Шаурмен Битва за вкус. часть 1.

Глава 12 Цифровая чума

РАЗНЫЕ ТОЧКИ РАЙОНА. НЕДЕЛЯ ЗА НЕДЕЛЕЙ.

Чума пришла не с воем сирен и не с лязгом кулаков по металлическим ставням. Она просочилась в район тихо, как холодный сквозняк в щель под дверью. Её переносчиками были не крысы, а пиксели. Её симптомы проявлялись не лихорадкой на лицах, а падением рейтингов на экранах смартфонов. Это была эпидемия, распространявшаяся по воздуху, насыщенному Wi-Fi, и убивавшая не людей, а доверие.

СТОЛОВАЯ «ПИТАНИЕ №3».

Внутри всё было как всегда: гудел вентилятор над плитой, на стойке дымился свежий борщ в алюминиевой кастрюле. Но за столиками — тишина. Не та, благоговейная, перед обедом, а тяжёлая, мёртвая. Мария Ивановна сидела за кассой, её доброе лицо было серым от непонятной тревоги. К ней подошёл сын, приехавший из другого района, умный, современный, с гладким смартфоном в руке.

СЫН (Сергей):

Мама, дай посмотреть… Вот, смотри. «Карты».

Он открыл приложение. Там, где ещё месяц назад красовалась гордая 4.7, теперь зияла унизительная 3.8.

МАРИЯ ИВАНОВНА:

(Непонимающе щурится)

И что это? Цифры какие-то.

СЕРГЕЙ:

(Листает, лицо хмуреет)

Это рейтинг, мам. Люди ставят оценки. И пишут… вот.

Он открыл отзывы. Её глаза, привыкшие читать плохое зрение, с трудом различали строчки:

«ОТРАВИЛСЯ НА ВСЮ СЕМЬЮ!!! Ребёнок в реанимации! Никому не советую эту помойку!»

«Тараканы по стенам ползают, как у себя дома. Фото прилагаю (на фото — нечёткий силуэт насекомого на фоне размытой плитки, явно стоковое изображение из интернета)».

«Хамка-кассирша чуть не ударила меня ложкой! Мракобесие, а не заведение!»

МАРИЯ ИВАНОВНА:

(Голос становится тонким, дрожащим, она водит пальцем по экрану, как по стеклу гроба)

Это… это про нас? Сережа, я… я никого не била ложкой. У нас санстанция каждый месяц… и тараканов… мы «Дихлофосом»… и ребёнок…

Её голос оборвался. Из глаз, привычных к пару от котлов, потекли настоящие слёзы. Тихие, горькие, от полного бессилия. Она проработала здесь тридцать лет. Пережила дефолты, кризисы, бандитов 90-х, которые брали «дань», но хотя бы ели её борщ. Никто никогда не жаловался на отравление. А теперь эти… слова. Виртуальные, но ранящие глубже любого ножа. Она видела, как сегодня мимо прошла её постоянная клиентка, библиотекарша тётя Катя, и не зашла, а лишь бросила быстрый, странный взгляд — взгляд сожаления и брезгливости. Поток клиентов иссяк, как вода из старой, проржавевшей насквозь трубы — тихо, необратимо.

ПИРОЖКОВАЯ «У ДЯДИ ГРИШИ».

Ларёк у метро, пахнущий с детства жареным луком и дрожжами. Дядя Гриша — грузный, бородатый, с золотыми коронками и золотым сердцем. Он делал пирожки так, как учила бабка в деревне: тесто кислое, начинка щедрая, края лепятся вилочкой. Его пирожки были гарантией.

И вот гарантия дала сбой. Не в тесте. В эфире. Та же картина: шквал яростных отзывов. «Волос в мясе! (фото, где на разломанном пирожке нечто тёмное и тонкое, больше похожее на нитку)». «Жуётся, как резина! Дядя, вам бы на пенсию!». «Обсчитали, хамы!».

