Монахини. Исторический роман

Во дворе тюрьмы заключенным наконец разрешили сесть, люди легли вповалку, вконец измученные. Но их злоключения скоро продолжились: свободных камер не оказалось. Переполненная во много раз тюрьма Архангельска не могла принять новых узников, им пришлось ночевать под открытым небом. Однако люди были рады хотя бы тому, что их накормили.

Утром заключенных погнали дальше – к реке, там погрузили на баржу, в трюм. Снова пришлось стоять, плотно прижавшись друг к другу в темноте и духоте. С ужасом каждый думал, что больше долгую дорогу не выдержит.

Но, к счастью, через несколько часов узников высадили на пустынном берегу: место для них нашлось только в здешнем лагере.

Матушка рассматривала красивые домики, похожие на дачные, стоявшие вдоль дороги, по которой вели арестантов. Утопавшие в цветах дачи казались сказочно мирными и веселыми, будто существовало две жизни в одном и том же месте: тихая, полная счастья и покоя беспечных дачников – и страшная, уже не совсем человеческая, заключенных.

Июльское солнце парило в полную силу. Распухшие ступни в ботинках игуменьи пылали, кровоточащие раны на ногах прилипли к ткани чулок, ходьба доставляла постоянную боль: корки на язвах отрывались, что вызывало новые кровотечения.

Наконец колонна заключенных подошла к длинному неопрятному дощатому забору. Ворота открылись, их ввели на территорию концлагеря – лесобиржи.

После переклички узников распределили по баракам. Женщин на этапе было немного, они все поместились на свободных местах в небольшом женском бараке. Впервые за долгую дорогу из Москвы матушка смогла хоть как-то перевязать раны на ногах. Несмотря на то, что в грязном бараке нестерпимо воняло нечистотами, было почти темно и душно, матушка, как и измученные дорогой ее спутницы, сразу уснула на нарах, которые им выделила охрана.

Но долго отдыхать не пришлось. Вечером вернулись с работ заключенные, большинство из которых были шпана. Уголовницы крыли друг друга и остальных заключенных матом, выясняли отношения, дрались.

Криков и скандалов, которыми наполнился барак с возвращением постоянных обитательниц лагеря, матушка почти не замечала. Она сидела в углу на нарах и молилась. Настоящая, полноценная долгая молитва превратилась в необыкновенную радость. За много дней впервые можно было обратиться к Господу Иисусу Христу, к Пресвятой Богородице, к любимым святым в настоящем молитвенном правиле. В предсмертной муке в вагоне ей чудилось, что уготовано ей предстать пред Богом без покаяния и последнего Причастия, что по тяжелым ее грехам отнято у нее право просить у Него о помиловании. Теперь она была почти счастлива: можно было молиться долго, основательно – обращаться к Небу, которое здесь, в этом вонючем бараке, виделось близким, на расстоянии вытянутой руки, как и страдания людей вокруг нее. Молитва стала неимоверной наградой: лицо игуменьи, грязное, измученное, будто осветил Горний Свет…

Уголовницы косились на тихую старую монахиню, весь вечер ни с кем не разговаривавшую, только шептавшую молитвы. Когда она осеняла себя крестным знамением, блатные хихикали, показывая на нее пальцами.

В конце концов Мария, всю дорогу из Бутырской тюрьмы помогавшая матушке, села рядом с ней. Внушительная фигура крепкой крестьянки, ее строгий взгляд охладил злобно-веселый настрой шпаны. Уголовницы отвернулись и принялись играть в карты, что заняло все их внимание.

– Здравствуйте, – рядом с матушкой остановилась женщина, худая, с очень коротко, неаккуратно подстриженными волосами, в грязном шерстяном платье, которое, наверное, когда-то было дорогим и красивым. – Вы молитесь? Вы монахиня?

– Я игуменья Олимпиада.

– И Он вас слышит? – у заключенной нервно подергивались плечи и блестели глаза. – И…и…и…

Она вдруг завыла, как от сильной боли.

– Не могуууу…

– Простите меня, – немного погодя, взяв себя в руки, женщина смогла продолжить. – Моих мальчиков, сыночков забрали, когда нас увозили – меня и мужа. Не знаю, где они. Живы ли? Найду ли их когда-нибудь? Куда их увезли – как узнать?!. И муж мой где?.. Никто мне не говорит. Нас с ним так страшно допрашивали… Бог ведь знает, где мои мальчики? Поможет им?

