Эш и Скай. Когда небо обращается в пепел

Нин Горман, Матье Гибе

Эш и Скай. Когда небо обращается в пепел

Эшу и Скай, с благодарностью за все, чему вы нас научили

Серия «Popcorn books. Rebel»

ASHES FALLING FOR THE SKY

SKY BURNING DOWN TO ASHES

Nine Gorman, Mathieu Guibé

Перевела с французского Екатерина Колябина

Text copyright © Éditions Albin Michel, 2019

Cover design copyright © Motquatac, 2023

© Екатерина Колябина, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026,

Soda Press

Предупреждение

Сообщаем нашим читателям и читательницам, что в книге затрагиваются сложные темы, в том числе физическое насилие, зависимости, горе, а также суицид. Чтение может причинить боль людям, столкнувшимся с этими травмами.

Пролог – Эш – Первые игроки

You came and made me who I amI remember where it all began, so clearly[1].Be Somebody, Thousand Foot Krutch

Я вижу небо. Оно исчезает.

Я вижу небо. И оно снова от меня ускользает.

Я вижу небо. И сразу после него – землю…

Цепочка качелей скрипит в такт моим движениям. Я говорю себе, что если раскачаюсь посильнее, то задену носками облака. Я наслаждаюсь упоительным мгновением невесомости в самой верхней точке, за долю секунды до того, как качели помчатся вниз, и тело словно парит, такое легкое… легкое. Я бы хотел улететь, нырнуть в небеса и найти там маму. Бабушка все повторяет, что она приглядывает за мной «сверху», но я вот уже пять лет пытаюсь привлечь ее внимание и начинаю сомневаться, что она когда-нибудь напомнит о себе. Быть может, однажды исчезнув из нашей жизни, люди уже не возвращаются. В конце концов, папа ведь так и не вернулся.

В этот час в парке никого, и хорошо, потому что я люблю тут болтаться. Я как могу оттягиваю момент, когда нужно будет идти на урок. Будь моя воля, я бы торчал тут весь день… Прошло уже две недели с тех пор, как я уговорил бабушку отпускать меня в школу одного, правда, я так и не сказал, почему больше не хочу, чтобы она меня провожала. Я был бы рад каждый день ходить с ней вместе, вот только задирам из школы это не нравилось. С самого первого дня учебы я был мишенью для их насмешек. Мой вес, то, что у меня нет родителей… Они пользовались любым предлогом, чтобы ко мне прицепиться. И то, что бабушка провожает меня до школы, стало еще одним поводом для унижения.

А без бабушки я волен плестись по дороге и приходить как можно позже. Я мог бы вообще не идти в школу… Мог бы исчезнуть, не оставив следов, как исчезают в небе облака, стирая память о маме, которой полагается среди них жить…

В животе сворачивается противный узел. Чем больше я думаю о тех мальчишках, тем слабее взмываю вверх. Качели замедляются. Я опускаю ноги на землю, поднимая облачка пыли. И когда я встаю, реальность бьет меня наотмашь. Страх перед возвращением в школу захлестывает с новой силой. Если я прогуляю, бабушка непременно обо всем узнает и упрекнет меня в том, что я обманул ее доверие. А если все-таки пойду… Я бросаю взгляд на часы. Если я поспешу, то еще успею к началу урока. Быть может, мне повезет и задиры уже уйдут в класс. Я подбираю сумку, которую бросил у столбика качелей, и бегу.

* * *

Ларри хватает меня за футболку и резко тянет вверх. Я слышу, как трещат швы, но мне удается вывернуться.

– Давай, раздевайся! Мы видели, как ты бежал сегодня утром. Уверен, ты вспотел, как поросенок. От нас не скроешься.

У Ларри тоже есть пара-тройка лишних килограммов, только не жира, а мышц, и он на добрых десять сантиметров выше меня.

– Не стесняйся, жиртрест, покажи девчонкам свои большие сиськи. Пусть завидуют!

Я пячусь, но меня окружают его приятели. Мне удается поймать взгляд мистера Коллинса, дежурного учителя, который должен следить за порядком, но он отводит глаза и отступает на другой конец школьного двора. Даже он меня бросил.

Ларри застает меня врасплох – начинает щекотать, тыча пальцами в ребра, и я рефлекторно отталкиваю его руки, чтобы он остановился. Ему это не нравится, и он бьет меня правой, так что я лечу на землю. Потираю щеку: зубы на месте, хотя на языке чувствуется вкус крови. К глазам подступают слезы. Мне стыдно. Стыдно за себя, за свой вес, стыдно за дряблый живот, который делает из меня посмешище.

