Багряные ризы

– После гимназии поступил. Потом сразу на фронт. А с фронта туда. Узнать, что да как. Академический отпуск продлили. А тут Колчин, будь он неладен…

– Ну а родом-то вы откуда, Иван Егорович? – улыбнулся священник, возвращая справку.

– Усольские мы. Из Соли на Вычегде. Отец на отхожем промысле барыш копит – рубит лес и по весне сплавляет в Архангельск. Артель у него своя. Не бедствуем… А в Москве я проездом. Осмотрюсь, может, фронтовых товарищей найду.

– А потом? На Дон, к Корнилову? – Отец Иоанн стал серьезен.

– Корнилов убит. В поезде солдатня про это трепала, водку пили на радостях.

– Храбрый был человек, – священник перекрестился, – но безрассудный.

– Это вы про то, что он царицу арестовывал в революцию?

– Общий наш русский грех, – вздохнул батюшка и повернулся к иконам. Снова несколько раз осенился крестом, повторяя: – Прости нас, Господи, грешных, слабых и неразумных.

– На Дон так на Дон, – объявил Востросаблин. – Если другое не подвернется. А неужто здесь, в Москве, против большевиков не поднимутся? Офицеров, как я слышал, полон город.

– Да, почитай, пол-Москвы про тайные организации шепчутся. Едва ли не на каждом углу. Но, вероятно, это все несерьезно.

– А у вас, я гляжу, тоже контрреволюция. – Иван предъявил смятую листовку из кармана. – И ваши проповеди… Дух-то боевой?

Священник пробежал глазами первые строки воззвания и вернул ему бумагу.

– Я уже видел это. Всего лишь пастырское вразумление и предостережение против греха. Никакой контрреволюции в этом нет.

– Уверяю вас, батюшка, за такие листки хоть в Казани, хоть в Курске красные на куски рвут, – с чувством возразил Востросаблин.

– Чего же вы все-таки от меня хотите?

Иван подумал.

– Ночлег. Временное пристанище. Мне некуда идти. С прошлой ночи шатаюсь по городу.

– Будет вам пристанище, – обещал настоятель.

На лестнице Востросаблин вспомнил. Рассказал, как его обругали рогатым. Спросил.

– Вас, видимо, приняли за красногвардейца из Петрограда. Когда советское правительство переехало в Москву, часть петроградского гарнизона перевели сюда. А там повелось носить красную звезду двумя концами кверху. Но у вас же нет звезды?.. Между прочим, ночью по городу ходить не рекомендую. Обязательно нарветесь если не на настоящих грабителей, то на «законных» с ордерами уж непременно.

Они вернулись в придел с гробницей блаженного.

– А, Прокопьевна, ты еще тут? Ты-то мне и нужна, баба Дуся. У тебя ведь есть свободная комната? Принимай постояльца. Иван Егорович поживет у вас несколько времени.

– Кому этот смолокур красномаковый нужен-то? – мрачно пробубнила старуха. – В Бога не верует, нечисти кадит.

– Прокопьевна, за послушание! – строго наказал священник.

Иван сорвал с ремня бант.

– То-то же. – Бабка уставила на него маленькие колючие глазки. – Ладно, поселю, коли велишь, батюшка. Только чтоб не смолил у меня! И к Дашке моей чтоб не лез. Она у нас вдовая, мужа на войне схоронили, детишек Бог не дал. Так что смотри у меня! Если увижу что, палкой-то приласкаю. В обиду себя и Дашку не дам.

– Ну, застращала парня, Прокопьевна!

– Согласен, баб Дусь. Вашей Дарье от меня никакого ущерба не будет!

– Да, слышь, чтоб Иудину пасху-то не праздновал!

– А что это?

– Так у нас прозвали Первомай в Великую среду, который всенародно собираются праздновать наши правители, – объяснил батюшка. – В день, когда Иуда предал Христа.

– Нет, бабушка, не буду я праздновать, – заверил Иван.

На старухин клич из какого-то угла вылез мальчонка.