– Назовите имена ваших сыновей. Буду молиться о них, – матушка попыталась погладить по голове горюющую женщину.

Но та убрала ее руку от своих волос:

– Вши. Тут у всех вши. Грязно, не вывести.

– А мужа вашего как зовут?

– Думаете, он жив? Конечно, жив! Я надеюсь. Но боюсь думать об этом… – женщина вдруг стала серьезной, выпрямилась. – Меня зовут Ольга Сергеевна. Мой муж – Иван Петрович, профессор, геолог. Матушка, плохо мне так… Иногда просто ничего не помню, не понимаю. Даже не знаю, сколько времени я здесь. Плохо мне… – она заплакала.

– Раба Божья Ольга, – вздохнула игуменья, – Господь везде, а уж здесь – совсем близко.

– Пусть со мной все что угодно будет, только сыночков – Кирюшу, ему три года, и Сашеньку, ему пять лет – пусть Бог спасет, они же такие маленькие. Он спасет их?! – словно потребовала у игуменьи страдающая мать, и, подняв глаза к дощатому, серому потолку барака, перекрестилась.

– Будем молиться, – кивнула матушка, – Господь детей любил, говорил, что им принадлежит Царствие Небесное. Нам сейчас без Господа никому нельзя жить. На Него вся надежда.

– А нас с дочерью на этапе разлучили, – заговорила до этого молчавшая пожилая тетка в бежевом, в грязных разводах платке, лежавшая на соседних нарах. – Дарья меня зовут, – представилась она. – Как уж я их просила, умоляла не разлучать нас, плевать им на наши слезы! Господи, ведь пока дочь рядом была, я могла ее защитить. Вот такая беда. Как там она одна? Доченька моя, доченька, – покивала Дарья горестно, садясь на нарах. – Разве так надо было молиться, как мы молились… Хотя, и вы, монахиня, тут с нами. Много я на этапе монахов и священников встречала. От грехов все наши беды, это точно.

– Господь – наш единственный путь и спасение, – посмотрела на Дарью игуменья. – У Него истина, если Он понес Свой Крест, так и мы, дети Его, от своих крестов не должны отказываться. А живых святых на этом свете нет, у всех свои искушения.

– Меня за веру во вторую ссылку отправили, – вмешалась в разговор Мария. – И не только меня в селе арестовали, батюшку нашего еще и двух прихожанок. Спрашивают: «В Бога веришь?» Отвечаю: «Да». Требуют: сними крест, откажись от веры, тогда отпустим тебя. А вот скажите мне, как могу я Иудой стать? Вот меня снова на пять лет и отправили в ссылку, а первый раз отбыла три года.

Она достала из-за пазухи нательный крест и поцеловала его.

Объявленный отбой вмиг прекратил все разговоры, угроза наказания безотказно действовала даже на уголовниц. В бараке сразу наступила тишина, все улеглись по своим местам.

Утром игуменья Олимпиада проснулась с трудом. Вновь нахлынула телесная слабость, ног она совсем не чувствовала. Тряслись руки. Но от работ освободили только двух больных женщин – с горячкой от высокой температуры. Врач, взглянув на матушку мельком через плечо, процедил сквозь зубы, что возраст – не причина для освобождения от труда, в лагере работают все. Вместе с юной Вероникой игуменью отправили на кухню, в помощь поварам. Когда они перемыли чаны, им поручили почистить капусту, местами засохшую, в черных точках или с гнилыми листьями. Они старательно очищали каждый лист, пытаясь сохранить даже небольшие кусочки.

Матушка работала аккуратно и даже изредка останавливала юную напарницу, когда та, увлекаясь, недостаточно старательно выполняла задание.

– Нужно внимательней убирать грязь, – она доставала из кастрюли уже почищенные девушкой листы. – Смотри, гниль осталась, нехорошо, это же мы для людей делаем. На ужин все будут это есть.