Дядя Гриша сначала рвал и метал. Потом замолчал. Он не понимал, как бороться с призраками. Он мог бы поймать за руку воришку, мог бы наорать на хамоватого подростка. Но как ответить на «Аноним, 24 октября»? Через две недели на роллетах появилась табличка, написанная от руки на картонке: «ЗАКРЫТО НА РЕМОНТ». Люди читали её и пожимали плечами. «Ремонт» был бессрочным. Огонь в печке погас, и, казалось, уже навсегда.

«КАПЛЯ».

Ольга почти оправилась после погрома. Новое стекло сияло, пахло свежей краской и, конечно, кофе. Она завела страничку, по совету Лизы, студентки. «Надо же идти в ногу со временем, Оль!» — говорила та. И вот, за чашкой вечернего капучино, Ольга решила проверить, что пишут.

Она открыла приложение. Улыбка медленно сползла с её лица, как подтаявший крем. Рейтинг 4.9, который они с Лизой так лелеяли, упал до 4.3, а затем, при обновлении, до 3.9. Она открыла отзывы. Сердце замерло, потом ушло в пятки и стало биться где-то в районе щиколоток, тяжёлыми, глухими ударами.

«Кофе — полная дрянь. Жидкая бурда, как в автомате на вокзале. Деньги на ветер».

«Владелица — хамка натуральная. Попросила поменять молоко на безлактозное, на меня чуть не набросилась! Больше ноги моей здесь не будет!»

«Место жуткое. Сыростью и мышами пахнет. Пора бы СЭС проверить».

ОЛЬГА:

(Шёпотом, сама себе, пальцы ледяные и не слушаются, скользя по стеклу)

Нет… нет, это неправда. Я… я безлактозное всем предлагаю… И мышей… у нас кот Васька, он…

Она подняла глаза и увидела своё отражение в тёмном окне. Там была не уверенная в себе женщина, отстроившая бизнес заново, а испуганная девочка, которую снова, уже по-другому, избивают. Только теперь синяки были не на руках, а на душе. Это было в тысячу раз больнее, чем разбитая дверь. Разбитую дверь можно починить. А как починить дробящуюся репутацию? Как объяснить миру, что все эти слова — ложь? Это было не просто вредительство. Это было убийство. Убийство её мечты, её маленького, честного мира, тихим, цифровым ядом.

Её руки задрожали так, что телефон выскользнул из пальцев и упал на стойку с глухим стуком. Звук эхом отозвался в пустом, вдруг ставшем чужим и враждебным, пространстве кофейни. Она обхватила себя руками, пытаясь сдержать рыдания, но из груди вырвался лишь тихий, бессильный стон. В окне уже зажигались огни фонарей, но свет они не несли — лишь подчёркивали сгущающуюся вокруг неё тьму несправедливости.

И пока она стояла, пытаясь осознать масштаб катастрофы, в соседнем переулке, прислонившись к стене, Шаурмен наблюдал. Он видел, как гаснет свет в пирожковой дяди Гриши. Слышал от дяди Миши-таксиста про беду Марии Ивановны. А теперь он видел, как в окне «Капли» неподвижно замерла знакомая фигура с опущенной головой. Он ничего не слышал, но всё понимал. Чума добралась и сюда. До самого сердца.

Он медленно разжал кулаки. Битва с ветряными мельницами лжи только начиналась. И у него не было другого оружия, кроме щита из лаваша и меча-тесака. Но он знал, что должен найти способ сражаться и на этом, новом, невидимом поле.

ПАЛАТКА «Душевный лаваш» ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

День был прожит. Гриль остыл, угли в золе превратились в тёплый, серый пепел. Последний клиент — запоздалый курьер — ушёл, шурша пакетом с едой. Шаурмен выполнил свой ритуал до конца: вымыл посуду, протёр столешницу, разобрал и почистил мясорубку. Всё было на своих местах. Всё, кроме порядка в жизни.

В тишине, нарушаемой лишь далёким гулом города и капаньем воды из крана, он достал свой телефон. Самый простой смартфон, с затертыми кнопками и крошечным экраном, способным показывать только простейшую карту с отзывами, которую ему как-то настроил один благодарный айтишник, вечно заказывавший шаурму без лука.