– Фу, да он похож на большого слизняка. Меня от него тошнит. Его мамочка, наверное, застрелилась, потому что не вынесла его уродства!

Ларри хохочет. Громко. Так громко…

– И бабка твоя скоро сыграет в ящик, так что ты останешься один…

Я встаю и бодаю его в живот, только бы он заткнулся. Удар вышибает из Ларри дух, я обхватываю его за пояс, и мы оба валимся с ног. Я заношу кулак, но Ларри слишком быстр – он ловко откатывается в сторону и в следующий миг уже нависает надо мной. Он вдавливает меня в землю, и я понимаю, что сейчас жестоко поплачусь за свою дерзость.

– Ты покойник!

Ларри снова заносит кулак, как вдруг его останавливает футляр для гитары, который обрушивается прямо ему на голову. Я слышу треск инструмента внутри футляра – сила удара оказалась нешуточной. Ларри падает на землю рядом со мной, и я вижу незнакомого мальчишку, вроде моего ровесника. Его волосы, кажется, отчаянно бьются за свободу – темные пряди воинственно развеваются на ветру. Взгляд прищуренных – от улыбки – глаз задорный и невинный, словно ему нет дела до того, что пару секунд назад он кому-то хорошенько врезал.

Ларри в бешенстве вскакивает, готовый отомстить, но незнакомый мальчишка опять грозно замахивается футляром. Его дерзость заставляет моего мучителя замешкаться, и, пораскинув мозгами, он решает отступить. Ларри удаляется в сопровождении своей свиты, а мальчишка, которого я знать не знаю, подходит и протягивает мне руку. Когда я хватаюсь за нее, чтобы подняться с земли, меня почему-то переполняет уверенность, что он больше не позволит мне упасть. В это мгновение словно произносится молчаливое обещание. Никаких тебе клятв на мизинчиках, никаких тебе «жизнью клянусь». Только искренность на обращенном ко мне лице.

– Как тебя зовут? – спрашивает мальчишка.

– Эш… А тебя?

– Зак.

Он все еще держит мою руку в своих теплых пальцах, и я чувствую, сколько в нем силы. Очень скоро я узнаю, что гитара, которой он пожертвовал ради меня, значила для него больше, чем что-либо в этом мире. Покраснев, я отпускаю его руку, чтобы отряхнуться. И, стараясь не встречаться с ним взглядом, выдавливаю из себя банальность:

– Должен буду.

Я говорю это совершенно искренне, но мои слова слишком напоминают реплику из кино, чтобы я осмелился произнести их, глядя ему в глаза.

– Тогда почему ты меня убил?

– Что?

Я удивленно вскидываю голову. Кровь течет по лбу Зака, заливая красным внезапно повзрослевшее лицо. Он подходит, хватает меня за воротник и яростно трясет:

– Почему ты убил меня, Эш?! ПОЧЕМУ?

– Эш – То, что нельзя забыть

But I just can't forgetThose crazy nightsAnd all the things that we did[2].Out of My Head, Theory of a Deadman

Я резко просыпаюсь, и, хотя глаза у меня широко раскрыты, окровавленное лицо Зака так и стоит перед ними, словно отпечаталось на сетчатке. Судорожно хватаю ртом воздух, а сердце колотится так, что больно в груди. Я даже не сразу вспоминаю, где нахожусь. В квартире посреди Бронкса, вдали от Блумингтона, вдали от…

Из угла комнаты за мной наблюдает гитара. Гитара, которую я ему задолжал. Несколько лет копил деньги, чтобы купить этот инструмент и подарить ему на день рождения… вот только он успел умереть раньше.

Оглушительная сирена пожарной машины вырывает меня из мрачных дум. Город, который никогда не спит, старательно оправдывает свое прозвище. С тех пор как я сюда приехал, кошмары вернулись: Зак, его гибель, моя вина… Бессонница дает мне передышку: я лучше побуду в компании своих мыслей, чем встречусь лицом к лицу с подсознанием и демонами, которые обитают в его глубине.