Вероника вздохнула:

– Чего стараться? Заключенные мы здесь…

– Ну и что? – взяла новый кочан капусты матушка. – Только недостойные люди не работают или работают плохо, человек нравственный всегда должен добросовестно трудиться. Стараться для других самое лучшее делать. Святые люди все труженики были. Так высоко они ценили трудолюбие, что считали его тропинкой к Небу. Бывало так, что и в тюрьме кто-то из них оказывался, но работал старательно, потому что любой труд принимал не как наказание, а как правило жизни. Самые святые люди хотели приносить пользу на земле. Только шпана работу презирает, а чем лучше человек, тем он трудолюбивее.

– Хорошо, я постараюсь… – вздохнула Вероника и стала внимательней осматривать капустные листы. – Вообще, я в Бога не верю, я комсомолкой… была. Ну раньше. До ареста папы. Мы вдвоем с ним жили. Я в институте училась. Он тоже все время говорил мне, что не работают только буржуи, а настоящий человек должен трудиться! Он много работал…

Матушка посмотрела на бледное, нежное личико девушки, совсем детское, на игриво вьющиеся кудри, на пиджачок поверх шелкового платья. Столичный лоск московской студентки смотрелся здесь странно, вызывающе, не имел совершенно ничего общего с этим страшным местом, в котором они оказались. «Впрочем, – подумала матушка, – монашеское облачение игуменьи, наверное, также должно всем бросаться в глаза».

– Мне так страшно, – призналась девушка, – все время о папе думаю. Увидимся ли мы когда-нибудь? – она заплакала. – Он же ни в чем не виноват.

– Господь с тобою, не плачь, деточка, – игуменья Олимпиада перекрестила ее. – Страдание в очищение от грехов бывает. Ты крещеная?

– Не знаю… – Вероника опустила голову, старательно очищая очередной листок капусты. – Вы же всего не знаете… Когда меня к нему следователь привел, папа пообещал что-то подписать. И такой был худой, измученный, похож на этих людей… здесь, в лагере. Ничего, совсем ничего не понимаю, – она снова тихонько заплакала.

– Сколько горя, Господи, прости нас грешных, и помилуй…

Дальше работали молча.

Матушка, перебирая капустные листья, как четки, молилась про себя обо всех встреченных ею страдальцах, их семьях, потом обо всех заключенных в лагере. Вспомнила и тех, с кем ее везли в переполненном вагоне, с кем гнали по пыльным дорогам, с кем ночевали во дворе перенаселенной тюрьмы, с кем тряслись в душном трюме баржи.

В подсобку заглянул повар:

– Ну что, почистили?

Увидев, что работа выполнена, распорядился порезать капусту на щи.

* * *

Время шло – дни, недели. Утро, вечер. Сутки то растягивались, то сжимались, уследить за ними было сложно.

Прошел месяц.

Не только старая матушка, но и все прибывшие с ней люди таяли на глазах, худели, слабели. Вши буквально заедали людей, сыпались с одежды, с волос. Нечистая ли вода была виной, или антисанитария и жара, только в лагере началась эпидемия дизентерии.

У тех, кто прибыл по этапу вместе с игуменьей Олимпиадой, оставалась только одна надежда: для ссыльных лагерь должен был стать временным пристанищем. Их рано или поздно отправят к месту ссылки. Об этом и молились.

Наконец ссыльным объявили, чтобы готовились в дорогу. Накануне каждому выдали по буханке хлеба. Снова их привезли в Архангельск, где от пристани погнали в тюрьму. Дорога была неблизкой, самые старые и больные люди от колонны отстали, с ними остались несколько охранников.

Игуменья Олимпиада шла одной из последних. От жары, от слабости, от боли в животе ноги у нее заплетались. Дорога, небо, пыльная трава на обочине – все кружилось. Окрики охранников уже было не разобрать – такой звон стоял в ушах. Матушка старалась, очень старалась идти, но, не удержавшись на ногах, упала в пыль.

Над ней склонился молодой конвоир:

– Вставайте! Вы должны встать! Нельзя отставать!

– Я не могу, – матушка попыталась перевернуться на бок, отодвинув от себя мешок с вещами. – У меня сил нет…

Охранник взял ее мешок и, обхватив монахиню за плечи, попытался ее поднять.

– Спаси Господь…

Отодвинув его руки, она сначала села, потом смогла встать. Но, пройдя метров двадцать, снова упала.

– Ну что же вы! – расстроился конвоир.

– Ноги у меня больные, – прошептала игуменья, – не могу идти… Бросьте меня!

– Да не имею я права!