Он открыл приложение. На треснутом экране загорелись буквы и цифры. Его собственная точка — «Душевшый лаваш» — светилась одиноким, упрямо-зелёным огоньком рейтинга 4.8. Его люди, его клиенты — таксисты, студенты, рабочие — держались. Они не писали отзывов, они просто приходили. Их лояльность была молчаливой и прочной, как бетонная плита. Она была его крепостью.

Но когда он отодвигал мысленный взгляд чуть дальше, на карту района, то видел море красного. Алых, ядовитых значков низких рейтингов, как сыпь на теле знакомых улиц. Там была столовая Марии Ивановны — теперь постоянный красный крест. Рядом — пирожковая дяди Гриши — тёмно-красное пятно, уже неживое. И чуть в стороне, словно раскалённая точка, медленно тлеющая и меняющая цвет с жёлтого на оранжевый, а теперь и на тревожный красноватый — «Капля».

Он щёлкнул кнопкой. Вызвал короткие, уродливые тексты. «Хамка». «Мыши». «Жидкая бурда». Каждое слово было крошечным гвоздём, вбиваемым в гроб чужого труда. Он не просто читал их. Он видел за ними. Видел опустевший зал столовой с одинокой Марией Ивановной, плачущей у кассы. Видел наглухо запертые роллеты пирожковой и старика Гришу, сгорбившегося на скамейке у подъезда с пустым взглядом. И видел Ольгу. Не ту, что смеялась, разливая кофе, а ту, что сегодня стояла у стойки, обхватив себя руками, с лицом, на котором застыло выражение человека, внезапно потерявшего почву под ногами. Её тихую, леденящую грусть.

И тут его накрыло. Волной, холоднее воды из Невы. Беспомощность. Самую горькую и едкую из всех, что он знал.

Раньше враг был плотным. Его можно было потрогать. Ударить. Драться с ним на равных, тесак против кулака, вертел против монтировки. Даже Колбасный Король, со всей его маниакальной идеей, был из плоти и металла. Его штаб можно было разгромить, его самого — повалить на пол, увидеть в его глазах страх.

Теперь же враг был… ничем. Призраком в проводах. Тенью, множившейся в тысячах одинаковых, лживых строчек, написанных, возможно, одним и тем же человеком с десятка фейковых аккаунтов. Враг был бестелесным. Его нельзя было выследить до тёмного переулка. Нельзя было подкараулить у его логова. Нельзя было схватить за шиворот, посмотреть в глаза и понять, что он тоже чувствует боль. Нельзя было запустить в него «Острым sauce of Fury», чтобы тот задохнулся в облаке перца и правды.

Он сжал в руке свой телефон. Пластик затрещал. Его тесак, заточенный до бритвенной остроты, лежал на полке — бесполезный кусок стали. Его вертел-джедай — просто палка. Его ловкость и сила, выкованные годами у раскалённого гриля, были бессмысленны. Эта война велась на языке, которого он не понимал. Языке алгоритмов, рейтингов, фейковых отзывов и чёрного пиара. Он был неграмотен в этой новой, цифровой грамоте. Он, мастер своего физического, пахнущего и дымящегося мира, оказался слепым и немым в мире виртуальном.

Он опустил телефон и упёрся ладонями в край столешницы. Суставы побелели. В его глазах, обычно спокойных или горящих сосредоточенным огнём работы, появилось то, чего не было даже в самом пекле битвы в цеху, даже в момент, когда он думал, что потерял всё. Отчаяние.

Не ярость, которую можно выплеснуть в ударе. Не горечь, которую можно заглушить работой. Именно отчаяние. Полное, всепоглощающее чувство, что ты стоишь перед стеной, которую не можешь пробить, потому что не понимаешь, из чего она сделана. Он защищал физический мир — стены, двери, людей. А мир, его хрупкая экосистема честного труда и маленьких радостей, ушла в экран. И там, в этом мерцающем, плоском царстве, он был абсолютно, окончательно безоружен.

Он поднял голову и посмотрел сквозь открытый бокс фургона во двор. Там, в окне второго этажа, горел свет — кто-то не спал. На лавочке валялась пустая банка из-под пива. Мир вокруг был таким осязаемым, реальным. Но его болезнь была незримой.

