неподалеку от Казанского собора под кодовым названием «Очки». Рядом был магазин «Оптика». А в Москве в том же здании, где была пивная «Ладья», до революции тоже была «Оптика». Как-то по-другому называлась, но суть та же. Мало того, в этой тогдашней «Оптике», вот здесь, над «Ямой», сам Антон Павлович Чехов заказывал себе пенсне.

То есть две знаменитые пивные в двух столицах. И там, и там – рядом «Оптика». То есть очки и пиво как-то связаны! Бред, конечно. Но забавно.

Возвращаясь к статье Мостовщикова-папы. Он пишет, что не знает, кто первый произнес слово «Яма», говоря об этой пивной. Я тут накопал вот что. В начале XX века уже была одна пивная, точнее трактир, «Яма». В полуподвале (как и наша «Яма») на пересечении Рождественки и Пушечной улицы. Рождественка, 5/7, строение 2. Неподалеку, кстати. И вот что пишут о той «Яме».

Д. П. Маковицкий в 1910 году записал в дневнике слова Л. Н. Толстого, что «Яму» в Москве знали как «подвал-кофейню, где [посетители] собираются, [чтобы] разговаривать о вере».

В этих собраниях по воскресеньям принимали участие московские и проезжие старообрядцы и сектанты самых разнообразных толков: «бессмертники… баптисты и евангелисты разных оттенков, левого толка раскольники, духоборы, скрытые хлысты, толстовцы» и не входившие в общины одиночки – народные теософы.

В «Яму», чтобы послушать споры народных искателей Бога и Божьей правды с православными, «спускались» известные российские интеллектуалы – религиозные мыслители Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, В. С. Соловьев, литераторы П. Д. Боборыкин, Е. К. Герцык, E. Н. Чириков.

Интересовался происходившим там и Л. Н. Толстой.

Н. А. Бердяев, написавший в книге «Духовный кризис интеллигенции», что «в низах народной жизни, в русском сектантстве… было то же богоискание и богопокорство, что и в верхах народного организма, у богоискателей, мыслителей, художников и пророков», отметил после посещения «Ямы» отличавшие ее ораторов «напряженность духовного искания, захваченность одной какой-нибудь идеей, искание правды жизни, а иногда и глубокомысленный гнозис».

Популярные собрания в «Яме» привлекли внимание не исчезнувших еще к тому времени в России книгонош, которые не только распространяли там сектантские духовные издания, но и вступали в религиозные беседы.

По словам Н. А. Бердяева, выступавшие в «Яме» в качестве оппонентов православные миссионеры, обязанные обличать «блудодейственные» собрания сектантов, оказались бессильными. В итоге проводившиеся около двадцати лет народные религиозные собрания были запрещены полицией, усмотревшей в них зачатки недопустимой критики официальной церковности. После нескольких попыток собираться в других московских трактирах «Яма» прекратила существование.

Умно? Весьма и весьма. А какая связь между той «Ямой» Серебряного века на Рождественке и нашей пивной? А вот какая. Нашел вот что в Интернете:

«У знаменитого советско-американского историка социологии Бориса Докторова в его воспоминаниях о гуру советской социологии Борисе Грушине прочитал, что учение методологов зарождалось в пивных (сам Б. Г., вместе с Щедровицким, стоял у истоков кружка методологов):

«В студенческие годы диастанкуры (группа студентов философского факультета МГУ, известная сегодня как «Московский методологический кружок») постоянно посещали пивные, где вели непрекращающиеся споры о философии.

Вот яркое наблюдение Щедровицкого: «Мы часто фланировали по улице Горького и по прилегающим к Пушкинской площади бульварам. Это всегда была компания в пять, шесть или восемь человек, которая могла, скажем, собраться в два часа дня и до вечера двигаться по московским улицам, где-то оседать: либо в пивном баре номер один на улице Горького, либо в пивном баре в Столешниковом переулке, или доходить до “Кировской”, или идти еще куда-то. И вот именно здесь, в этом постоянном движении, оттачивались оппозиции, мысли».

Теперь – фрагмент из воспоминаний Щедровицкого об истории московского методологического кружка: «…БА (Грушин – Т.) был великий мастер пить пиво с крабами. И всех нас научил, поэтому мы собирались рано утром, выбирали пивной бар и отправлялись туда. Сидели. Пили пиво и обсуждали проблемы философии и логики».

Вот как интересно. Правда, что такое «пивной бар номер один на улице Горького», я не отыскал. При мне ничего подобного не было. Возможно, это заведение при ресторане «Националь», где подавали и пиво тоже. Может, и где в другом месте.

А среди основателей Московского Методологического кружка был и знаменитый философ, социолог – Александр Александрович Зиновьев. Сто процентов, что эти уважаемые и образованнейшие люди знали о той московской «Яме», где собирались самые известные русские философы и писатели.

И они, заходя в подвал «Ладьи» выпить пивка и поговорить о мироздании, могли прозвать это заведение так же, как и тот трактир начала века. Да и «блудодействия», упомянутого Бердяевым, и в этой Яме» хватало! Хотя наверняка я перемудрил. Может, все проще. «Яма» – потому что в яме! И все. Хотя могло быть и так, как пишу. Хотя красиво. Вижу заголовок статьи в научном журнале: «Русская философская мысль XX века. От “Ямы” к “Яме”».