Колонна ссыльных уже исчезла за поворотом, ушли вслед за ней и все отставшие, а матушка уже даже сесть не могла, такая слабость ее одолела.

– В чем дело? – остановил свою лошадь рядом с охранником командир, проезжавший мимо.

– Товарищ командир, вот, больная упала, от этапа отстала. Не знаю, что с ней делать, – честно признался молоденький милиционер.

– Ладно, – махнул рукой тот. – Сейчас телегу пришлю.

Слово он свое сдержал: обессиленную матушку на телеге отвезли в тюремный двор.

* * *

За тюремной оградой узникам пришлось провести под открытым небом пять дней и ночей. Расположились люди прямо на земле. Днем жарило солнце, они изнывали от жары под его прямыми лучами. Ночью подступал холод, пробиравший до костей. На рассвете выпадала роса, одежда становилась мокрой, хоть выжимай. Заключенных, для которых не оказалось свободных мест в тюрьме, на довольствие не поставили, поэтому не кормили. Очень тут пригодились буханки хлеба, что выдали каждому из них в лагере.

В день Успения святой праведной Анны – матери Пречистой Богородицы – игуменья Олимпиада с раннего утра была в радостном настроении: этот праздник расцветал у нее в душе, несмотря ни на что. Счастью близости к матери Пречистой Девы, которая дала жизнь Самой Богородице, не могли помешать ни обострившиеся болезни, ни вид печальной картины вокруг – вповалку лежавшие измученные люди, многие из которых давно потеряли надежду на спасение.

С первыми лучами солнца матушка начала шепотом молиться, славя праведную Анну и Пресвятую Богородицу.

Проснулась Мария, лежавшая рядом с матушкой, с ласковой улыбкой всмотрелась в ее лицо:

– С праздником вас, дорогая матушка игуменья! Счастье-то какое: дожили мы до Успения праведной Анны, кто мог бы подумать, что выберемся из того страшного лагеря! Но Господь не дал погибнуть.

– Господь не оставляет своих. Испытывает нас, но знает, что мы в пути к Нему. Мария, видела бы ты, какие праздники устраивали мы в нашем монастыре! Цветы везде благоухали. Людей полные храмы, подсвечники в горящих свечах. Паломники радуются, одеты празднично. Служба долгая, красивая… Колокола заливаются, поют на всю округу! Во дворе дети бегают, смеются. Столы накрыты для общей трапезы, вкусными блюдами уставлены. Люди с удовольствием угощаются. Каждый старается поклониться любимой нашей иконе «Скоропослушница» в Никольском храме, приложиться к ней, шепчут ей что-то, тайны свои высказывают, каются, милости просят…

– Жаль вашего монастыря, – вздохнула Мария.

– Красиво у нас в обители было: цветники, дорожки, храмы… хозяйство держали хорошее. Только вот главный собор не успели достроить. Как там теперь… не знаю. А помню, кажется, каждый уголок, каждую мелочь! Это мой дом, надеялась, что до смерти в нем останусь.

– Мне и то слышать больно, что нет больше вашего монастыря. Эти ничего нашего духовного на Руси не оставят. Все уничтожат!

– Нет, милая. Не в их это власти. На все воля Божья. И монастырь снова откроется, не сомневайся. Так обязательно будет! Господь волен возродить и воскресить, Ему под силу и большее. Наше дело – молиться и смиряться, – она оглянулась вокруг, подняла глаза к небу. – И Богородица нам поможет… Радуйся, Пресвятая Богородица! Радуйся, Звездо, являющая Солнце. Радуйся, Невесто Неневестная!

Ближе к вечеру конвоиры сообщили, что завтра все должны быть готовы снова тронуться в путь, их повезут пароходом на Печору. Люди подавленно притихли: путь предстоял трудный, дальний, в дикие холодные места.

Матушка вздохнула:

– Даст Господь, выдержим… Он – наша единственная надежда.

Глава 3

УСТЬ-ЦИЛЬМА

У морской пристани этап ждал пароход «Архангельск». В колонну заключенных из тюрьмы Архангельска влилась еще одна партия – узников из Пинеги. В трюме для людей едва хватило места среди груза – завалов из мешков и бочек. Больным и старым разрешили расположиться ближе к выходу, куда попадал хоть какой-то свежий воздух. Плаванье предстояло нешуточное – две недели.