Он тихо, беззвучно выдохнул. Его плечи, обычно такие прямые и квадратные, слегка ссутулились под невидимой тяжестью. Он отодвинул телефон, как отодвигают что-то ядовитое, и потянулся к ближайшей банке с тмином. Механическим движением снял крышку, вдохнул знакомый, тёплый, землистый запах. Реальность. Но она уже не приносила утешения. Она лишь подчёркивала его бессилие перед тем, что реальностью больше не было.

Он стоял так долго, в тишине своей палатки, между запахом специй и холодным призраком экрана, глядя в тусклую тьму двора, где его физическая мощь ничего не значила. Битва шла где-то в другом месте. И он даже не знал, как туда попасть.

Утро выдалось серым, но не холодным. Артём уже заканчивал с утренними заготовками, когда в ларек заглянула Ольга. Она была без кофе — это сразу бросилось в глаза. И лицо у неё было такое, будто она проглотила лимон и забыла запить.

— Привет, — сказал Артём, вытирая руки. — Что-то случилось?

Ольга села на табурет, который он для неё держал за прилавком, и выдохнула:

— Рейтинг.

— А, — Артём кивнул, возвращаясь к грилю. — Опять?

— Опять. За вчера ещё один негативный отзыв. Пишут, что кофе горький, а я грубая!

— Ты не грубая, — соказал Артём.

— А ещё упала оценка в приложении. Если так пойдёт дальше, никто не придёт. Я не понимаю, что происходит. Вроде всё делаю как раньше, зерно то же, молоко то же.

— Может,все же сезон, — предположил Артём, как в прошлый раз.

— Артём, это не сезон! — Ольга повысила голос, но тут же спохватилась, оглянулась на пустой зал. — Извини. Просто меня это бесит. Ты вот вообще не переживаешь, что у тебя рейтинг упал?

— У меня нет рейтинга, — пожал плечами Артём. — Ко мне приходят те, кто любит шаверму. Остальные могут писать что угодно.

— Легко тебе говорить, — вздохнула Ольга. — У тебя постоянные клиенты, которые знают тебя годами. А я только открылась. Для меня рейтинг — это всё.

Артём отложил нож, повернулся к ней.

— Оль, послушай. Ты делаешь хороший кофе. Твои макаруны — лучшие в районе. Я в этом уверен. Если люди пишут ерунду — значит, кто-то за этим стоит. Светлана говорила, у неё тоже отзывы сыплются. Это не ты, это они.

— Они — это Владислав Карлович Кобальт? — тихо спросила Ольга.

— Скорее всего. Пару дней назад я был в столовой Марии Ивановны и видел худого парня, тот фотографировал еду, а за тем я начал писать гневные отзывы, когда я вышел за ним на улицу, то слышал его телефонный разговор. Негативные отзывы явно заказаны, атака на точки честных предпринимателей в низкий сезон, возможно нас пытаются подмять и захватить наши точки. Через негативные отзывы в момент когда гостей и так мало. К сожалению мы не можем на это влиять. Можем только продолжать работать. И верить в себя.

— Почему ты раньше не рассказывал о этом парне? Ты же слышал на собрании союза предпринимателей о проблеме! И промолчал?! Посему ?? - спросила Ольга.

— Я раньше и не видел этого парня. Мы с тобой увиделись только сегодня, сложив 2 и 2 я собрал картину во едино. Но самый главный вопрос в том, кто за этим стоит, мы можем поймать исполнителя, но это ни чего не поменяет. Нам нужно вычислить заказчика и понять как с ним бороться. Мне нужно время и помощь чтобы разработать план и чтобы рейтинг перестал падать. А пока продолжаем работать!

— А если у тетя не получится? — голос у неё дрогнул.

— Получится, — твёрдо сказал Артём. — У тебя получится.