– Внучок мой, от старшей дочки. Ты, Васька, давай-ка покажи путь до моего дому этому вот. Да потом сразу к мамке, слышь!.. Отец Иван, а, отец Иван, храм-то запирать пора…

– Ага, – хлюпнул носом малец и прищурил один глаз на незнакомца в шинели. – А ты мне пистолет покажешь? Или у тебя револьвер?..

Часа два спустя Иван лежал на чистой постели в крохотной каморке. Маленькое окно было забрано цветистыми занавесками, на столе горела свеча в плошке. Тикали на стене ходики. Из угла строго-печально смотрел Никола Угодник. Квартира бабы Дуси на втором этаже дома находилась в Замоскворечье, в переулках у Ордынки.

Хозяйки сытно накормили его картошкой с черным хлебом и молоком. Под тихий говор часов накатывала сладкая дрема. Встать и раздеться было совсем уж лень. Почти засыпая, Иван приглушенно рассмеялся.

– Ну и наглец же ты, унтер Востросаблин, товарищ помощник комиссара.

Уже сквозь сон его хлестнула, будто жгучей крапивой, мысль – разгадка загадки. Этот поп в самом деле верует в Бога! Так верует, что не боится ничего, даже лютой смерти.

И тот, в Елабуге, тоже верил… Тоже ничего не боялся…

Глава вторая. Первомай и Никола Чудотворец

Праздновать советский Первомай Востросаблин не стал бы и безо всяких обещаний. Но отказываться от зрелищ, которые приготовило большевистское правительство, не собирался.

В этот день, как и два предыдущих, он проснулся поздно. Бабы Дуси дома не было, почти все время старуха проводила в церкви или на сухаревской толкучке. Добывать в Москве продукты становилось все труднее. Хозяйкина дочь, молодая пригожая баба с потухшим взглядом, поставила на стол перед Иваном тарелку жидкой овсяной каши и налила в чашку желтый морковный чай. Деньги на свою кормежку он отдал им вперед.

– Жизнь-то какая пошла. – Дарья села по другую сторону стола с шитьем, которым худо-бедно зарабатывала. – Скоро все нищими и голодными будем. Кому от этой революции лучше стало? Одним коммунистам, которые в начальство пролезли и свои склады грабленым набивают. Ночью на первом этаже, у Лампасовых, шарили.

– Обыск? – Иван спал крепко, не слышал.

– Ножами пол расковыряли, в печной дымоход лазали, что твои трубочисты. Сказали, оружие ищут. Да известно, чего они ищут. Серафима с утра прибегла, жаловалась. Бумажку какую-то хозяевам показали да как пошли револьверами махать и ругаться, страху нагнали. А что с них взять-то, с Лампасовых? Михайла Петрович при царе фельдшером в полицейском околотке служил. Теперь врагом трудящихся сделался. И то слава Те, Господи, не прихватили его с собой. Живым-то довели бы до арестного дома или нет, поди знай. А так колечками и брошками поживились, вещичками карманы набили и ушли. Пригрозили напоследок.

Дарья перекусила нитку и подняла на Ивана тусклые, печальные глаза – будто о чем вопрошала молча, а не то просьба какая-то не шла с языка. Иван догадался, что не о своем, не о бабьем-вдовьем этот затаенный спрос, а о чем-то большем, что касалось и самой Дарьи с бабой Дусей, и этих неизвестных Лампасовых, и всей увядшей, прижухнувшей Москвы, да и целой России, истаскавшейся по рукам то господ временных-поверенных, то товарищей с бандитскими рожами. Востросаблину не хотелось отвечать на эту смутительную, заклинающую скорбь во взгляде простой русской бабы.

С Пятницкой на трамвае он доехал до Васильевской площади. Дальше ходу не было. На рельсах выстроились в загнутую углами цепочку полдюжины вагонов, а перед головным лежала гора мешков – путь перекрыт.