Сибилл, Элиас и я перебрались в Нью-Йорк несколько недель назад. Несмотря на то что наша последняя попытка жить вместе обернулась полным провалом, вынудив Сибилл выставить меня за дверь, она без колебаний заявилась ко мне в самый последний момент и позвала с собой. Я пропустил ее прощальную вечеринку, полностью прекратил общение со Скай, перестал появляться в «Дели»… Все это заставило Сибилл насторожиться. Она догадалась, в каком я состоянии. Сибилл слишком хорошо меня знает, чтобы не понять, что я на самом дне. И она пустила в ход весь свой дар убеждения, потому что знала, что нельзя оставлять меня одного во мраке. В противном случае мы могли никогда больше не увидеться. А я согласился, ведь ничто больше не держало меня в Блумингтоне. Ничто и никто…

«Нельзя влюбиться в незнакомца. А ты для меня так и остался незнакомцем, Эш».

Я сажусь на диване, который выбрал своим пристанищем, и беру телефон с импровизированной прикроватной тумбочки. На часах три утра, цифры светятся на темном экране, заменившем фотографию Скай на заставке.

Я стараюсь поменьше думать о ней, но без этой проклятой фотографии легче не стало. Ее черты навсегда врезались мне в память – точно так же, как черты Зака… Зака и его лица, залитого кровью.

Палец завис над иконкой электронной почты. Я уже давно ему не писал. Почти три месяца – с самого отъезда из Блумингтона. Я убежден, что все эти годы именно разговоры с Заком помогали мне не сбиваться с пути – пусть я несколько раз и оступался. Он нужен мне… хотя бы для того, чтобы отправить ему дурацкое письмо, которое все равно останется без ответа. Впрочем, у меня больше нет права ему писать. Но как же это тяжело… Невыносимо хочется черкнуть хотя бы строчку. Я прожигаю взглядом проклятую иконку, шепчу: «Это в последний раз».

Нет. Я не могу. Невероятным – во всяком случае, таким оно мне кажется – усилием воли я бросаю телефон на диван и встаю. Прохожу мимо приоткрытой двери в комнату, где мирно спят Элиас с мамой. Мой приезд его успокоил: я стал для Элиаса опорой в огромном городе, который сильно пугал его, особенно когда Сибилл не было рядом – она приступила к учебе в магистратуре. Вот только знает ли этот малыш, что мне самому не на что опереться?

На кухне я наливаю себе стакан холодной воды и выпиваю одним глотком. Летом здесь ужасно душно. Асфальт нагревается на солнце, а по ночам испускает волны жара, отчего духота становится невыносимой, особенно если сломан кондиционер. Я открываю кран и плещу водой в лицо, пытаясь смыть горькие мысли. Потом подхожу к окну и распахиваю створки, чтобы уловить обрывки ночной жизни. Меня захлестывает поток разнообразных звуков, который, слава богу, быстро замусоривает мой разум.

Хотя я спал в боксерах, тело покрыто пленкой пота. Я вытираю его рукой, и, когда ладонь скользит по последней татуировке, я ничего не могу с собой поделать – она притягивает взгляд, как магнит. Ashes falling for the Sky.

Скай… Еще год назад никто бы не поверил, что я способен на подобные отношения с девушкой. Причем с какой девушкой… Когда мы ехали в Нью-Йорк, она звонила мне. Несколько раз. Застигнутый врасплох, я так и не взял трубку. А потом мне не хватило духу ей перезвонить. В любом случае она заслуживает кого-то получше, чем я, и мой звонок только бы все усложнил. Я сделал свой выбор: уехать, чтобы жить с семьей Зака. Нет. С семьей, которой у него никогда не было.

Ладонь сама сжимается в кулак, и я чувствую, как ногти впиваются в кожу. Требуется все мое самообладание, чтобы не впечатать кулак в стену в попытке ослабить душевную боль. Я не хочу разбудить Элиаса. Малыш и не подозревает, какой он везунчик, что может вот так спать и видеть сны. Я бы все отдал, чтобы позволить иллюзиям меня убаюкать. Но каждый день здесь я прохожу через ад. Потому что его нет рядом. Потому что их нет рядом. Потому что я ни на миг не забываю о том, что у него отнял. И о том, что не смог ей дать. Зак. Скай…

– Скай – Без прощаний

Now that you're gone awayAll I can think about isYou and me[3].By the Way, Theory of a Deadman

Моя жизнь превратилась в сплошную рутину. Никаких неожиданностей, никаких волнений, один день сменяет другой, и так по кругу. С самого начала занятий я кручусь между лекциями, сменами в «Волшебном театре» и редкими вылазками с Вероникой и компанией. Пытаюсь жить как обычная студентка, вот только есть один нюанс: внутри меня растет маленький человек.