Ольга посмотрела на него, и в её глазах что-то дрогнуло. Она хотела сказать что-то ещё, но Артём опередил:

— Слушай, у меня сегодня дело. У Дяди Миши дочка в больнице я хочу её навестить. Лена, ты помнишь, я рассказывал? Она уже месяц лежит, тяжёлая история. Хочешь, поехать со мной? Дядя Миша на такси подвезёт, он сейчас как раз свободен. Я шаурму сделаю, сок возьму, фрукты. А ты отвлечёшься. От своих рейтингов.

Ольга удивилась, потом медленно кивнула.

— А что взять? Цветы? Конфеты?

— Лена маленькая, десять лет. Цветы, наверное, не надо. Но если что-то вкусное... Она сладкое любит.

— Я сделаю молочный коктейль, — оживилась Ольга. — И чизкейк возьму, шоколадный. И макаруны. У меня как раз свежие.

— Договорились. Через час встречаемся у парадной Дяди Миши?

— Давай.

Ольга ушла, и Артём принялся за дело. Нарезал свежих овощей, отобрал лучший кусок курицы, завернул шаурму с особой тщательностью — двойная порция мяса, минимум соуса, как любила Лена, когда они с дядей Мишей заезжали к нему после школы. Потом сбегал в магазин за соком и фруктами — яблоки, бананы, виноград.

Через час они стояли у подъезда дяди Миши. Тот уже прогревал свой старенький «Шевроле», серебристый, с потёртым сиденьем водителя и иконкой на зеркале заднего вида.

— Молодцы, — сказал дядя Миша, увидев их с пакетами. — Лена обрадуется. Садитесь, поехали.

В машине пахло бензином и чем-то домашним. Ольга села сзади, Артём — рядом с водителем. Дядя Миша включил поворотник и вырулил на набережную.

— Как она? — спросил Артём.

— По-разному, — дядя Миша сжал руль. — Врачи говорят: курс лечения только начинается, но надежда... надежда есть. Небольшая, но есть.

— Будем надеяться, — сказал Артём.

Ольга смотрела в окно на серую Неву, и ей вдруг стало стыдно за утреннюю панику. Рейтинг. Кофе. Что всё это значило по сравнению с тем, что переживает этот человек и его дочь?

— Дядя Миша, — спросила она тихо, — а Лена... она знает?

— Знает, — голос его дрогнул. — Она у меня умная. Спрашивает иногда: «Папа, я выздоровею?» А я говорю: «Конечно, дочка. Ты у меня сильная». А сам... — он не договорил.

Артём положил руку ему на плечо. Молча.

Елизаветинская больница встретила их запахом хлорки и казённой тишиной. На проходной сидела полная медсестра в накрахмаленном халате, с лицом человека, который за день устал говорить «нет».

— Вы к кому? — спросила она, подозрительно оглядывая пакеты с едой.

— К Лене Виноградовой, — сказал дядя Миша. — Десятая палата, третье отделение. Это мои друзья, они с разрешения, я предупреждал.

— Разрешения нет, — отрезала медсестра. — Посещение только по списку. В списке — только вы. А эти кто?

— Это Артём, он как брат, — дядя Миша начал горячиться. — И Ольга, она его невеста, они вместе приехали, принесли гостинцы. Девочка ждёт!

Ольга покраснела, но промолчала. Артём тоже предпочёл не уточнять.

— Правила есть правила, — медсестра скрестила руки на груди. — Без главврача не пущу.

— Да где ж я сейчас главврача найду? — дядя Миша почти кричал.

И тут из-за угла, из коридора, ведущего в детское отделение, выбежала девочка. Маленькая, лет семи, со светлыми волосами, собранными в два хвостика, в ситцевом сарафанчике в цветочек. Она подскочила к медсестре и дёрнула её за халат.

— Тётя Нина! — звонко сказала девочка. — А можно они пройдут? Ну пожалуйста! Они к Лене, она же ждёт. Я знаю, она ждёт. Она мне сама говорила!

Медсестра — тётя Нина — посмотрела на девочку, потом на посетителей, потом снова на девочку.

— Алиса, тебе положено в палате лежать, — строго сказала она, но в голосе уже не было прежней твёрдости.

— Я уже лежала, — Алиса надула губы. — Тётя Нина, ну пустите их, пожалуйста! Лена будет плакать, если они не придут.