Красная площадь гомонила толпой. Сильный холодный ветер рвал красные ленты на мачтах трамвайных путей и флаги на фонарях, свирепо играл гирляндами из березовых веток с еще мелкой листвой на воротах. Гулко бултыхались кумачовые транспаранты на кремлевских башнях. По четырем сторонам площади установили трибуны для ораторов. У могилы под Кремлем и возле Исторического музея это были грузовики, повитые красными полотнищами. Перед собором Василия Блаженного и у Минина с Пожарским сколотили помосты, тоже одетые в алое. Зрители в рабочих куртках и кепках, в мужицких армяках и лохматых шапках, в пальто с червонными маками на груди толпились вдоль Торговых рядов и стен Кремля. Посредине выстроились в колонны красноармейцы и демонстранты-пролетарии. Все ждали начала.

Небо тяжело хмурилось, взирая на человеческий праздник. Иван, озябнув от ветра, поднял ворот шинели. Неприветлива революционная весна, того и гляди повалит снег.

Он не сразу заметил, что между колоннами хаотично движется небольшая группа людей. Она то останавливалась, и тогда вокруг с криком взвивались кверху шапки, фуражки, картузы и кепки. То шла дальше, и напиравшая толпа зрителей раздавалась в стороны. Наконец эта группа добралась до трибуны у памятника освободителям Москвы. Один за другим на помост взошли десятка полтора правительственных комиссаров.

Востросаблин, работая плечом и голосом, пробился через людскую массу на круглую площадку за парапетом Лобного места. Поглазеть с возвышения хотелось многим, и стиснутые внутри у парапета взбирались на ограждение, с удобством садились, свесив ноги, рискуя быть скинутыми. Но такая плата за временный комфорт никого не смущала. Несколько рабочих щелкали семечки, белозубо посмеиваясь и сплевывая лузгу на головы стоящих внизу. Смех, грубые шутки, брань, женские взвизги. Где-то запели Интернационал.

– Гляди, гляди, сам Ленин!

– Росточком-то не вышел, эх…

– А ты на рост не смотри, кулема. В ём сила! Наша, пролетарская!

Человек, кричавший с трибуны у Верхних Торговых рядов, был в пальто с барашковым воротником и в барашковой плоской шапке. Ветер приносил к Лобному месту отрывочные фразы. Оратор сильно картавил и, как кукла на нитках, резко взмахивал рукой.

– …Широкую борьбу с контрреволюцией по всем фронтам… Мы нанесли мощный удар… Гражданская война закончена… Реакция бесповоротно убита усилиями восставшего народа… Конечно, отдельные стычки… кое-где на улицах перестрелки… Наступила наиболее трудная полоса в жизни нашей революции… Только железная выдержка и трудовая дисциплина поможет революционному народу… Дождаться, когда международный пролетариат придет нам на помощь…

Иван пытался разглядеть остальных на трибуне. В очках, с козлиной бородкой, с горделиво вздетой головой, одетый по-военному Троцкий. Этого Востросаблин уже видел. С невыразительным мышастым лицом, кажется, Калинин. А вот и давешний знакомый, Яшка с Никитского бульвара, тот, что надул старуху-аристократку, покупая колье. Председатель советского Всероссийского ЦИКа Свердлов.

– …Грозный призрак голода… Наша работа по контролю за распределением продуктов и пролетарскому регулированию производства сильно отстала от работы непосредственной экспроприации… Иными словами, товарищи, грабить эксплуататоров мы научились хорошо, а работать пока не очень… Декрет о продовольственной диктатуре… Вести беспощадную террористическую войну против крестьянской буржуазии, удерживающей излишки хлеба… Объявить всех владельцев хлеба, не вывозящих его на ссыпные пункты, врагами народа и подвергать заключению в тюрьме не ниже десяти лет… Мобилизовать сознательных рабочих для помощи деревенской бедноте в борьбе против кулаков-богатеев… Кто будет идти против нас, тот явится врагом мирового пролетариата…

Вокруг трибуны бурно захлопали в ладоши. Делегация советского правительства чинно спустилась с помоста и отправилась на другую сторону площади, к Историческому музею. Там они взгромоздились на грузовик, и снова Ленин, казавшийся Ивану с такого расстояния крохотным паяцем, энергично взмахивал рукой, завораживая толпу.

