Багряные ризы

– Полные комплекты «Нивы» не желаете? Весь Чехов и Ключевский! Есть запрещенный Арцыбашев, скандальный писатель, рекомендую!

На скамейке лежали несколько ничем не примечательных книжек. Иван прочел названия и оглянулся. Человек из кремлевского авто примерял своей даме колье, которое продавала старуха. Он распахнул на женщине шубу и прилаживал украшение к ее полной шее.

Букинист был настроен не упустить шанс.

– Камасутра, английское издание – интересуетесь? – жарко дышал он в ухо Ивану. – С весьма пикантными картинками! Маркиз де Сад, «Злоключения добродетели», «Успехи порока», «Сто двадцать дней Содома»?!

– Порнография? – ошалело повернулся к нему Востросаблин.

– Помилуйте, как можно! Либертинизм не есть порнография! Это наука свободы и наслаждения…

Иван больше не слушал. Он следил, как старушка пересчитывает царские купюры, перешедшие к ней из рук мужчины.

– Но колье стоит больше… – растерянно прошелестела она.

– Довольно и этого. Вы где живете, мадам? Я бы сам к вам пришел, посмотреть еще что-нибудь. – Голос покупателя звучал отрывисто и властно. – Где-то здесь?

– Да, здесь недалеко…

Старушка осеклась, испуганно сжалась. Может быть, услышала, как Востросаблин мысленно кричал ей: «Молчи, старая! Молчи! Он не сам придет, а солдат с ордером отправит…»

– Так мы гуляем, Яша? – Женщина капризно потянула спутника дальше. В открытом вороте шубки сверкало на белой коже бриллиантовое колье. – Не видишь, она же тебя боится.

Иван наконец отвязался от букиниста и заспешил прочь с бульвара, где потерявшиеся в новой стране, изможденные люди с серыми лицами продавали домашний скарб, чиновничьи мундиры, кружева и вязанье, фарфоровые безделки, моченые яблоки и разную дрянь неопределенного назначения. Ему давно хотелось есть, и надо было разыскать ту знаменитую столовую, рекомендуемую для людей небогатых, но приличных, особенно бывшего офицерского звания. Ну а кто нынче богат?

Но площадь Никитских ворот его задержала. Он изумленно обошел ее по кругу. Топтал битое стекло окон и витрин, за полгода так и не убранное, оценивал интенсивность обстрелов и силу свинцового дождя, пролившегося тут осенью семнадцатого. Все-таки не веря глазам, озирал разрушения. Здание в центре площади было полуразвалено и выжжено. Огромный дом напротив являл взору скелетированные останки третьего этажа.

Однако жизнь брала свое. Желудок мощно урчал, когда Иван вошел наконец в столовую «Сытный трактиръ», загодя сняв с груди красный бант. Внутри было чадно от папиросного дыма и тесно от публики, которая не столько насыщалась, сколько проводила время в разговорах. Все столики оказались заняты, но здесь не стеснялись подсаживаться на свободные стулья. В глазах было серо от офицерских френчей, кителей без погон, галифе и гимнастерок, от шинелей, брошенных на спинки стульев и подоконники. Дамы почти отсутствовали. Меж столиками ловко лавировали с подносами официанты в военной форме со срезанными погонами. Наметанный взор угадывал в них бывших унтеров, фельдфебелей и прапорщиков. Все до одного с Георгиевскими крестами. Похоже, других сюда на работу не брали.

Востросаблин сделал заказ и поискал, куда примоститься. Взгляд упал на улыбчивого господина во френче, с гладко зализанными волосами, который жестом приглашал его за свой двухместный столик у окна. Официант принес и расставил две чашки кофе, тарелку с тремя пирожками и стакан воды.

– Здешний кофе не советую, – покачал головой визави Ивана. – Бурда как она есть. А пирожки, извольте видеть, с таком. На продовольственных складах Москвы пока что есть мука, но нет почти ничего другого. – Сам он доедал очень бледного цвета колбасу с чесноком.

– Мне рекомендовали это заведение как вполне приличное по ценам и качеству.

– По ценам – не ошиблись, а уж по качеству – простите. Я здесь не первый месяц столуюсь. Вынужден подыскивать хорошее общество, ибо служу в таком месте, где от рабоче-крестьянских рыл просто сводит скулы. Здесь я все же чувствую себя в своей тарелке, а там… Ну а вы-то, юноша, недавно в Москве?

