Монахини. Исторический роман

В сельхозартель неожиданно, без предупреждения, сначала приехала одна комиссия с проверкой, а через неделю вторая – еще более представительная. Пять человек, трое из которых были в военной форме, ходили по монастырю и бесконечно задавали вопросы сестрам, требуя подробностей: как живут, кто и где из них работает, довольны ли своей жизнью? Заставляют ли их молиться? Эксплуатирует ли их игуменья? Испуганные сестры отвечали: «Христос с вами, что вы… У нас все хорошо». Несколько дней с утра до вечера проверяющие осматривали монастырь, изучая его тщательным образом, влезая в каждый уголок: подвалы, амбары, коровник, конюшню. Обошли все здания, оба действующих храма проинспектировали – каменный Никольский и деревянный Троицкий, осмотрели недостроенный Александро-Невский собор.

С трудом удалось сестре Екатерине, возглавлявшей последние три года правление артели, уговорить проверяющих не входить в сестринские и игуменский корпуса.

Самым активным среди инспекторов оказался молодой вихрастый корреспондент районной газеты «Серп и молот» из Клина. Он донимал сестер разговорами, что-то постоянно записывал в блокнотик. Не верил ни одному их слову, задавал провокационные вопросы и постоянно пытался агитировать за советскую власть: «Вас, простых монахинь, эксплуатируют попы и игуменья! Вы, простые трудящиеся монашки, должны сбросить их иго!» Уже перед отъездом он ходил по монастырю с пачкой газет «Серп и молот» и совал в руки сестрам свою статью со словами: «Почитайте! Тут правда написана! Закрывать нужно вашу артель-монастырь!» Сестры отказывались брать газету, многие отговаривались тем, что не могут прочесть ее, что неграмотны, и это было правдой.

Приезд комиссии выбил из колеи налаженную, привычную жизнь обители, мешал службам и молитвам. И когда через четыре дня инспекторы уехали, все вздохнули с облегчением. Газеты отдали матери Татьяне – келейнице игуменьи, бывшей ей и за секретаря, и за помощницу, а порой и сестру милосердия, в свои пятьдесят лет нажившей огромные запасы мудрости и невозмутимости.

Сестра Татьяна вошла в келью, перекрестилась на иконы и остановилась у порога. Игуменья сидела в удобном кресле у большого стола, на котором стопками лежали какие-то бумаги, и писала письмо. В комнате с белыми стенами выделялся красотой красный угол с иконами. Угол – это просто он так назывался, на самом деле это была целая стена, увешанная небольшими образами, перед которыми горели несколько изящных лампад. Шкаф, стул, кровать за ширмой, книги на полке – келья игуменьи ничем не отличалась от жилища любой из насельниц монастыря, кроме разве что удобного кресла.

Аккуратно макая перо ручки в чернила, матушка дописала предложение, кончик пера прислонила к чернильнице, покрыла бумагой для промокания написанное, слегка надавив, убрала лишние чернила. Повернувшись к келейнице, спросила:

– Уехали?

– Да. Позвать сестру Екатерину для отчета?

– Нет. Это подождет.

Матушка внимательно посмотрела на газеты в руках инокини.

– Это что такое?

– Один из инспекторов – корреспондент из Клина. В газете его статья о нашем монастыре. Он раздавал их сестрам.

– Ты прочитала статью?

– У меня не было вашего благословления, матушка.

– Читай вслух. Послушаем, что о нас пишут.

Сестра Татьяна подошла к окну, поближе к свету, и начала читать. Автор статьи с первых слов гневно возмущался: как может существовать «монашествующая артель», когда «советской власти исполняется десять лет, и давно пора закончить с попами и монахами». Он не сомневался, что артель – это хитрая выдумка подрывного элемента, которую нужно разоблачить. Дальше журналист писал, что в артели работали несколько комиссий коммунистов, и они подтвердили, что это никакая не артель, а настоящий Акатовский монастырь. И делал вывод: Акатовская артель вредна, а у коммуны имени Восьмого октября в соседнем селе не хватает земельных угодий и инвентаря, поэтому коммунистами поднимается вопрос о ликвидации артели и передаче ее имущества коммуне. Статья завершалась лозунгом: «Вместо черных мантий – труженики!»

Закончив читать, мать Татьяна подняла глаза на игуменью, которая отсутствующим взглядом смотрела куда-то в окно, и выглядела необычайно бледной.

– Матушка, – испугалась келейница, – лекарство? Сердце?! Вам плохо?