Когда он закончил, в свинцовое небо взвилась ракета. Колонны демонстрантов вздрогнули и пришли в движение. Промаршировали красноармейцы со знаменами. С суровыми революционными песнями прошагали рабочие. От Арсенальной башни на площадь входили конные отряды. Коней с притороченными к седлам пулеметами вели под уздцы. Тройки тянули грохочущие по булыжнику тачанки с «максимами». Тягловые лошадки везли на подводах пушки с прочеканенной гербовой контрреволюцией – царскими орлами.

За ними с пением Интернационала и Марсельезы, с флагами и транспарантами хлынули в беспорядке прочие демонстранты. Советские чиновники невысокого ранга, курсанты школ красных командиров, рабочие под управлением партийных вожаков, женщины-работницы, бурно радующаяся празднику молодежь, смеющиеся подростки, играющие оркестры. На телегах ехали произведения революционной пропаганды: фигуры советской символики, чучела врагов трудящегося народа – помещиков, капиталистов и попов. С трибун еще раздавались речи, которые в общем веселье и торжестве мало кто слушал.

На приближающийся гул мотора поднимали к небу головы, жадно искали глазами. Самолет вынырнул из-за теремковых башенок музея и сразу попал в прицел сотен взвившихся рук с вытянутыми пальцами. Тяжело, медленно, как утруженный шмель, над площадью летела «этажерка» – деревянный корпус и крылья из парусины на каркасе. «Ура-а-а!» – встречали его торжествующими криками.

– Ура советскому летчику Виноградову!

– Ай, молодца! Орел!

– Вот чертушка! – восхищались авиатором. – Смотрите, встал! Бросает!

Из кабины самолета на площадь безумно красиво посыпался снег: закружилась метель из бумажных листочков. «Этажерка» шла так низко, что видна была широкая улыбка пилота, привставшего в кабине.

– Божечки мой, упадет! Прямо на головы!

– Да не упадет, дуреха! Летчик мастеровитый, знает, что делает.

Кто-то ловил листовки, кто-то шарахался от самолета, который, казалось, летит к земле.

– Вынужденная посадка! Р-разойдись!

– Не-е… это не посадка. Щас рухнет!

– Спасайся, кто может!!

Толпа испуганно подалась в стороны. Кто-то присел, кого-то смяли, поднялся крик с матерщиною. Но авиатор Виноградов, помахав рукой, выправил свою машину и улетел. В руки Ивану упала с неба листовка.

«Товарищи!

Крепко держите знамя пролетарского интернационализма и зорко оберегайте завоевания Октября. Защита Советской республики с оружием в руках – священный долг каждого рабочего и крестьянина. Все на борьбу с контрреволюцией! Смерть эксплуататорам! Террор буржуям! Грабь награбленное! Пролетарии всех стран, соединяйтесь! 1 Мая 1918 года».

* * *

От Охотного ряда до Сухаревки Иван прокатился в трамвае как человек – не на подножке, а на открытой площадке вагона. Внутрь самих вагонов, всегда переполненных, он еще ни разу за все свои поездки пробиться не сумел и тщетно взывающим оттуда кондукторам за билет не платил. Но и на площадке было интересно.

– О Господи, скорее бы уж немцы пришли да свергли этого советского царя Ленина.

– Житья от большевиков нету. Торговлю запрещают, магазины позакрывали. Хлеб только у мешочников и купишь. Да и тех как спекулянтов гоняют.

– За что боролись, на то и напоролись. Кто про голод кричал в позапрошлом феврале? А скоро муки вообще не станет. Всю Москву заградотрядами окружили.

– Так не мы кричали, а петроградские.

– Граждане, ну что за глупости! Свергать большевиков немцы не будут. Ленин их агент. Кайзер Вильгельм союзник большевиков и покровитель. Даром, что ли, ему столько русской земли отвалили?