– С ночи.

Иван попробовал кофе и молча согласился с собеседником – бурда. Пирожки же проглотил, не заметив.

– А с фронта?

– На фронте был до декабря.

Он сидел вполоборота и посматривал на посетителей столовой в надежде отыскать хоть какое знакомое лицо.

– До последнего, значит… М-да. Долг, отчизна… Всё это прекрасно. Но что теперь, после брестского позорища? Коммунисты обещали мир, а получили ползучее наступление немцев. Старой русской армии нет, красная же воевать не умеет. – Господин во френче пристально изучал Ивана. – М-да. Много нашего брата-офицера понаехало в Москву. Ищут угол для жилья, службу или хоть какую работу, кусок хлеба себе и семьям. А пуще того гоняются за слухами о тайных противобольшевистских организациях.

Иван навострил уши.

– А есть такие?

– Как не быть. Одни ждут прихода немцев, другие молятся на союзников. Большевики же первые кричат в своих газетах о заговорах. А дыма без огня… Про Чеку слыхали? О, это милое заведение в здании страхового общества на Лубянке, которое возглавляет этот сумасшедший поляк-каторжник Дзержинский. Ленин и его гнусная компания жуть как боятся потерять власть, и, поверьте мне, легко они ее не отдадут. Эти твари зальют страну кровью, когда хоть на волос почувствуют, что власть от них ускользает. Они, впрочем, чувствуют это с октября прошлого года. Господа товарищи из Совнаркома и Цека сидят в своих креслах как на гвоздях. И Дзержинский с Чекой роют носом землю. Без сомнения, со временем это будет нечто вроде советского опричного Ордена псов-рыцарей революции. Сейчас они еще не набрали силу, у них нет опыта и мало людей. Но есть злость, ненависть и наглость. Про расстрелы в Петровском парке не слышали? Еще услышите. На улицах, на пустырях каждое утро находят трупы. Кто убивает? Чека, бандиты, анархисты, матросы особого назначения? Мне довелось кое-что слышать о методах Чеки. Знаете, о чем молятся обыватели, которых арестовывают по ночам? Чтобы их довели до тюрьмы живыми, а не пристрелили по дороге. Чекистам лень возиться, они придумали законное основание для убийства: имярек пытался бежать и был застрелен, оказал сопротивление и был убит на месте. Ну а если уж вы попадете в лапы к левым эсерам, есть такой отряд матросов-эсеров при Чеке, вас безо всяких сразу пустят в расход. Даже если им просто понадобятся ваши сапоги…

Здание на Лубянке

За окном взревел мотором тяжелый грузовик. Его кузов был набит стоящими солдатами.

– Полюбуйтесь. Грабить едут, – кивнул на них господин во френче. – Какого-нибудь купчика, еще не сбежавшего из Совдепии. Или чей-нибудь магазин опять конфискуют… Однако разговор у нас что-то невеселый вышел. Затосковали, юноша?

– Вовсе нет. – Иван встряхнулся, допил махом воду из стакана. – Видал я все это.

– Хм. Вы пресыщены, как Онегин… В таком случае вам надо быть к четырем часам на Красной площади, у Лобного места.

– Зачем? Там будет публичный расстрел?

– Кое-что интереснее. Хотите услышать погромную агитацию против большевиков под самым носом у их кремлевской охраны? Некто протоиерей Восторгов, поп из собора Василия Блаженного, каждое воскресенье поносит с Лобного места советскую власть, а те только терпят! Этот фокус достоин внимания.

Священномученик Иоанн Восторгов

Господин во френче был явно доволен тем, что какой-то поп безнаказанно щелкает пальцем по лбу советскую власть. Но Иван не совсем поверил в эту историю. У него были веские основания не верить в такие поблажки попам от большевиков. Однако посмотреть на фокусника в рясе все же согласился. Он собрался уходить.

– Вы, я вижу, человек порядочный, – заторопился его визави. – Пойдете ко мне в напарники? Мне нужен сменщик на дежурство в гостинице… в «Национале». Жалованье, паек и жилье у вас будут. По правде говоря, это уже не вполне гостиница, а жилой дом для чинов советского правительства. Они недавно переехали из Петрограда и еще не успели нахватать себе особняки и квартиры. Заняли «Националь», «Метрополь» и пару-тройку бывших доходных домов в центре…

– Вы на каком фронте воевали? – перебил Востросаблин.