Пароход медленно, вальяжно пошел по реке Двине.

Наконец-то арестантов покормили: дали хлеба, селедки и кипятка. Пароход совсем не качало. Помолившись, под мерный шум двигателя матушка почти сразу уснула.

Утром ее разбудили громкие крики: оказалось, ночью уголовники обокрали ссыльных, у кого были припрятаны в вещах деньги, продукты, сухари – все ценное пропало. Несчастные плакали, проклинали воров, просили охрану навести порядок. Конвойные обыскали весь трюм, но ничего не нашли. Ругань, обыски, слезы продолжались целый день. У матушки давно уже не было ничего, на что могли позариться злодеи, за девять месяцев жизни в больнице и месяц в лагере давно закончились припасенные сухарики и малая толика денег, что имелась у нее вначале. Воров не заинтересовали старые вещи, которые лежали у монахини в мешке, они им были не нужны.

Пароход вышел в море.

Первое время волны только слегка покачивали судно. Заключенные отсыпались, но им мешала шумная шпана, проводившая время в постоянном гоготе и громких разговорах на сплошном мате. Этап же ссыльных наоборот состоял почти сплошь из серьезных и верующих людей. И все равно блатная развеселая молодежь вызывала жалость, такая она была неприкаянная, ободранная, полуголая, беспризорная. Когда через несколько дней стало понятно, что полураздетые сопляки мерзнут, еще и не попав на настоящий север, а там просто погибнут, люди достали из своих мешков то, чем могли поделиться, и одели по сути несчастных уголовников в теплые вещи, матушка тоже отдала свою теплую юбку.

Совершенно неожиданно для пассажиров, многие из которых никогда даже не видели моря, начался сильный шторм. Судно яростно носило по волнам, как щепку, чудилось, еще немного – и его перевернет! Матросы поспешно убрали с палубы снасти и груз, в спешке побросали все в трюм и задраили его.

Люди в темном нутре парохода жались друг к другу. Ветер страшно выл где-то наверху, прорываясь сквозь мешавшую ему оснастку. В трюме этот рев пугал несчастных узников так, что притихла даже дерзкая шпана. В дикой качке, когда нельзя уже было определить – где верх, а где низ, швыряла в темноте человеческие тела безжалостная стихия. Беспощадная морская болезнь никого не пощадила. Многочасовая тошнота изводила людей. Выворачивало каждого, даже самые крепкие не могли сдержать рвоту. Стоны, жалобы, плач теперь перекрывали молитвы, которые больше не боясь никаких доносов и запретов, произносили вслух. Господь для каждого оставался последней надеждой.

– Господи! Помоги! Помилуй! Спаси! – кричали погибающие.

Судно переворачивалось набок, люди падали друг на друга, и снова, и снова просили Господа:

– Господи! Помоги! Погибаем! Спаси!

Вспомнили молитвы и те, кто их давно забыл, в общем порыве молились и уголовники – как могли, своими словами.

Матушку одолела такая слабость, что она не могла даже руки поднять. Только иногда приоткрывала глаза и видела в полутьме, как все кружится вокруг нее. Противно, изматывающе, беспрерывно тошнило. Громкий свист бури, грохот тяжелых волн – все в любой момент могло закончиться катастрофой. Старое судно готово было затонуть, похоже, оно уже сопротивлялось с трудом, любой удар шквала мог стать для него последним.

Игуменья теперь могла понять, признаться себе: настоящая ли, подлинная ли у нее есть готовность принять полностью волю Божью. Если ей суждено именно в этот момент предстать перед Спасителем, радуется ли ее душа? Есть ли страх, осталось ли неверие в Его любовь, стала ли ее вера частью Его Царствия? Волю человеческую – ту, что сдается последней, хватается за любую соломинку – готова ли душа монахини окончательно отринуть, поменять на единство с Господом?

Вокруг рыдали и стонали люди.