– Правильно говорите, гражданин, немцы нас еще больше закабалят, а не освободят…

Знаменитая сухаревская толкучка со своей башней чернокнижника Брюса теперь кормила почти всю Москву. Были, конечно, и другие рынки, Смоленский, Хитровский и прочие. Но Сухаревка превосходила их обилием лавочников, коробейников, зазывал, дымных жаровен, трактиров, брадобреев, чистильщиков обуви, мошенников-игроков, карманников, воров иной специализации, беспризорников и, конечно, публики. Хитровке она уступала разве что числом краж с убийством среди бела дня.

Ивану Сухаревка полюбилась. Народу – яблоку негде упасть. Все галдят, толкутся, торгуются, перебивают друг дружке цену, спешат покупать и продавать. Здесь можно не только сытно наесться дешевыми картофельными оладьями, но и много чего узнать, услышать последние новости, вволю наговориться о гибнущей России с совершенно незнакомыми личностями, перемигнуться с разбитной молодайкой, а то и крепко пощупать ее. Но все же искал он на Сухаревке не этого. До болезненности в сердце хотелось увидеть кого-нибудь из фронтовых товарищей, полковых сослуживцев. Московские в полку были, и немало, но на войне Ивану не приходило в голову спрашивать адреса у шапочных знакомых, тем паче старших по званию. Сейчас он корил себя за эту оплошность.

Сухаревская площадь

– Пожалуйте-с.

Бакалейщик в подбитой мехом жилетке сгреб купюру-керенку и вручил покупателю кулек с прошлогодними лесными орехами.

– Что это? – Иван разглядывал цветистый рисунок на кульке, сделанном из плотной желтоватой бумаги под пергамент. Потянув за угол, он обнаружил на обратной стороне киноварную буквицу. – «Вы – соль земли, – прочитал. – Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна…» Евангелие?!

– Так точно-с, товарищ, – приятно и широко улыбнулся бакалейщик. – Из синодальной типографии много этого опиума выкинули. Ну а мы тут рассудили – не пропадать же добру. Обертка больно хороша. И мучку, и картошечку, и огурчики соленые, и всякое иное в ней отпускают.

– А… – Востросаблин не нашелся, что ответить.

Взгляд упал на бумагу, приклеенную к наружной стене лавошной будки. Разгрызая орехи, Иван ознакомился с написанным. «Всероссийский Священный собор Православной Церкви… 1 мая нового стиля политическое торжество с шествием по улицам… тяжелое оскорбление, нанесенное религиозному чувству православного народа… Собор предостерегает… Призывая верных сынов Церкви в упомянутый день наполнить храмы… Каковы бы ни были перемены в русском государственном строе, Россия народная была, есть и останется православной…»

– Это так, это ничего-с. – Бакалейщик, выбежав, поспешно сорвал бумагу, поскоблил ногтем остатки. – Кто-то расклеил по всем рядам, не успели отодрать.

– Не меньше недели провисела, – хмыкнул Иван, определив по виду бумаги.

– Не успели, – пожал плечами продавец. – Много их тут, не уследишь за всем.

Иван ссыпал орехи в карман, лист напрестольного Евангелия положил на прилавок и отправился дальше. У входа в трактир собралась плотная толпа. О чем-то громко спорили.

– …Ей-богу, вот те крест, – божилась баба, замотанная в платки, – сама видела, вот этими глазами! Никола Угодник с иконы руку протянул, а в руке-то меч огненный! Да ка-ак стал им красную тряпку сечь, от нее только лоскуты посыпались! Лик у Николы очистился, сияет, яко солнце!

– Вот баба вредная, насочиняла чего!

– Ну, может, и приврала маленько, а только я тоже видел, как Никола Чудотворец со своего лика завесу сымает по клочкам! Только что оттуда. Народ там собирается. От казанского попа молебен требуют заради чуда.