– На тамбовско-моршанском, – усмехнулся господин во френче. – В резервном пехотном полку.

– Ясно. Ну так вот. Холуем не был и никогда не буду.

Иван подхватил с пола вещмешок.

– Ваша, пардон, простецкая физиономия имеет дворянское происхождение? – поморщился в ответ собеседник. – Ах нет, пожалуй, скорее дворовое…

Востросаблин встал.

– Да, я из крестьян, из простых мужиков. Но у нас на севере никогда не было ни дворовых, ни крепостных. А холуйничать могут и с голубой кровью. Когда лижут руки тем, кого презирают.

Господин во френче тоже поднялся и, навалившись на стол, взял Ивана за грудки. Но сейчас же повалился обратно от сильного удара в лоб. Востросаблин поводил кулаком перед его осоловелым взором.

– Я в деревне так холмогорских быков успокаивал. – Он перешагнул через чьи-то ноги, вытянутые от соседнего столика. – Удачного навара от советской власти, сударь!

Мелкую стычку в общем гаме и дыму никто не заметил.

* * *

Круглая каменная арена, исстари называемая Лобным местом, лежала между древним пестроглавым собором Василия Блаженного и памятником спасителям Москвы от поляков. Князь Пожарский и гражданин Минин взирали от Верхних Торговых рядов на Кремль, и чудилась в их позах и жестах укоризна. Лавочник Кузьма рукой показывал воеводе на латышскую охрану у Спасской башни и свежее кладбище под стеной: «Смотри-ка, князь, опять в Кремле воровская дрянь завелась! Где ж люди русские, православные? Опять нам с тобой нет покоя…»

Вдоль Торговых рядов уныло сидели на козлах извозчики. Стену длинного ажурно-каменного здания перед ними подпоясал кумач с лихим заголовком революционной газетной передовицы: «Да здравствуют первые искры мирового пожара!». Извозчики недоуменно пялили глаза на здравицу. Оглядывались на Кремль, сплевывали и тихо переговаривались:

– Известно, кому здоровится на пожаре, кто руки греет на чужом добре.

К четырем часам Востросаблин не успел. Пока гулял по Тверской, пока пил дрянной чай и осматривался в кофейне Филиппова, а потом наблюдал, как пустой постамент из-под сверженного памятника генералу Скобелеву превращают в трибуну, заматывают в красные тряпки… Словом, опоздал. Но опоздал, как оказалось, только к молебну: когда подошел к Лобному месту, священник размашисто кропил толпу святой водой. Потом с крестом в руках он встал в проеме каменного парапета, спустившись на одну ступень, и зычно возгласил:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!

Внимать попу собралось порядочно народу. Иван почувствовал, что господин во френче не обманул – будет что-то интересное. Вокруг Лобного места вплотную друг к дружке теснились сотни три человек. Люд самый пестрый – мужики, рабочие, образованные и даже профессорского вида, простые бабы, интеллигентные дамы, студенты, подростки, солдаты и беспогонные офицеры.

Начало проповеди Иван прослушал – давно отвык от этого занятия. Но неожиданно его зацепило.

– …Теперь нам всем предстоит особо напряженная борьба за веру и Церковь. К тому зовет нас январское Патриаршее послание. Не о политической борьбе мы говорим: Бог с ней! Пусть люди устраивают свою политическую жизнь как им нравится, пусть учатся на своих горьких уроках и ошибках… Но в области веры и Церкви мы, пастыри, должны быть готовы на муки и страдания, должны гореть желанием исповедничества и мученичества, а вы, пасомые, должны составить около пастырей дружину, которая будет бороться за нашу веру…

Храм Василия Блаженного на Красной площади

Патриаршее послание! Хоть и было прохладно, Востросаблин ощутил, как горит лицо. Он поймал на себе чужие взгляды. То один, то другой косились на него из толпы. Внезапно оказалось, что вокруг него пусто на несколько шагов. Толпа изогнулась, перетекла в иную форму, чтобы отделить его от себя.

– …Вам объявляют безрелигиозную свободу, а вы, наоборот, всеми словами, делами, самой жизнью утверждайте веру и говорите прямо, что Божье проклятие и проклятие людское, от потомства, собирают себе на голову правители, которые обращают народ в собрание безрелигиозных скотов, а не разумно-нравственных существ…

Востросаблина сторонились, и он знал отчего. На груди его ярко краснел бант. Он нацепил его сейчас намеренно. Ведь надо было проверить, испытать, действительно ли так храбр этот блаженный поп и насколько простирается его смелость. Обыкновенно красный бант и красная звезда вблизи накрепко запирали самые безрассудные и откровенные уста.