До середины июля я работала не покладая рук, борясь с приступами тошноты, чтобы накопить денег, пока моя соседка по комнате жила у Паркера в преддверии летнего расставания. А потом я поехала вместе с ней на каникулы к ее семье. Она не отходила от меня ни на шаг, утешала и придерживала волосы, когда меня выворачивало над унитазом. Вероника поддерживала меня, пыталась развеять грустные мысли и помогала представить возможное будущее – без Эша. Мой ребенок будет расти без отца… Совсем как он…

В тот день разговор на кладбище поставил точку в нашей истории. Вернее, в игре, которую Эш упрямо продолжал. И если сначала я хотела забыть о нем, чтобы немного приглушить боль, вызванную его отъездом и отсутствием, я быстро поняла, что у меня ничего не получится. В конце концов, разве не он советовал мне научиться жить с болью? Нельзя стереть часть своей жизни, как надпись мелом на доске. «Эш – это чернила татуировки, он въелся в мою кожу в прямом и переносном смысле», – думаю я, размышляя о буквах, начертанных у меня под грудью, кажется, целую вечность назад. Несмотря на все, что случилось, Эш заслуживает, чтобы о нем помнили. Мысли о нем причиняют мне боль, но лучше уж так, чем вообще ничего не чувствовать.

Все вокруг думают, что я могу рухнуть в любой момент, но они ошибаются. Я справляюсь. Во всяком случае, настолько, насколько это возможно. У меня за плечами своя собственная история, мои старые демоны, и появление малыша в моей жизни я воспринимаю как второй шанс, подаренный судьбой. Я сделала выбор – сохранить ребенка – и, следовательно, быть в первую очередь матерью, а не девчонкой, которая томится по призраку прошлого. Засучив рукава, я стараюсь как можно дальше продвинуться в учебе и откладываю, сколько могу, работая в «Волшебном театре». Я представляю, насколько появление ребенка усложнит мою жизнь, но деньги от родителей я больше никогда не приму.

Вероника помогает мне расслабиться, вытаскивая из дома. Она освобождает меня от студенческих вечеринок с выпивкой, зато я могу хорошо провести время в тесной компании друзей. Пусть даже без Эша, но жизнь продолжается. Это моя жизнь. Вернее, наша, думаю я, поглаживая живот, который уже слегка округлился.

Эш мне так и не перезвонил.

Ни сообщения, ни слова, ни одной попытки попрощаться. Если бы тогда я не бросила его на кладбище, интересно, он вел бы себя иначе?

Я ждала, ждала много дней в надежде увидеть в телефоне уведомление, но за все лето только родители попытались со мной связаться: они настаивали на том, чтобы на каникулы я вернулась домой. Про мою беременность они не знают, и я продолжу держать их в неведении.

Несколько раз я общалась с Сибилл в соцсетях, только тему Эша мы обе старательно обходили стороной. Она выкладывает фотографии с Элиасом из Нью-Йорка, но Эша – никогда. Я знаю, что она не подпустит меня к нему – для моего же блага. По той же причине она скрывает радость от того, что начала новую жизнь в новом городе – вдали от Блумингтона и всех плохих воспоминаний, которые с ним связаны. Я не сказала Сибилл о том, что жду ребенка, хотя ее советы по поводу беременности мне бы пригодились. И Веронику с Паркером я заставила поклясться, что они будут держать язык за зубами. Пока они единственные, кто знает.

Но очень скоро узнают все.

У меня начался второй триместр, и если пока я еще могу прятать живот под свободной одеждой, то через пару месяцев уже не получится: это лишь вопрос времени, когда люди начнут шептаться.

У Эша в Блумингтоне была определенная репутация. А я в ближайшем будущем обзаведусь своей.

Мы не выставляли наши чувства напоказ и разыгрывали партии вдали от чужих глаз – почти всегда. Но я проводила с ним много времени, работала с ним в одном кафе, и он исчез незадолго до того, как у меня начал расти живот. Нет, я, конечно, не питаю иллюзий, что у нас тут учатся сплошные гении, но самые проницательные быстро сложат два и два.