Медсестра вздохнула, повздыхала, потом достала журнал и выписала три пропуска.

— Идите, — буркнула она. — Но чтобы через час были на выходе. И никакой еды без разрешения лечащего врача!

— Спасибо! — хором сказали все трое.

Алиса подмигнула им и убежала обратно в коридор, хвостики мелькнули за поворотом.

Палата оказалась светлой, с большими окнами, выходящими на парк. У окна стояла кровать, на которой лежала девочка с бледным лицом и большими карими глазами. Волосы её были тонкими, выгоревшими, подушка казалась слишком белой на фоне её кожи.

— Папа! — Лена увидела отца и заулыбалась, попыталась приподняться. — Артём! Вы пришли!

Дядя Миша подскочил к ней, обнял, поцеловал в лоб. Артём подошёл следом, протянул пакет.

— Привет, Ленка. Я тебе шаверму принёс, как ты любишь. И сок, и фрукты.

— Шаверму! — Лена захлопала в ладоши, и на мгновение бледность исчезла с её лица, уступив место обычной детской радости. — Спасибо дядя Артём!

— А это Ольга, — дядя Миша отступил, пропуская вперёд смущённую девушку. — Она открыла кофейню. Принесла тебе угощения.

Ольга протянула коробку с чизкейком и пакетик макарун.

— Это тебе, Лена. И коктейль молочный, но он в термосе, чтобы не растаял.

Лена взяла коробку, понюхала, глаза её заблестели.

— Ой, какие красивые! Спасибо!

Ольга покраснела и не нашлась, что ответить. Но тут в палату ворвалась Алиса.

— А вы! — она схватила Ольгу за руку. — А вы умеете играть? В дочки-матери? В магазин? В больницу?

— Я... — Ольга растерялась. — Я не очень. Я не умею, наверное.

— Не умеете? — Алиса удивилась так, будто Ольга сказала, что не умеет дышать. — Тогда пора учиться! Будущим мамам обязательно нужно уметь играть.

— Каким будущим мамам? — опешила Ольга.

— Ну, вам! — Алиса уже тащила её к выходу. — Пойдёмте, я научу. У нас в игровой есть куклы и посудка. Пойдёмте!

Ольга оглянулась на Артёма, но тот только пожал плечами, скрывая улыбку. Алиса утянула её в коридор, и они скрылись.

Дядя Миша сел на стул рядом с кроватью, взял Лену за руку.

— Ну что, дочка, как ты?

— Хорошо, пап. Только уколы делают. Но я не плачу, честно!

— Молодец. — Он погладил её по голове. — Врачи говорят как на поправку пойдешь, сразу домой поедем.

— Правда? — Лена посмотрела на отца с надеждой.

— Правда. — Он не отвел глаз, хотя Артём видел, чего ему это стоило.

Они поговорили о школе, о друзьях, о том, что Лена просила привезти её любимую книжку про кота-сыщика. Артём стоял у окна, смотрел, как дядя Миша смешит дочку, рассказывая смешные истории про пассажиров, и чувствовал, как в груди разливается тяжесть. Он знал, что дядя Миша не договаривает. Значит, дела правда плохи.

В палату влетела Алиса — одна.

— Дяденька! — обратилась она к дяде Мише. — А вы кем работаете?

— Я таксист, — ответил тот, улыбнувшись. — Людей вожу.

— А через окошко всё видите?

— Всё, — кивнул дядя Миша. — И людей, и дома, и деревья.

— И Лену увидите, когда она выздоровеет, — сказала Алиса серьёзно. — Вы не переживайте, дяденька. Лена поправится и выздоровеет. И вы будете видеть её здоровую через окошко своего такси. Я знаю.

Дядя Миша сглотнул. Глаза его увлажнились, но он сдержался, только кивнул.

— Спасибо, дочка.

Алиса перевела взгляд на Артёма.

— А тебя как зовут?

— Артём.

— А что ты делаешь, Артём?

— Я готовлю еду, — ответил он.

— Вкусно?

— Вкусно. Лена любит.