– Советская власть с презрением объявляет вам, что религия есть пережиток и невежество или, по крайней мере, частное дело любого гражданина, а не всеобщее. А вы всеми законными и доступными средствами заявляйте обратное – что именно такое отношение к религии есть нелепость, безумие и невежество и что для человека быть человеком, а не скотом – вовсе не частное дело…

От Спасских ворот донесся хохот. Иван обернулся. Латышский охранник что-то говорил трем остальным, указывая на Лобное место, но слов было не разобрать. Наверное, глумились, что им еще делать.

– Вам объявляют, что нравственные и духовные ценности есть только надстройки на фундаменте экономики и выдумка буржуазии. А вы твердо стойте на том, что нравственное учение Евангелия вечно и заповеди Божьи одинаковы и обязательны и для буржуя, и для пролетария. Что грабить, убивать, пьянствовать, завидовать чужому имуществу – одинаковый для всех грех. Жить злобой и ненавистью, издеваться над беззащитными, оружие, данное для охраны порядка, обращать в средство насилия и грабежа, не знать ни чести, ни совести, ни жалости – все это грех равно для буржуя, пролетария и крестьянина!..

Жадно ловившую каждое слово толпу расшевелило внутреннее движение. Кто-то юркий пробирался сквозь нее, и слышался тонкий голос, то ли подростка, то ли женщины, монотонно что-то объяснявший. Вдруг прямо на Ивана из массы людей вывалился парнишка в драном зипуне, с нечесаными вихрами из-под шапки. К груди он прижимал листки бумаги, а увидев красный бант, вытаращился.

Востросаблин схватил его за плечо, пока мальчишка не ускользнул.

– Отпустите, дяинька! – жалобно заныл пацаненок, вырываясь. – Отпустите, что я вам сделал-то?

На них оглядывались. Кто-то шустро прятал под одежду полученную листовку.

– И мне дай! – потребовал Иван.

Мальчишка отслюнявил листок, что-то буркнул неприветливо и, отпущенный, вмиг исчез. Востросаблин не глядя сунул бумажку в карман шинели.

– Ваши храмы хотят сдавать в аренду, церковные Чаши, из которых мы причащаемся, и кресты, коими вас благословляют, хотят забрать, оклады с икон ободрать якобы на великую нужду государства, на жалованье красной гвардии, которая вместо внешних врагов идет воевать против каких-то внутренних якобы врагов. Ваших архиереев и священников арестовывают и расстреливают по всей стране, монастыри забирают, монахов изгоняют, в отобранных церковных типографиях печатают безбожные развращающие книги… Что же мы молчим? Или это и есть свобода Церкви, обещанная революцией?.. Идите в храмы, на улицы, на площади, в газетные редакции! Крестными ходами, петициями, протестами, самыми решительными обращениями к властям – всеми законными средствами, разрешенными христианской совестью, мы обязаны вести священную борьбу за веру и Церковь, за попираемые сокровища духа!.. И когда люди, не уважающие чужую веру во имя собственных теорий, увидят с нашей стороны стойкость и открытое порицание их дел, тогда они дрогнут. Всеобщее недовольство покажет им, что, действуя именем народа, они лгут и с народом на самом деле не имеют ничего общего. Они – враги народа, а не друзья, если топчут и оскорбляют народную веру. Мы должны говорить им словами апостолов, которым их иудейское правительство строго воспретило проповедь об Иисусе: «Судите, справедливо ли пред Богом слушать вас более, нежели Бога?»

– Во шпарит, контра поповская, как по писаному!

Позади Ивана дымил цыгаркой человек в кожаной куртке с портупеей и кожаной фуражке. Он кивнул Востросаблину:

– Ну, мы еще поглядим, кто враг народа. Прихлопнем контру!

Кожаный человек стрельнул окурком в сторону, сплюнул и пошел прочь.

– …Такова борьба христианина и его обязанность. Пускай каждый теперь услышит слово Господне, некогда сказанное святому и ревностному апостолу, всю жизнь боровшемуся с еврейским изуверством и гибельным языческим ослеплением: «Не бойся, Павел, говори и не умолкай!» Такая борьба приобщает нас к подвигу исповедничества, к которому и зовет нас Патриарх. Аминь.