– Еще разобраться надо, что ты там видел. Ветром, небось, порвало. Ветер сегодни, вишь, какой злой.

– Ветром? На ленточки эдак ровно порезало? Мели емеля, твоя неделя!

– Чудо! Знамение Божье…

– Агитация поповская!.. Попы подстроили, не иначе!..

Востросаблин зашагал к Сретенке, свистнул извозчика. Чудо не чудо, а посмотреть любопытно. Еще того интересней, как кремлевская охрана и милиция станут отвечать на внезапную контрреволюцию.

После утренней демонстрации Красная площадь опустела. Но перед Никольской башней с двумя часовнями по бокам в самом деле толпился народ, разрезанный надвое трамвайными путями. Стояли с задранными головами, многие крестились.

– Николушка наш! Родненький! Не оставил нас, убогих, – радостно плакали женщины.

Затесавшиеся в толпе красноармейцы смеялись:

– Поповские фокусы. Знаем, видали. В иконе дырку провертят и масло по капле льют. А брешут, будто мироточит. И тут чего-нибудь накрутили.

По краю иконы снизу свисали на гвоздях длинные красные ленты. Сверху осталась каемка, и узкий остаток кумача сбоку медленно рвался вдоль напополам. Еще одна лента повисла. В прозвеневшем трамвае пассажиры прилипли к окнам. Несколько человек соскочили на ходу.

– Ветром рвет, а?

– Если ветром, почему ленты внизу не бултыхаются?

– Молебен! Молебен надо!

– Разгневался святитель Николай на богохулов, показал себя.

– Батюшков-то позвали, отчего не идут? Крестный ход нужон!

Опала последняя, боковая полоска. И вдруг то одна, то другая ленты стали отрываться от края. Плавно кружа, они спускались на площадь, прямо в подставленные руки.

Со стены меж зубцов на толпу смотрели латыши с винтовками в руках, готовые стрелять. Однако выстрелы загрохали не сверху, а от музея, недалеко от места, где стоял Востросаблин. Раздались испуганные и возмущенные крики.

Красноармеец палил в икону почти не целясь. Передергивал затвор, прикладывал к плечу и жал на крючок. Пули одна за другой язвами ложились на фигуру святого, добавлялись к прежним выбоинам. Лицо стрелка было молодое, крестьянское, на лбу набрякли от напряжения жилы. Ивана поразило его тупое выражение. На фронте таких лиц, животно-бессмысленных, он никогда у солдат не видел.

Какая-то гневная сила дернула его к стрелявшему. Вокруг солдата образовалось пустое пространство. Иван ударом снизу вышиб винтовку из его рук. Через мгновение, пока красноармеец приходил в себя от растерянности, второй удар в челюсть свалил стрелка с ног.

По камням площади и по торцу музея зацокали пули – заработали латыши со стены Кремля. Люди в сумятице, с воплем и визгом разбегались. Востросаблин отпрыгнул, перекувырнулся по мостовой и тоже побежал, но не к угловой Арсенальной, а в другую сторону, к рельсам, по которым дребезжал трамвай. Вагон закрыл его от латышей. Поравнявшись с задней площадкой, Иван оторвал от поручня какого-то гражданина и вскочил вместо него на подножку. Когда трамвай проезжал мимо красноармейца, стрелявшего по иконе, Востросаблин хищно оскалился в его сторону. Солдат проводил его мутным, изумленным взором.

Во встречном направлении на площадь по проезду катил грузовик, полный матросов. Из уходящего трамвая Иван видел, как машина остановилась перед Никольской башней, как защелкали затворами матросы и как сильнее заметались по мостовой свидетели происшествия с надвратной иконой Николая Чудотворца.