– Нет. Не нужно лекарств… Сожги их… – кивнула игуменья на газеты, – ничего нового в них нет. Эти люди десять лет говорят одно и то же. Господня воля над нами, больше ничья, даже волос не упадет с наших голов без Его попущения. Кто посмеет спорить с крестом, который Он нам готовит… Иди, Татьяна, мне письмо нужно дописать.

Келейница послушно вышла в коридор, но сразу не ушла, постояла, прислушиваясь, не позовет ли матушка ее снова. Вдруг случится сердечный приступ, кто ей поможет?!

Свернув в трубу мерзкие газеты, сестра Татьяна задумалась с тревогой: выдержит ли игуменья беды, которые сыпались одна за другой на обитель, даст ли Бог ей сил на тяжкую жизнь, полную испытаний? С таким хрупким здоровьем, как у нее, это ж мука, непосильная ноша унижений – поругание веры, храмов Господних, святых Его – у любого согнутся плечи! Выдержит ли игуменья – немолодая ведь женщина, пятьдесят пять лет, а тут еще кроме язв на ногах, болезнь сердца, ревматизм, воспаление почек… И в довершение ко всему из-за постоянного нервного напряжения страшная экзема – красная сыпь, на которую даже ей, сестре милосердия, смотреть страшно…

Вдруг до слез сестре Татьяне стало жаль матушку, и она, стиснув зубы, пошла в свою, соседнюю с игуменской келью, чтобы молитвой унять тревогу, страх – отбросить этот грех, замолить его жарким обращением к Господу.

– Я верю, верю, все в Твоих руках! Ты везде, Господи! Нет моей воли, есть только Твоя! Все принадлежит Тебе в этом мире! Все люди принадлежат Тебе! Умилостивись! Прости грехи! Спаси нашу обитель!

* * *

Из-за нечищенных, засыпанных снегом лесных дорог и суровых морозов всю зиму никто не беспокоил инокинь сельской обители. Мир будто и не вспоминал об окруженном чащобой то ли монастыре, то ли сельхозартели. В обители жизнь шла своим чередом, по привычному уставу, текла неспешно от одного православного торжества к другому, расцветая радостью в большие праздники.

В первый месяц весны монастырь жил Великим постом, говение было каким-то более глубоко покаянным – после осенних тревог и опасений за будущее обители и долгой зимы в полном затворе от мира, как во времена пустынников, строивших первые монастыри на Руси. Получилось так, что настоящие грозные искушения, тревоги за судьбу христианской страны и веры отодвинули мелкие напасти.

Сестры по-особенному нежно стали относиться друг к другу, казалось, никогда они еще так искренне не любили свою большую монашескую семью. Никто ни с кем не ссорился, не повышал голоса. Все тянулись к матушке Олимпиаде, слушая каждое ее слово, спешили угождать ей. Духовный отец насельниц – отец Владимир – не мог нарадоваться их послушанию, ему казалось, что каждая служба в храме стала как праздничная, столько тепла она несла. Клирос тоже будто подменили: в пении появилась настоящая сила, вдохновение, благодать. И перестал отец Владимир замечать, что почти никто из крестьян не приходит помолиться в монастырь – духовной радости сестер, их самоотдачи хватало, чтобы храм казался наполненным.

С одним никак не мог смириться батюшка – с молчанием колоколов.

* * *

Пасха Христова выпала на 15 апреля. Последние две недели закружили сестер делами, они позабыли все, что не касалось ожидания главного праздника.

Пробивалась первая трава, солнце светило ярко, лучи его грели землю, день становился длиннее – сама природа подтверждала: идет Пасха! Украшали к Торжеству торжеств Никольский храм! В трапезной красили луковой шелухой яйца, пекли куличи, на каждом из которых по белой обмазке, обсыпанной покрашенным пшеном и крошечными цветными звездами, которые из твердого теста мастерила сестра Дуня, рисовали ХВ – Христос Воскресе!

Службы в Страстную неделю были особенными – наполненными глубоким смыслом евангельским, будто прямо со страниц Святого Писания переносилось в монастырский храм высокое значение происходившего в древнем Иерусалиме.

На Страстную стали понемногу подтягиваться на службы и крестьяне из окрестных деревень. Стесняясь, что долго не бывали в храме, они переминались с ноги на ногу далеко от иконостаса, боясь глаза поднять на иконы. Потом многие, осмелев, и на исповедь решались, и причащались. Отец Владимир так радовался возвратившейся пастве, что ходил счастливый, как именинник!