Священник широко осенил паству крестом и спустился по ступеням. Один за другим к нему подходили, целовали крест и десницу. Иван отошел в сторону. В нем родилась странная, самому пока непонятная мысль дождаться батюшку и завести разговор. Теперь он понял, насколько нелепой была идея проверки красным бантом. Кожаный человек, несомненно, был из Чеки. Здесь, в Москве, их прозвали кожаными чертями. Конечно же они не пропускают мимо своих ушей ни одну проповедь этого чересчур неосторожного священника. В толпе наверняка есть и пара-тройка осведомителей, ничем не выделяющихся из паствы. Быть не может, чтобы поп этого не знал!

– Чего он, мать, про евреев-то сказал? – громко вопросил у бабульки шаркающий калошами старик, приложивши ладонь к уху. – Ась?

– Изуверы, говорит, жиды-то! – возвестила бабка. – Сам Христос так учил!

Толпа рассасывалась медленно. Надвигался вечер. Ивана беспокоила неуютная мысль, что пристанища в огромной Москве у него по-прежнему нет. Настоятеля собора ведь можно найти в любой другой день, да хоть и в следующее воскресенье. Но что-то не давало ему уйти просто так. Он переминался с ноги на ногу, пока священник не отпустил последнего богомольца и не направился к храму с большой чашей для освящения воды. Служка нес за ним стол-подставку и прочие принадлежности молебна.

Иван двинулся следом. В храм не пошел. Встал под сенью паперти у входа в маленькую придельную церковку, в которой скрылся настоятель. Вспомнил о листовке и стал читать. «Христиане! 1-го мая по новому стилю нас зовут на гражданский праздник. Будут украшения, музыка для нашего прельщения. Отчего бы и не попраздновать, может быть, кто-то скажет?! Нет, православные, мы не можем идти на торжество, так как этот день Великая среда. Вспомните, что это дни Страстной недели, когда мы переживаем страдания нашего Спасителя и Господа, – дни скорби, усиленных молитв и поста. Неужели христианин позволит себе в эти дни пировать и веселиться?!»

Иван отложил листок в карман и достал из мешка коробку папирос. На фронте он пробовал курить, но так и не привык. Закуривал иногда, за компанию или когда что-то находило на него. Вдруг потянуло и сейчас. Вдохнув дым, он закашлялся. Отдышался, сделал новую затяжку. Вынул воззвание.

«Участие христиан в гулянье в эти Великие дни будет изменой Христу, нашей вере, Церкви, нашим русским отеческим преданиям… Неужели мало нам еще ужасов и мы хотим сознательно идти против Христа, окончательно уничтожить устои нашего измученного, опозоренного и разделенного Отечества?.. Веру оставили, восстали на Церковь и Отечество и гибнем в мучениях за эти тяжкие грехи! Что теперь стало с нашей когда-то Святой Русью?!»

Он увидел, как дрожит в руках бумага. Не от ветра, а потому, что нервно, от возбуждения, дрожат сами руки. Отвлекшись, увидел старую бабу, входящую в храм. Она не смотрела на него, но недовольно ворчала:

– …Ишь, бесам кадит, беспутный.

«Русский православный человек! Если ты не хочешь быть рабом других народов, для которых Россия лакомый кусок, а мы все – рабочая сила, на нас они будут пахать землю и возить навоз, – опомнись, пойми, что ты русский и никакие другие народы не дадут тебе защиты и спасения, все они преследуют только свои цели. Только ты сам можешь спасти себя от мучений и Отечество от позора. Спасти не насилием, разорением и кровью своих отцов, братьев и сестер в междоусобной войне. А верою в Христа, которая еще есть в тебе. Нас разделили на партии, чтобы во вражде и разделении мы сами себя опозорили и уничтожили. Дошли мы до великих ужасов…»

Чуть не пропустил попа. Тот уже вышел, одетый в пальто и шапку.

– Батюшка! – Востросаблин бросил окурок и смял листок в кармане. – Подождите, отец… э-э…

– Отец Иоанн, – подсказал священник, оборотясь. – Что вы хотели?

Вблизи он оказался старше, чем думал Иван. Хорошо за пятьдесят. Широкое русское лицо, подстриженная в круг борода, умный, сосредоточенный взгляд за стеклами очков, темные волосы до плеч.