Я поднимаюсь к «Дели» и захожу внутрь. Перезвон колокольчика над дверью возвращает меня в те дни, когда возле плиты еще маячил силуэт Эша. Теперь, кажется, только его тень нависает над прилавком, на котором был зачат наш ребенок. После разговора на кладбище я сняла фартук официантки, но несколько дней назад мисс Паркс попросила ей помочь, и, хотя я до последнего не была уверена, что смогу переступить порог кафе, отказать Миранде я тоже не могла – не после всего, что она для меня сделала. К тому же я должна нести ответственность за свой выбор. Ресторанчик «Вилладж Дели» выжил без Эша, значит, и я смогу.

Когда я вхожу, мисс Паркс натирает пол шваброй с прытью, которую я бы в жизни не заподозрила у семидесятивосьмилетней старушки.

– Подождите! Давайте я сделаю. У вас что, нет подручных?

– Пф! Молодежь в наши дни… Приходят на смену за десять минут до открытия, как будто ресторан сам себя подготовит! К тому же за последний год я потеряла двух своих лучших сотрудников… Хорошо хоть ты вернулась, может, будешь заглядывать время от времени!

Мисс Паркс вручает мне швабру и опускается на скамейку. Ее спина как будто разом сгибается под грузом прожитых лет. Закашлявшись, она тянется за стаканом воды, чтобы промочить горло.

– Ты права, милая, в моем возрасте уже стоит поберечься.

Я стою, погрузившись в мысли о втором «лучшем» сотруднике – мисс Паркс явно говорила об Эше. Должно быть, на моем лице проступает отрешенное выражение, потому что она спешит меня отвлечь:

– Надеюсь, ты не из-за этого неблагодарного мальчишки так переживаешь? К своим семидесяти восьми годам я научилась думать о том времени, что мне осталось, а не о том, что ушло. Пусть воспоминания, связанные с ним, следуют за нами по пятам, это не значит, что нужно на них постоянно оглядываться.

Я начинаю молча вытирать пол, потом говорю:

– Вы же на самом деле так не думаете… Ну, что он «неблагодарный мальчишка». Вы любили Эша как сына.

– И до сих пор люблю, но это не значит, что он не заслуживает хорошей порки.

Я улыбаюсь ее бесконечной искренности и несгибаемому характеру. Поднимаю глаза – и на лице мисс Паркс мелькает легкая усмешка. Ее радует моя реакция. А еще я улавливаю ту нежность, которую она испытывала к Эшу, но потом ее черты осеняет грусть… Впервые за долгое время кто-то откровенно говорит о нем. Не пытаясь щадить мои чувства или очернить Эша. После встречи на кладбище Эш исчез из моей жизни, был момент, когда я подумала, что он умер, – но он просто уехал. С тех пор мои друзья старались о нем не упоминать, чтобы лишний раз меня не тревожить. Но от этого я лишь острее ощущала его отсутствие. Как будто он действительно скончался в тот день, когда я застала его врасплох на могиле Зака. Или он уже был мертв, когда мы познакомились?

– Долгие годы я полагала, что это заведение будет моим единственным дитя. Мы с мужем не оставили наследников – и не потому, что не пытались!

– Мисс Паркс!

– Милочка, ты не в том положении, чтобы изображать из себя оскорбленную невинность. Мы с мужем не просили милостей у Бога, но делали все, что в наших силах. Хочешь верь, хочешь нет, этот прилавок стал свидетелем нескольких попыток. И я так понимаю, не только наших…

Я отвожу глаза и чувствую, что краснею.

– Глупое выражение лица, с которым мальчишка смотрел на эту стойку, то, как он ее натирал, – продолжает мисс Паркс, посылая мне лукавую улыбку. – Старую мартышку ни к чему учить новым трюкам, Скай. Короче говоря, я это все к чему: этот ресторанчик подарил мне семью. Эша, тебя и малыша…

К такому повороту я готова не была.

– Я…

– Твое поведение только подтверждает мои догадки. Скоро ты не сможешь скрывать, что в положении. Ни от окружающих, ни от отца ребенка.

– Почему вы решили, что он ничего не знает?

– Потому что его нет рядом с тобой, милая… Вы по-прежнему любите друг друга, может, даже сильнее с тех пор, как он уехал. Послушай совет старой перечницы: уж лучше снова начать общаться, сообщив хорошие новости, чем плохие.

В памяти всплывают откровения Эша у могилы Зака, его ложь, игра, моя реакция, надежды Сибилл, мои надежды. На всем поставил крест один-единственный разговор – разговор глухих. Мог ли он завершиться иначе?