Благодаря вернувшимся в храм людям, в Великую Субботу, как обычно, как в прежние годы, утром в монастыре освящали яйца, куличи, пасхи. Кропил святой водой сияющий батюшка корзины с едой, пусть и не очень полные, и кланяющихся людей, от всей души обливал собравшихся, благо солнце сразу согревало всех и высушивало. Сестры готовились к пасхальной радости, в Великую Пятницу положили в храме на главном месте Плащаницу. Уже ждали – вот-вот и Господь Иисус Христос оживет, вернется к Своему народу православному, победит черное зло и дарует надежду на спасение!

Но власти быстро сориентировались. Когда в пасхальную ночь люди потянулись к монастырю, не только вокруг него, но и на прилегающих деревенских улицах вдруг появились отряды комсомольцев с яркими красными повязками на рукавах. Они останавливали подходящих к обители людей и требовали назвать имена. Те в испуге и панике разбегались. Мужиков и баб, стариков и старушек, детей, которые пытались убежать, ловили, тащили на площадь у монастыря. Там их ждали милиционеры. После короткой атеистической лекции задержанных под страхом ареста отправляли по домам.

Совсем немногим удалось попасть на праздничную службу, в основном это были прихожане, которые знали, что со стороны леса есть в ограде обители потаенная калитка. Обо всем случившемся матушка с сестрами узнали на следующий день, никто не посмел очернить им печальной новостью праздник.

В храме, благоухающем ладаном, дивно пел сестринский хор. Отец Владимир служил степенно, неторопливо, выверяя каждое слово, каждое движение.

О, слава Богу! Комсомольцы с милиционерами не решились войти на территорию монастыря. Никто не помешал службе и праздничному крестному ходу. Люди шли вокруг храма с горящими свечами в темноте под светом звезд, и с неба огоньки в их руках тоже, наверное, смотрелись далекими звездами.

И вот, наконец-то… наконец батюшка расцвел улыбкой: «Христос Воскресе!» И люди ему ответили: «Воистину Воскресе!» И так снова и снова! Чтобы слышали все: Он воскрес! И этого никому не изменить!

После длинной службы сестры пригласили всех верующих в трапезную, разделить с ними радость праздника, разговеться.

Матушка Олимпиада ласково осмотрела своих сестер за первым длинным столом в чисто выбеленной к Пасхе трапезной, и второй стол, где расположились пятнадцать-двадцать человек крестьян. Некоторые из них смогли пробраться в обитель с детьми, и семья батюшки тут же сидела. Сам отец Владимир расположился рядом с игуменьей за отдельным маленьким столом.

Игуменья Олимпиада встала и обратилась ко всем:

– Христос Воскресе! Христос Воскресе! Христос Воскресе! – поворачивалась по очереди к каждому столу, улыбаясь на громкий ответ: «Воистину Воскресе!»

Дождавшись тишины, она, понизив голос, продолжила:

– Христос – наш Путь, Истина и Жизнь! Поздравляю всех со Всерадостным праздником Светлого Христова Воскресения! Желаю вам доброго здоровья, радости духовной, в мире и благополучии получить дары Святого Духа, чтобы воскресший Господь сохранил вас, обновил силы, дал всего потребного для жизни и благочестия! Источник жизни нашей, Христе Боже, слава Тебе! Христос Воскресе!

В ответ снова прозвучало громкое:

– Воистину Воскресе!

Проголодавшиеся люди с удовольствием принялись за еду, застучали крашеными яйцами о деревянные столы, потянулись за кусочками заранее порезанных куличей и творожной пасхи. Из кухни стали выносить порционные тарелки с горячим – тушеными овощами, грибами, картошкой, ставили перед каждым. Заметно было, с какой поспешностью и жадностью поглощали пищу гости. Куски свежего ароматного хлеба, лежавшие на больших блюдах, крестьяне разобрали сразу.

Матушка смотрела на сестер, счастливо праздновавших Пасху, на их светлые лица в обрамлении черных апостольников. Пока они оставались здесь под защитой – дома, но закрытие монастыря для них могло стать горем горьким, многим идти было некуда, как и ей самой. У кого не осталось родителей, те совсем не нужны родственникам, стали для них чужими за годы жизни в монастыре. В мире, где гнали священников и монахов, где называли их врагами, куда могли пойти инокини, никому не нужные, не умеющие выживать в чужом для них новом свете, не верящем в Бога?..