– Да в общем-то… поговорить.

– Хорошо, идемте в храм, – сразу согласился священник, будто и не собирался никуда уходить.

Под шапкой у него оказалась залысина во всю маковку. Иван сдернул свою фуражку. Через крохотный притвор они вошли в тесный придел, где почти половину пространства занимала богатая сень над ракой юродивого Василия. У массивного подсвечника прибиралась та самая баба-ворчунья.

– Слушаю вас, молодой человек.

Бант как будто вовсе не смущал его.

– Не здесь… – замялся Востросаблин.

– В таком случае прошу следовать за мной. Только осторожно, смотрите под ноги.

По темным переходам под низкими сводами, галереям между отдельными церковками этого храмового городка, затем по узкой изгибистой лестнице они вышли под центральный шатер с редкими окошками. Отец Иоанн зажег несколько свечей, воткнутых в подсвечник.

Иван пристроил свой мешок на узкой лавке. Пока он соображал, как ловчее завести разговор, священник начал с вопроса в лоб:

– Верующий ли вы? Исповедуете ли Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия?

– Я… я русский человек. – Востросаблин вспомнил листовку. – Православие мне не чуждо… – Он собрался с мыслями. – Вот что, батюшка. Слушал я вашу речь. Очень зажигательно. И знаете что? Может быть, вы тут, в Москве, не слышали, что во всей России за такие проповеди убивают. Сразу и без пощады. Даже без исповеди. – Он догадывался, что это существенное уточнение. – Знаю, о чем говорю, не сомневайтесь. Так что вы уж не нарывайтесь прямо так, под самым носом у товарища Троцкого и Ленина. Не дразните лихо. Зачем вам понапрасну помирать?

– Понимаете, молодой человек, мы тут, в Москве… Простите, как ваше имя? – Востросаблин назвался. – А сколько вам лет?

– Двадцать. А при чем тут сколько мне? Если не верите, я покажу удостоверение. Я служил у красных и знаю их дела…

Отец Иоанн покачал головой:

– В ваших словах я не сомневаюсь. Не далее как пару недель назад Святейший Патриарх отслужил заупокойную литургию по всем архиереям, священникам и мирянам, принявшим от безбожников мученическую кончину, называя их поименно. Их уже много, а будет еще больше.

– Так вы что же… – растерялся Иван.

Он чувствовал: этот поп сейчас задает ему непростую задачу, об которую ум вывихнется.

– Мой долг пастыря говорить, а не молчать, и говорить так, а не иначе.

Иван недоверчиво хмыкнул. Как еще убеждать попа? Да и не нужно, коли у того голова такая дурная, что сама под топор лезет.

– А ведь и вам приходилось безобразить? – пристально всматривался в него батюшка. – Там, у большевиков?

– Я солдат, привык исполнять приказы, – нехотя ответил Востросаблин. – Командир у нас был Колчин. Не слыхали? В Елабуге зимой после белогвар… после восстания в городе зверствовал.

– В Елабуге? Это под Казанью? Погодите-ка, – взволновался отец Иоанн. – Это ведь там убили местного священника и трех его сыновей-отроков?

– Как… – смутился Востросаблин. – Тут, в Москве, знают об этом?..

Он опустил голову. Его охватил на мгновение внезапный испуг.

– Да-да, отец Павел… как же его фамилия?.. Патриарх поминал его на той заупокойной литургии…

– Колчин – зверь лютый, хитрый и умный, – горячо и убежденно заявил Иван, не подымая глаз. – Такого на кривой козе не объедешь, наскоком не возьмешь. Если все большевистские вожаки такие, то…

– Что – то?

– Не знаю…

– Как вы попали к красным? – заинтересовался батюшка.

– По пьяни. Не успел проспаться – повязали, поверстали, дали подписать какую-то бумажку.

– Сбежали от них в Москву?

– Нет, сначала домой. Отца с матерью повидал. Я же в шестнадцатом году на фронт ушел, вольнопером… Вольноопределяющимся. Гимназию окончил, ну и…

– А под Казань-то вас как занесло?

Востросаблин нахмурился.

– Проверяете, батюшка? – Он пошарил на груди под шинелью, протянул священнику бумагу. – Читайте.

– «Предъявитель сего действительно есть студент Казанского университета Иван Егорович Востросаблин… Дано восемнадцатого января…»