– Эш – Игра в отца

Do you feel like a man when you push her around?Do you feel better now as she falls to the ground?[4]Face Down, The Red Jumpsuit Apparatus

Вместе с прочими родителями я терпеливо жду у белой калитки детского сада. Со всех сторон одноэтажное здание стискивают высотки, в этом квартале оно кажется чужеродным, равно как и я – у его калитки. Окружающие косятся на меня, разглядывают татуировки, одежду из кожи и черной ткани. Я исправно прихожу сюда вот уже три недели, но продолжаю быть объектом пристального внимания. Никто не воспринимает меня как отца, во всяком случае, как образцового. Эти люди, должно быть, задаются вопросом, чем я занимаюсь, раз у меня – с моим юношеским лицом и нестандартной внешностью – есть деньги, чтобы оплачивать обучение сына. Не удивлюсь, если они думают, что я вынюхиваю дорожки кокаина прямо на глазах у малыша…

Водить Элиаса в детский сад совсем не обязательно, но Сибилл с трех лет настаивала, чтобы он туда ходил. В Блумингтоне мест в садах хватало, да и цена была разумной. В Нью-Йорке же все наоборот: нужно платить шестьсот долларов в месяц, а лист ожидания длинный, как моя жизнь. Сибилл удалось получить стипендию, но она уходит на аренду нашей убогой квартиры. Оплату магистратуры почти целиком взяла на себя организация, которая помогает одиноким матерям. Я же плачу за сад Элиаса, стараюсь наполнить холодильник и разобраться со счетами за коммуналку.

Сам я к учебе не вернулся. Финансы не позволяют, да к тому же я слишком напортачил со своей жизнью, поэтому лучше вложусь в будущее Элиаса, чем в собственное.

Мама Сибилл помогает нам, чем может, время от времени отправляя деньги, но жизнь здесь такая дорогая, что я всерьез подумываю о том, чтобы подыскать вторую работу. За ту, что я нашел в забегаловке по соседству, платят жалкие гроши, но больше мне пока ничего не подвернулось. Меня даже не пускают к плите – я мою посуду, а когда посетителей слишком много, помогаю в зале. В начальниках у нас мерзкий старый хрен, и я каждый день с тоской вспоминаю мисс Паркс. Мне не хватает старушки и атмосферы «Дели», но больше всего я скучаю по кухне. Раньше я и не подозревал, что так люблю готовить. Жизнь в Блумингтоне казалась мне скучной и пресной, но как же я ошибался.

Пора. Воспитательница открывает калитку, и родители идут забирать детей. Завидев меня, Элиас срывается с места: за спиной рюкзачок с Человеком-пауком, на ногах – светящиеся кроссовки, огоньки в подошвах вспыхивают на каждом шагу. Я подхватываю его на руки, он гладит меня по лицу и расплывается в улыбке. В глазах Элиаса я вижу гордость. Его мало волнует, что за ним приходит странный тип в татуировках и кожаной куртке. У Элиаса наконец появился «папа», который каждый день ждет его у выхода из сада. Он сразу начинает рассказывать о том, сколько всего произошло за день, и о своих новых друзьях. Среди них он особенно выделяет Элио – забавно, как похожи их имена, словно это знак. Элиас очень общительный, я таким никогда не был. Я невольно вспоминаю Зака… Маленькие ладошки поворачивают мою голову к расстроенному личику: Элиас огорчен, что я отвлекся.

– Эш! – обиженно надувается он.

– Прости, дружище, задумался.

Я ставлю его на землю только через две улицы, и дальше мы идем к метро. Элиас снова принимается болтать – историй у него хватит на десятерых – и рассказывает мне о том, что деревья вырастают из крошечных семян. В детском саду они посадили такие в землю, и из семян уже проклюнулись листочки. Элиас описывает их с таким восторгом и интересом, словно это последние «Звездные войны». Вот только я слушаю его вполуха. Время от времени я поддакиваю и восхищенно ахаю, чтобы он продолжал, но шагаю чисто машинально.

– А ты когда-нибудь снова начнешь улыбаться? – громко спрашивает Элиас, когда мы спускаемся в метро.

Каким-то чудом его вопрос прорывается в мой мозг. Я останавливаюсь, вынуждая Элиаса тоже остановиться, и вижу грусть в его глазах. Моя боль каждый день потихоньку отравляет его жизнь, но я слишком зациклился на себе, чтобы осознать это.