Чудом матушка среди хора голосов расслышала четкую молитву Марии, и ей до глубины души стало жалко этих несчастных, исстрадавшихся людей! Их родных, которые в разлуке поливают слезами горькие судьбы близких, зная, что они могут никогда не вернуться к своим детям, к своим родителям, мужьям, женам…

Игуменья Олимпиада взмолилась так жарко, как только могла. Молилась вслух, чтобы люди, которые слышали ее тихий, но твердый голос, понимали – Господь здесь! Небо – рядом! Только Он один волен спасать и сохранять, только в Его руках жизнь человеческая! Матушка осознавала, что эти люди, стоявшие на краю гибели, если выживут – будут помнить свои молитвы, ее молитвы, молитвы других верующих, и станут ближе к Богу.

И от этой памяти могут дрогнуть даже самые черствые сердца.

* * *

Сутки ужасный шторм носил по морю беззащитный корабль, каждую минуту люди ждали гибели. Но когда наконец наступила тишина, судно не продолжило свой путь, а стало дрейфовать, отдавшись на волю уже тихих волн. Заключенные в трюме были так измучены, что у них не хватило сил даже на радость о спасении. И только игуменья Олимпиада читала молитвы в благодарность Господу, Который вновь подарил этим людям и ей самой жизнь.

Несколько дней пароход «Архангельск» никуда не двигался, будто отдыхал, собирая силы после мощного шторма. Затем в трюм спустились несколько конвоиров и приказали выжившим собирать вещи и подниматься на палубу: заключенных пересаживали на пришедшую за ними баржу.

Игуменья Олимпиада даже тихонько ойкнула, когда, поднявшись на палубу, увидела прекрасный морской пейзаж. Синие тихие волны катились до самого горизонта, который на открытом водном пространстве стал окружностью, на просторе серебрилось множество солнечных зайчиков, пускаемых радостно сверкающим солнцем, небо сияло яркой синевой. Прозрачный воздух благоухал свежестью хрустально чистой морской воды, нотки запаха водорослей чуть-чуть проникали в него, дополняя нежными оттенками, словно капля яркого тона в дорогих духах. У матушки закружилась голова. После духоты темного трюма насыщенный воздух и яркий солнечный свет сбивали с ног сильнее, чем нашатырь.

* * *

Рядом с пароходом борт к борту стояла притянутая к нему канатами огромная старая ржавая баржа. Но канаты мало помогали: мощное дыхание открытого моря волнами высоко поднимало и сразу, без перерывов, роняло вниз оба судна. Трап, концы которого были закреплены на палубах, дергался, дрожал и пытался вырваться, натягивая канаты.

Людям предстояло идти по трапу, сильно наклоненному от высокого борта парохода к палубе низкой баржи, держась за тонкие канаты, натянутые вместо поручней. С трудом удерживая поклажу, маленькими шажками, как циркачи, балансируя на подпрыгивающем трапе, арестанты двинулись в опасный путь. Малейшая неловкость, оплошность – и человек мог упасть, погибнуть, растертый бортами судов. Кто-то побежал вниз по трапу, громко крича и закрыв глаза, другие сползали мелкими шажками – медленно, с искаженными от страха лицами, долго преодолевали трудную переправу, чем бесили конвоиров, требовавших:

– Быстрее, быстрее! Не останавливаться!

Несколько человек уронили вниз что-то из своего багажа.

Вцепившись одной рукой в мешок с вещами, а другой – в тонкую пульсирующую веревку, матушка с ужасом ступила на доски танцующего трапа. Она так боялась, что непослушные больные ноги откажутся ей подчиняться или не выдержит громко стучавшее от страха сердце! Наконец пошла – медленно, осторожно, сосредоточившись на молитве: просила Господа и Пречистую Богородицу помочь ей в этом испытании.

С трудом, дрожа от страха, но смогла спуститься на палубу баржи.

Раздосадованный медлительностью старой игуменьи молодой конвойный с силой толкнул ее в спину:

– Пошла! Пошла! Быстрее!

Матушка от удара упала со всего размаха. И уже не смогла подняться, как ни орал на нее злой конвойный:

– Поднимайся! Вставай! Чего разлеглась?

Лежа лицом вниз, она почувствовала, как что-то острое, разрезав ее одежду на спине, больно колет. Подумала, что бы это могло быть? Повернув голову, матушка увидела штык, которым охранник ее поранил, на острие осталась свежая кровь.

Но этого показалось мучителю мало, и он, достав из кобуры наган, поднес его к лицу старой игуменьи:

– Если сразу не встанешь, убью! – заорал в истерике. – Встать! Ты этого хочешь?!

Пацан размахивал наганом.