— А эта женщина, которая с тобой пришла, она твоя жена? — Алиса кивнула в сторону коридора, где слышался голос Ольги.

— Нет, — Артём качнул головой. — Не жена. Просто друг.

— Странно! — Алиса нахмурилась. — Мне казалось, вы вместе. Вы так смотрите друг на друга.

Артём не нашёлся, что ответить. Алиса, не дожидаясь реакции, развернулась и выбежала из палаты. Через стеклянную дверь было видно, как она подбежала к Ольге, схватила её за руку и потащила к другим детям.

— Забавная девочка, — сказал дядя Миша, вытирая глаза. — Она здесь давно, говорят, самая старшая в игровой. Всех утешает. Сама-то тоже нездорова, но держится.

— А что с ней? — спросил Артём.

— Не знаю. Не спрашивал. Такие вещи не спрашивают.

Они ещё долго сидели с Леной. Ольга вернулась через полчаса, раскрасневшаяся, с распущенными хвостиками.

— Она меня заставила в дочки-матери играть, — сообщила она шепотом. — Три раза. И в больницу. Я была доктором, а она — медсестрой. Говорит, у меня хорошо получается. И что я должна практиковаться, пока не поздно.

— А почему не поздно? — удивился Артём.

— Она сказала: «Потому что потом дети не дадут». — Ольга развела руками. — Я не поняла.

Лена рассмеялась, и все засмеялись вместе с ней.

Спустя полтора часа они вышли из больницы. Алиса махала им из окна игровой, Лена — из своей палаты. Дядя Миша шёл медленно, сунув руки в карманы куртки.

— Спасибо, ребята, — сказал он, когда они сели в машину. — Для неё это много значит. И для меня.

— Мы ещё приедем, — пообещал Артём.

— Обязательно, — добавила Ольга.

Дядя Миша завёл мотор. Город за окном плыл серыми лентами улиц, и мысли Ольги были далеко. Она смотрела на профиль Артёма, на его руки, сжимающие пакет из-под фруктов, и вспоминала слова Алисы: «Мне казалось, вы вместе».

— Артём, — тихо сказала она. — А эта девочка... она странная.

— Все дети странные, — ответил он.

— Нет, я серьёзно. Она говорила так, будто знает что-то, чего не знаем мы.

— Может, и знает, — Артём посмотрел в окно. — Дети иногда видят то, что мы разучились замечать.

Ольга хотела спросить ещё, но передумала. День продолжался. Впереди была работа, вечер, новые клиенты, новые отзывы. Но сегодняшний день уже сделал своё дело — он напомнил ей, что есть вещи важнее рейтингов.

Машина свернула на Василеостровский, и впереди показались знакомые улицы. Пора было возвращаться.

День клонился к обеду, когда Артём услышал знакомое шарканье у входа. Он как раз нарезал помидоры — ровными, почти прозрачными ломтиками, — когда в проёме палатки возникла долговязая фигура.

Виктор стоял, переминаясь с ноги на ногу, и сжимал в руке шоколадку. Обычную, в коричневой обёртке, какую продают в любом супермаркете. На его лице читалось смущение, смешанное с решимостью человека, который собирается сделать что-то важное, но не уверен, что его поймут правильно.

— Здравствуйте, — сказал он негромко.

Артём отложил нож, вытер руки о фартук. Взгляд его на мгновение задержался на парне, и в глазах мелькнуло узнавание, а следом — тёплая, почти отеческая искра.

— Витя? — он чуть склонил голову. — Заходи. Ты чего встал на пороге?

Виктор шагнул внутрь. Палатка для его длинной фигуры оказалась тесновата, но он умело вписался, привычно оглядев стойку, гриль, знакомые банки со специями. Здесь он уже бывал — и не раз. После той ночи, когда Артём вытащил его из переулка, где трое поддатых парней решили развлечься за счёт безответного студента, Виктор захаживал сюда, чтобы просто сказать «здравствуйте». Иногда брал лаваш, иногда просто благодарил взглядом. Артём никогда не брал с него денег за еду, но Виктор упрямо клал купюры в банку для чаевых, делая вид, что не замечает, как хозяин качает головой.