Сердце загнанно билось, но не от возбуждения скоротечной схватки, а от иного. Ему явственно представилось в ту минуту, когда пули били в икону, что солдат стреляет по человеку. Стоит перед ним старичок-священник в ризах, руку поднял – да не с мечом, как у Николы, – то ли перекреститься напоследок, то ли благословляет убийцу, а тот, ошалевший от собственной дури, не может остановиться – и палит, и палит. Жмет курок, дергает затвор, снова жмет и снова дергает – как механическая кукла. В тот миг Ивану стало не по себе. Как тогда, на скованной льдом реке…

С усилием он проторил себе путь на площадку вагона. Понемногу успокоился. Ехать было далеко, за Бутырскую заставу, к Петровскому парку. На соседнем с парком Ходынском поле Советская республика готовилась демонстрировать свою военно-техническую мощь. Парад был назначен на четыре часа. Иван как раз успевал к началу.

Глава третья. Отец Иоанн и гость из Кремля

– Христосоваться-то будем, Дарья Михална?

Жилец в распоясанной гимнастерке, с мокрым полотенцем на плече радостно ухмылялся.

– Отчего же нет, Иван Егорович. Христос для всех воскрес.

Она протянула руку. На раскрытой ладони лежало красное яйцо. Постоялец взял его, затем по-свойски облапил хозяйкину дочь и трижды всласть облобызал. Она уперлась в грудь ему кулаками.

– Экий вы горячий, Иван Егорович!

Бледные щеки Дарьи зарумянились. Она захлопотала, выставляя на стол пасхальную снедь.

– Так воистину же воскрес, Дарья Михална, – смеясь, развел он руками.

– Вы сегодня веселый. – Приготовив трапезу, женщина села на краешек стула. – Это Пасха веселит душу. Посмотрите, какая погода – солнце, небо, клены распускаются. Вы молоды, у вас вся жизнь впереди…

– Вы, Дарья Михална, говорите это так, будто сидите на поминках. Что ж вы сами празднику не радуетесь?

Востросаблин облупил яичко и отмахнул ножом половину очень скромного куличика.

– Я радуюсь. Только ничему мирскому не могу уже радоваться. Матушка к Лизе пошла, это моя старшая сестра. С ними разговляется. А я накормлю вас и пойду в Зачатьевский монастырь. Там сестры меня знают, мне с ними хорошо. Душа делается эдак покойна и светла.

Кулич едва не застрял у Ивана в горле. С усилием проглотив, он запил яблочным компотом.

– Вы что же, в монашки собираетесь?

– Да в миру-то мне нечего делать. А Бог даст, и постригусь… Петенька мой… – На глаза молодой вдовы навернулись слезы. Дарья тряхнула головой, сгоняя их. – Вы на каком фронте воевали, Иван Егорович?

– В степях Молдавии убогой… – пробормотал он, уносясь мыслями совсем в другую сторону.

– А мой Петенька в Галиции погиб. Осенью четырнадцатого…

Она рассказывала, а Востросаблин сквозь ее голос слышал пьяный хохот, жалобные вскрики, стоны и горький плач.

Колокольный набат взлетел над городом, как стая вспугнутых голубей, но носился в небе недолго. Монашка-звонарница сама взлетела с колокольни, только не ввысь, а наземь, сброшенная ударом кулака, и тело ее изгвоздили штыками. Стенала и горестно выла старая черница, у которой от сильного страха отнялись ноги. Монахинь сгоняли в церковь, тащили за волосы, подкалывали штыками, а эту, подкошенно севшую на утоптанный снег, так и бросили в монастырском дворе. С десяток молодых послушниц и монашенок отобрали для забавы. Построили в круг и плетками заставили бежать, как лошадей в манеже. Монастырки задыхались от бега, мороза, стыда и слез. Остановившуюся стегали плетью, упавшую оттаскивали – становилась добычей. Поодаль, на куче снега, беззвучно лежала игуменья. Ее взяли с одра болезни, распороли ножом облачение, со смехом щупали увядшую плоть. Красногвардейцам не понравился ее взгляд, и глаза игуменье вырезали. Напоследок выбросили ее в окно на двор, и она молча, без единого стона умирала. Из запертой церкви разливалось скорбное, погребальное пение монашек: «Свя-атый Бо-оже, Свя-атый Кре-епкий… поми-илуй нас…»