Аккуратно, маленькими кусочками отламывала кулич сестра Анатолия, тихая, молчаливая, как затворница, заботившаяся в последнее время о храме – церковница, алтарница, она и сейчас, опустив глаза, о чем-то думала или молилась. Ей скоро пятьдесят, с молодости в обители, и родных в живых никого не осталось… Рядом с ней – порывистая, шустрая, молодая послушница Дуня, мать Анатолия – ее восприемница, духовная мать. Не умолкая, Дуня о чем-то разговаривала с другими молодыми послушницами. Хорошо, что хоть у этой еще живы родители, не оставят на улице… Напротив сидела крошечная мать Васса, которую сестры ласково называли Васена. Так по-крестьянски осторожно она ела, сберегая каждую крошечку… ей скоро сорок, готова браться за самую тяжелую работу, всем помогать, жалостливая. У нее большая семья, добрые, дружные братья и сестры, есть надежда, что помогут ей, не бросят. По правую руку от Васены присела ее юная племянница – послушница Маня, которая и нравом, и внешностью казалась копией своей тети, трудолюбивая девушка, покорная. Дальше – пожилая мать Рафаила, вот кто был настоящей заботой игуменьи, болезненная, беспокойная, малейшие разговоры о враждебном мире, не принимавшем Господа, приводили ее к слезам и нервным припадкам. И сейчас она непрерывно ерзала на лавке, но уже от праздничного возбуждения. С ней ласково о чем-то говорила сестра Зоя, монахиня строгая, деловая, хваткая, понимающая любую проблему с полуслова, раньше находившая для обители благодетелей, имевшая знакомства в Клину и Москве. Выросла Зоя в монастырском приюте, куда ее, шестилетнюю, отдал дядя после смерти родителей, к своим сорока пяти годам она много разных важных послушаний исполняла в обители.

Сестры Пелагея, Мария, Ольга, Елисавета, Татьяна, Анна, Нина, Степанида, Дарья, Варвара… У каждой своя судьба, свой характер, таланты, болезни. Но одно изначально было общим: они пришли в монастырь навсегда, чтобы в молитве жить и умереть здесь. Так зачем их гонят люди, снова возвращают в мир?! Да еще такой греховный, отказавшийся от самого главного – от Бога!

Игуменья посмотрела на красно-коричневое яйцо в своей руке – символ проповеди веры в Иисуса Христа распятого и воскресшего. Равноапостольная Мария Магдалина не побоялась протянуть такое яйцо императору, а Господь в тот трудный час поддержал ее – чудом.

Отец Владимир, доев кусок кулича, приступил ко второму блюду, кивнул:

– Матушка, кушайте яичко-то, а то картошка у вас уже остыла!

И вздохнул, заметив, что игуменья с печалью смотрит на два длинных пустых стола, приготовленных для крестьян, которые так и не пришли сегодня на праздничную службу.

* * *

На следующий день ближе к вечеру в приоткрытую дверь игуменской кельи заглянула послушница Екатерина, глава правления сельхозартели, сухая, подтянутая тридцатипятилетняя послушница.

– Входи, – сразу разрешила матушка.

Екатерина перекрестилась на иконы, и, подчиняясь приглашению (матушка Олимпиада показала глазами на стул), села.

– Ты знаешь, что вчера крестьян не пустили в монастырь?

– Знаю, матушка, сестра Татьяна мне сказала. Да и наши крестьяне из артели сегодня жаловались, что некоторых побили, кто сильно на службу рвался.

– Все ли дела у нас в артели в строгом порядке? Все ли бумаги проверены?

– Матушка, я сама лично слежу за этим, сверяю каждую цифру.

– С осени к нам не приезжают комиссии, может, недоброе что-то уже решили. Но если снова явятся, мы должны быть готовы. Наша судьба в Божьей воле, – игуменья перекрестилась. – Крестьянам вчера милиционеры говорили, что монастырь скоро закроют, дескать, не ходите сюда, решение уже принято. Благословляю, если остались у нас какие-то излишки продуктов, раздать их работникам артели, сверх оплаты. Времена тяжелые, если что-то случится… пусть их семьи хотя бы какое-то время не голодают.

– Сделаю, матушка.

– И… сестра Екатерина, если крестьяне в маловерие впадают, думают, что оставил их Господь…. Говорят такое?

– Бывает.

– Ты отвечай им, что вот именно сейчас Господь постоянно с нами, в это они должны твердо верить! Господь нас не оставляет! Любить они должны Его еще сильнее, потому что в помощи Его нуждаются как никогда. Скажешь?

– Да, скажу. Благословите меня, матушка Олимпиада, – тихо попросила сестра.

Игуменья поднесла сияющий позолотой крест к губам послушницы, заметив вдруг, что у этой молодой женщины чрезвычайно усталые, в синих кругах, глаза. Какое же тяжелое ей выдалось послушание! Предыдущая глава артели и года не выдержала, сбежала, насовсем покинув обитель. А мужественная Екатерина перенесла изматывающие труды при всех нападках новой власти, ее заботами во многом держится на плаву артель, а значит, и монастырское хозяйство.

В трапезной перед обедом игуменья обратилась ко всем сестрам:

– Господь решает нашу судьбу, только Ему ведомо, что будет с нашим домом, с дорогой обителью! Его воля, Он как Отец может наказать нас, а потом в Царствии Своем помилует. Благословляю вас всех, если у кого живы родители, есть родственники или близкие люди, скрытно перенести к ним из келий дорогие вашему сердцу иконы и книги, и самые необходимые вещи. Не медлите, мы не знаем, сколько у нас осталось на это времени.

* * *

16 мая перед рассветом, в полутьме, когда сестры еще не проснулись к полунощнице, в монастырь ворвались красноармейцы. Они вбегали в сестринские корпуса, громкими окриками будили насельниц:

– Подъем! Быстро! Пошли! На выход!

Громче всех кричал молодой командир:

– Монастырь закрывается! Все на выход! Приказ – монастырь закрыть! Очистить помещение!

Заспанные сестры не могли понять, что случилось, не соображали, как реагировать на присутствие в своих кельях красноармейцев, которые вели себя, будто хозяева, командовали:

– Все на улицу! Вещи не брать! – вырывали из рук то, что пытались взять с собой растерянные сестры, и, подгоняя их прикладами, выталкивали на улицу.

– Разрешите взять только Евангелие и молитвослов, – попросила мать Анатолия.

Но два красноармейца, выставлявшие ее из кельи, закричали хором:

– Не положено! Приказ: все вещи должны остаться на месте!

Мать Анатолия в последнюю секунду обернулась и осмотрела свои иконы, лампады, полку с книгами, стол, на котором остались бумаги. Один из красноармейцев разозлился и, выругавшись, толкнул ее в спину прикладом. В коридоре она заметила, как далеко, у выхода из корпуса, послушница Дуня, ее духовная дочь, лавируя между сестрами и погонявшими их красноармейцами, выскочила на улицу.

Дуня бежала к конюшне. В летние полевые работы она помогала конюхам, а потому и в остальное время часто навещала любимых лошадей. И сейчас просто не могла не проститься с ними.

Вбежав в конюшню, она начала ласково гладить морды своих подопечных, приговаривая ласковые слова. Потом зашла в стойло к любимице – гнедой кобыле.

– Зорька, прощай, – девушка обняла ее крепко за шею, – прости, хорошая, расстаемся, не могу взять тебя с собой. Прости.

На улице громко матерились красноармейцы: они уже заняли коровник и выгоняли из него коров, которые громко, надрывно мычали, будто их вели на убой, – испугались чужих грубых людей.

Дуня, понимая, что через минуту тати ворвутся и в конюшню, еще сильнее обняла Зорьку, заплакала, и вдруг увидела, что из глаз лошади тоже потекли слезы. Они плакали вместе.

Красноармейцы, увидев Дуню, обнимавшую Зорьку, скомандовали:

– Бросай лошадь! На выход! – и наставили на нее винтовки.

Дуня пошла к выходу. Оглянувшись, увидела, как радостно красноармейцы рассматривали лошадей, приговаривая: «Хорошие у монашек кони. Теперь наши будут!»

На площади у Никольского храма, когда уже рассвело, красноармейцы собрали всех сестер, кроме тяжелобольных лежачих старух. Монахини в своих черных одеждах казались стаей каких-то невиданных птиц, они жались друг к другу, сонные, растерянные… Многие плакали. Беспокойная мать Рафаила сидела на траве и, обхватив голову руками, стонала. Несколько инокинь стояли на коленях лицом к храму и молились.

В это время в келью к игуменье зашел красный командир, подтянутый, деловой, с орденом на груди. Не поздоровавшись, спросил:

– Ты тут главная?

– Да, я. Игуменья Олимпиада меня зовут.

– У меня приказ – закрыть Акатовский монастырь! Все имущество монастыря переходит сельскохозяйственной коммуне имени Восьмого октября!

– А какое у вас распоряжение насчет насельниц монастыря? – матушка судорожно выдохнула. Ей трудно стало дышать.

– Нас судьба бывших монашек не касается, – командир подтянул портупею и сел в кресло хозяйки. – Всем предписано покинуть бывший монастырь, очистить помещения, уходить без вещей.

– Как – без вещей?!

– Понятно, ваш хлам никого не интересует, – кивнул он на иконы и несколько книг на полке, на шкаф, – обыщем все, потом это барахло вам вернем.

Он небрежно потрогал письма, лежавшие на письменном столе.

– И золотой крест сними! – кивнул на крест на шее матушки.

– Он не золотой.

– Хоть и серебряный, все равно снимай!

– Он обычный, медный. Еще в двадцать втором году, когда ценности комиссия из наших монастырских храмов изымала, серебряные кресты тоже забрали.

– Все равно снимай! – разозлился командир.

Матушка, поцеловав крест, бережно сняла его с шеи и положила на край стола.

– Я могу увидеть сестер?

– Да, успокой их, чтобы не было шума. Беспорядков мы не потерпим, в случае сопротивления имеем право стрелять без предупреждения! Пойдем! Монашек мои люди собрали на площади.

– Подождите, у нас есть старые больные сестры, некоторые парализованы… Как быть с ними?

– Советская власть о старухах позаботится и без вас!

* * *

Матушка взяла свой посох и, опираясь на него, медленно пошла по коридору, за ней нога в ногу шел красный командир. На улице у храма она сразу увидела сестер, со всех сторон окруженных красноармейцами, сердце у нее забилось сильно, неритмично, боль, казалось, подступала к горлу.

Увидев матушку, сестры метнулись в ее сторону, и могли, наверное, снести красноармейцев, их охранявших, но игуменья поднятым посохом остановила движение. Насельницы застыли, напряженно ожидая, когда матушка к ним подойдет.

– Наш монастырь власти закрыли! – начала матушка Олимпиада громко, всматриваясь в лица сестер, которые стали сокрушенно, по-женски, не скрывая горя, плакать. – Вещи наши обещают вернуть после обыска! Дорогие мои, с нами Господь! Его воля! – она тоже чуть не плакала, но увидев, как фыркнул при упоминании Господа красный командир, взяла себя в руки.

– А сейчас мы должны уйти!

Она повернулась и двинулась по дорожке от храма к воротам. Круг красноармейцев разомкнулся и вслед за матушкой ручейком пошли сестры. Красноармейцы двинулись за ними, наклонив винтовки – направив штыки вперед, держа их вплотную к спинам монахинь.

Вдруг где-то рядом, на территории обители, раздалось подряд несколько выстрелов.

Этого никто не ожидал. Несколько сестер громко вскрикнули. Может быть, сейчас кого-то убили, и чья-то душа улетала к Богу, или начали забивать скот? А может, расправились с больными старухами?

Матушка, остановилась, повернулась и, всматриваясь в лица сестер, быстро их пересчитала, пытаясь понять: не остался ли кто-то из насельниц в обители, в кого сейчас могли стрелять.

Красноармейцы напряглись, сомкнули ряд, выстроившись в цепь. Взяли на мушку монахинь.

Матушка взглянула на хмурого, сосредоточенного командира, готового отдать любой, даже самый страшный приказ. Подняла посох, и, оглядываясь, проверяя, подчинились ли ей сестры, первой покинула обитель.

За последней вышедшей из монастыря сестрой красноармейцы закрыли ворота на засов.

Глава 2

АРЕСТ МАТУШКИ

За долгие годы привычка подниматься к полунощнице укрепилась так, что игуменья Олимпиада автоматически просыпалась ранним утром в одно и то же время. Хотя возможности молиться в храме каждый день в деревне Сальково, где они поселились с сестрой Екатериной после закрытия монастыря, у нее не было. Изредка крестьяне, отправляясь в соседнюю деревню, где оставался открытым храм, приглашали и матушку с келейницей поехать вместе с ними на телеге. Остальное время монахини молились в своем маленьком недостроенном домике в одну комнату с глиняным полом, с голыми стенами из бревен. Сердобольный хозяин каморки разрешил им поселиться в избушке с условием, что они ее достроят, но дело продвигалось медленно, потому как денег неоткуда было взять. Добрые сельчане поделились с обездоленными монахинями старой мебелью, дали немного утвари и посуды.