Еще чуть добавлю о туманных для меня временах сидячей «Ямы». Нашел заметку некоего Игоря Дудинского в ЖЖ. Она интересна, и хотя год здесь не указан, но ясно, что это шестидесятые.

Игорь Дудинский:

«…Чтобы не заканчивать рассказ на грустной ноте, упомяну наш легендарный салон в “Яме”, который просуществовал несколько лет – до закрытия пивной на капитальный ремонт. Я работал главным художником столичного “Ювелирторга”. Наша контора находилась в Столешниковом переулке. В мою задачу входило оформлять интерьеры всех ювелирных магазинов Москвы. Я сидел в конторе, скучал и с нетерпением следил за реконструкцией подвала на углу Столешникова и Пушкинской улицы (сейчас Большая Дмитровка). В помещении должен был открыться пивной бар. Предвкушал, как буду целыми днями сидеть с друзьями и пить пиво. Наконец, настал день, когда меня удостоили чести перерезать ленточку. В Москве началась эпоха “Ямы”. Пивную мгновенно оккупировали мои единомышленники – элита андеграундной богемы. Художники, поэты, бродячие философы, полубездомные мистики, воры в законе. Короче, весь спектр асоциальных типов, с неприязнью относившихся к советской системе. Мы большой и шумной компанией просиживали в своем подвале с открытия до закрытия. Страна переживала апогей брежневского застоя, поэтому о политике предпочитали не говорить. Основными темами бурных дискуссий стали метафизика, искусство, любовь. Сколько народа прошло через наш дискуссионный клуб – одному богу известно. Сотни как минимум. В итоге на основе наших посиделок сформировалось целое направление в искусстве – московский магический романтизм, что дало искусствоведам повод говорить о “субкультуре “Ямы””. Конечно, компетентные органы не могло не раздражать существование меньше чем в километре от Кремля рассадника чуждых веяний, и пивную решили переоборудовать. Нас закрыли на несколько лет. После чего “Яма” стала “Ладьей” и из “сидячего” бара с официантами превратилась в “стоячую” помойку с пивными автоматами и отвратительным туалетным запахом. Мы уже туда не ходили».

Теперь самое время рассказать о легендарной сцене из «Берегись автомобиля» (1966 года) с Максимом Подберезовиковым (Олег Ефремов) и Юрием Деточкиным (Иннокентий Смоктуновский) в пивной. Многие до сих пор считают, что этот эпизод был снят именно в «Ладье». Но это не так. Сцену внутри, где они пьют пиво, а толстомордый директор (Сергей Кулагин), испугавшись, приказывает официантке (Наталья Дородная) подать им «нашего фирменного». И она добавляет водку в кружки пива нашим героям.

Так вот, снималось это все в павильоне «Мосфильма». И даже изумительная сцена, где они поднимаются из полуподвала и поют песню «Если я заболею, к врачам обращаться не стану…» тоже снималась не у входа в «Яму». Если внимательно посмотреть кадры, то справа на лестнице хорошо видны два окна, которых на лесенке в «Ладье» не было.

И потом, когда выходят, сворачивают налево, разговаривают: «А я тебя вообще сажать не буду!» – то видна дверь, подъезд, которого в родном здании на углу Пушкинской улицы тоже не было. Говорят, что этот эпизод вообще снимали в Одессе, видел видео с разбором ситуации.

Трудно сказать, все может быть. В СССР киношники ради одного эпизода могли запросто махнуть хоть в Одессу, хоть на Северный полюс. Что при нынешней системе кинопроизводства кажется фантастикой.

Но все-таки, справедливости ради, надо сказать, что вариант с Одессой тоже маловероятен. Как говорит мой друг, легендарный продюсер Анатолий Сивушов, из-за пары кадров ну не полетели бы они в Одессу тогда. В Москве можно было запросто подобрать массу мест, похожих на «Яму». Скорее всего, так и было. Но в любом случае понятно, что авторы по сюжету подразумевали именно пивной бар «Ладья».

Процитирую стихи Ярослава Смелякова, прекрасного поэта, я его очень люблю. Очень непростая жизнь у него была. И воевал, и сидел в плену у финнов, и в нашем лагере. Реабилитирован. Стал Лауреатом Государственной премии.

А песня, которую обнявшись поют герои Олега Ефремова и Иннокентия Смоктуновского, срослась с московской пивной «Яма» и настроением конца шестидесятых годов. Хотя стихи и написаны в 1940-м.

Если я заболею,К врачам обращаться не стану,Обращаюсь к друзьям(не сочтите, что это в бреду):Постелите мне степь,Занавесьте мне окна туманом,В изголовье поставьтеНочную звезду.Я ходил напролом.Я не слыл недотрогой.Если ранят меня в справедливых боях,Забинтуйте мне головуГорной дорогойИ укройте меняОдеяломВ осенних цветах.Порошков или капель – не надо.Пусть в стакане сияют лучи.Жаркий ветер пустынь, серебро водопада —Вот чем стоит лечить.От морей и от горТак и веет веками,Как посмотришь, почувствуешь:Вечно живем.Не облатками белымиПуть мой усеян, а облаками.Не больничным от вас ухожу коридором,А Млечным Путем.

Опять дам слово московскому хиппи Сантиму: