Утро нового дня

– Это вам.

– Мне?

– Вам!

Еще минуту назад никого рядом не было, а сейчас эта девушка с большой кружкой свежесобранной земляники. Нет, конечно, я раньше ее в храме видел, но мы не были знакомы и даже ни разу не разговаривали. А сейчас она стояла возле мощей преподобного и угощала меня земляникой. Я взял несколько ягод, положил в рот. Вкус спелой земляники был словно из райского сада, сердце затрепетало от счастья, а в голове вдруг забилась простая, ясная мысль: «Богу служить – это радость!»

Я поблагодарил девушку и тихонько вышел из храма. Ни с кем в этот вечер разговаривать не хотелось. Хотелось быть одному и молиться.

Вода из святого источника

Мой друг, послушник Пафнутьева Боровского монастыря Александр, с которым мы жили в одной келье, никогда не наливал воду из-под крана, хотя она у него не из городской сети, а из скважины возле святого источника. Пьет только ту, что из бювета на купели преподобного Пафнутия. «Однажды, – говорит, – попробовал пить из скважины, совершенно не тот вкус! Не веришь?» Наливает воду в чайник из-под крана. Когда вода закипает, ставит передо мной стакан с кипятком и бросает в него пакетик с чаем. Смотрит, как я пью, затем спрашивает: «Как?» Я пожимаю плечами, вода как вода. Он качает головой, морщится и выливает чай в ведро.

Затем наливает из термоса воду из святого источника. Кладет в кружку свежий пакетик чая, добавляет большую ложку душистого липового меда, подвигает вазочку с печеньем. Напряженно смотрит, как я делаю первый глоток, и благоговейным шепотом спрашивает: «Чувствуешь разницу?!» Я смотрел в его счастливые детские глаза и молча кивал…

Лампадка

Когда я работал в издательстве Боровского монастыря, то, приходя в редакцию, всегда зажигал лампаду, которая вместе с иконами стояла в красном углу. Икон было много – со всего мира, и ладан тоже какой пожелаешь – из Иерусалима, Афона, Палестины, Сирии и Ливана. Придешь зимой после братского молебна, который в монастыре служат в пять утра, надышишься морозным воздухом, а в редакции, которая пятьсот лет назад была братской кельей, тепло и уютно. Зажжешь лампаду, положишь в тигель афонский ладан, встанешь на молитву – душа так и трепещет! Вокруг полумрак, и только тихий огонек лампады освещает лики на иконах, и молитва сама льется из сердца.

Молиться с лампадой – совсем не то, что просто так. Ее мирный спокойный огонек собирает ум, утишает дух, наполняет душу благоговением. Он словно символ твоей веры, его нужно пронести через жизненные бури и испытания и не дать потухнуть. Когда на него смотришь, обычное рассеяние и суета куда-то пропадают. Не хочется никуда торопиться, а хочется прочувствовать каждое слово молитвы сердцем. Даже крестишься как-то по-другому, благоговейно и трепетно.

У нас дома с женой до последнего времени лампады не было. Обходились свечами. А однажды вдруг вспомнилось, как я перед лампадой в монастыре молился. Так захотелось, чтобы и в нашем доме лампада была, – не передать! Я съездил в церковную лавку, купил лампаду и масло специальное, лампадное, которое без копоти горит. И в первый же вечер заметил, как все вокруг изменилось. Во-первых, весь беспорядок, все разбросанные вещи, которые из-за вечной спешки на работу раскидал куда попало, убрал. И все книги и журналы, разбросанные по всей квартире, собрал и поставил на полку в книжный шкаф. А потом пыль везде вытер и окно открыл, чтобы в комнате хорошенько проветрить.

Пришли после работы, как обычно, усталые, и пока все дела дома переделали, стало уже совсем поздно. Но вечернее правило мы читали не спеша, внимательно, с чувством. Какая-то тихая радость была в сердце, как на празднике в храме. Когда молитвы закончились, стали смотреть на огонек лампады, каждый просил о чем-то сокровенном, о чем только Богу можешь сказать.

А когда я болел, жена оставляла лампаду зажженной на ночь. Бывало, от высокой температуры проснусь весь мокрый, в голове сумбур и разная ерунда, а только взглянешь на огонек лампады, все в душе сразу успокаивается. Посмотришь, помолишься тихонько, и снова на сердце мир.

Гаспачо

Великий пост в Боровском монастыре. Вечером звонит отец Фотий: «Денис, вы будете есть гаспачо? Если будете, я принесу его в редакцию». Я не пробовал гаспачо ни разу в жизни, но на всякий случай говорю: «Буду!», потому что, даже если и не понравится, будет повод пообщаться со своим другом.

Когда в монастыре начинается пост, некоторые монахи, избегая лишнего общения, не ходят в общую трапезную, а едят у себя в келье. С отцом Фотием мы друзья и трапезничали вместе в чайной комнате монастырской редакции, где я часто задерживался до позднего вечера.

В редакции хорошо. Здесь стены толщиной почти метр, оконца больше похожи на бойницы, над головой древние фрески, а сама редакция когда-то была кельей, в которой братия монастыря молились почти полтысячи лет. В углу иконы и лампада, которую я зажигал с утра после братского молебна, а гасил, когда уходил и закрывал редакцию на ключ. Вечером братия расходятся по кельям, и можно спокойно помолиться на месте, где молились отцы, которые построили этот монастырь. Стоит выключить компьютер, успокоиться и постоять перед иконами, глядя на теплящийся огонек зажженной лампады, как чувствуешь, что здесь молились последние пятьсот лет. Обычное рассеяние и суета куда-то пропадают, начинаешь замечать, что не хочется никуда торопиться, а хочется прочувствовать каждое слово молитв сердцем. Даже крестишься как-то по другому, благоговейно и трепетно.

После вечерней службы двери тихо открываются, и входит отец Фотий с маленькой кастрюлькой в руках. Кроме меня в редакции еще руководитель монастырского издательства отец Иосиф, он отвечал на вопросы, которые присылают на сайт монастыря. Мы втроем идем в чайную комнату, где на столе уже лежит принесенный мной черный хлеб из монастырской пекарни. Он сделан по старинному рецепту с молитвой, из муки грубого помола. В пост кусок такого хлеба с чаем может заменить завтрак или ужин. А сейчас воскресенье, и отец Фотий приготовил для нас холодный испанский суп.

Когда произносишь его название – гаспачо, – сразу представляются испанские короли и аристократы, тонкая изящная посуда, свечи и какие-то невероятные ингредиенты из далеких стран. На самом деле это суп бедняков из Андалусии, его название происходит от мавританского «гаспа», что означало «остатки». Что оставалось у испанского бедняка на ужин? Горсть оливок, чеснок, уксус, черствый хлеб и несколько помидоров. В келье монаха тоже шаром покати, поэтому готовить такой суп отцу Фотию удобно, тем более что и огня для его приготовления никакого не требуется. Оливки, помидоры, чеснок и уксус сваливают в одну посуду, перетирают тяжелым пестиком, добавляют воду, оливковое масло, черный перец и соль, а потом едят, макая в блюдо хлеб.

Так появился знаменитый на весь мир испанский суп, который сейчас подают гурманам в дорогих ресторанах, а мы будем есть, потому что отец Фотий не только замечательно поет и регентует в монастырском хоре, но еще прекрасно готовит для своих друзей. У монахов это называется утешением.

Мы молимся и усаживаемся за стол, а отец Фотий разливает гаспачо по тарелкам. У него вкус простого, добротного супа, который едят после тяжелого трудового дня. Он пахнет помидорами, чесноком и морем, им невозможно объесться, но голод вполне можно утолить. Съев маленькую чашку с одним кусочком хлеба, отец Иосиф отодвигает тарелку и, тихо поклонившись, уходит. А мы наливаем себе еще по одной тарелке…

После трапезы разговаривать не хочется, хочется помолчать и просто посидеть, глядя за окно. Отец Фотий задумчиво смотрит на сгущающиеся вечерние сумерки за окном и тихо говорит:

– Как же здорово служить в пост! В это время даже те, кого в храме редко встретишь, молятся вместе. Никогда такого единодушия не увидишь! Все друг за друга, все вместе, и с нами Христос. Как это хорошо!

Святитель Игнатий и жизнь в монастыре

Когда в далеком 1997 году я приехал в Пафнутьев Боровский монастырь, духовной литературы было мало, и найти ее можно было только в больших городах, в хороших монастырских лавках. Я жил в маленьком Камышлове, где в единственном действующем тогда храме Покрова, где я крестился и работал, продавались три издания Евангелия, сборник высказываний святых о посте, два тома «Добротолюбия» и книжка святителя Феофана Затворника «О молитве».

А в лавке Боровского монастыря книг было столько, что они не умещались на полках, а стояли на столах и в коробках на полу, так их было много! От такого богатства голова у меня пошла кругом, и, не знаю зачем, я купил дорогущую, роскошно изданную «Историю мировых религий» в двух томах. Принес в келью, по-детски радуюсь, а мой сосед, писатель из Санкт-Петербурга, увидел и говорит:

– Зачем ты эти книги купил? Ты и о своей-то вере ничего толком не знаешь, а вон куда полез! Сходи-ка лучше обратно в лавку и поменяй на книги святителя Игнатия (Брянчанинова), они тебе точно помогут, научат уму-разуму!

Я так и сделал и стал обладателем шеститомного издания трудов святителя Игнатия, которые стоят у меня на книжной полке до сих пор. Самое замечательное, что все, о чем я у святителя Игнатия читал, встретилось мне тогда в жизни: мне открылась настоящая монастырская жизнь, настоящие христианские братские отношения, и я нашел своего духовного отца, батюшку Власия.

Тогда для паломничества было благодатное время: монастырь только восстанавливался, случайные люди туда не ездили, никакого комфорта и туристических красот для них не было. Для паломников была единственная келья, где стояли кровати в два ряда, а у стены были сделаны полати, чтобы можно было спать наверху. В той бедной паломнической келье была идеальная чистота и братская, искренняя любовь друг к другу, всегда заправленные свежим бельем кровати, вымытый пол, по которому мы ходили без обуви, а по вечерам обязательное братское чаепитие. Хотя вокруг была разруха, откровенная бедность и отсутствие комфорта, не как сейчас в номерах монастырской гостиницы, где есть апартаменты класса люкс, вай-фай и горячие обеды, никто этого не замечал, и я многое бы сейчас отдал, чтобы оказаться в той келье, через стенку с которой батюшка Власий принимал народ.

В те благословенные времена в обитель приезжали за длинными монастырскими службами, послушаниями Христа ради и за общением с духовником монастыря, батюшкой Власием, с которым мы виделись каждый день. Хотя можно было говорить с ним о чем угодно, чаще люди спрашивали не о том, куда лучше деньги вложить или как дочку удачно замуж выдать, а о выборе жизненного пути, который часто приводил к тому, что человек связывал свою жизнь с Церковью навсегда, становясь священником или монахом.

Вспоминаю нашу маленькую дружную компанию: два будущих священника, один послушник, которого батюшка Власий благословил на постриг, писатель, который приезжал в монастырь потрудиться каждые полгода, отец с маленьким сыном на каникулах. Братия и паломники были одной дружной семьей под руководством духовника. Все вместе ходили на службу, послушались, а по вечерам пили чаи с травами и духовными историями из монашеской многотрудной жизни. До сих пор помню огромные краюхи умопомрачительно вкусного хлеба, размером с противень на шесть буханок, которые пек к ужину тогдашний настоятель отец Геннадий!

У меня в шкафу хранится теплый шарф, подаренный мне послушником братом Максимом. Под его руководством мы заготовляли дрова на делянке, на дворе стоял конец октября, было холодно, пошел снег, а на мне была легкая курточка. Как наш бригадир это увидел, быстро снял с себя этот самый шарф и намотал мне на шею. И теплые обшитые кожей варежки тоже отдал. А сам весь день работал с голыми руками: смеялся и говорил, что он на монастырских харчах так отъелся, что его вместо трактора можно в тележку запрягать! Помню, как в ожидании машины вечером мы, усталые и довольные, сидели у огромного жаркого костра, ели селедку с черным хлебом и смотрели, как в огонь падают большие снежинки.

Потом в монастыре, когда я пытался отдать Максиму вещи, он решительно отказался: «Сейчас холодно, носи на здоровье на добрую память!»

Потом вечером в келье я читал святителя Игнатия и не мог остановиться иногда почти до рассвета. Все, о чем говорилось в книге, чудесным образом происходило в жизни вокруг, и от этого чтение становилось еще более притягательным и прекрасным! Прочитал главу о нестяжательности, а на следующий день отец Нил тащил меня к себе в келью. Смотрел на стену, завешанную иконами, затем выбирал большую, красивую, с оптинскими старцами и говорил: «Вот тебе подарок от меня, Дионисий! Ты им молись, они тебя всему в жизни научат!»

Прочитал у святителя Игнатия о послушании, вечером иду к отцу Власию, стучусь, а он из-за двери:

– Дионисий, ты чего на пороге топчешься? Заходи в келью!

– Батюшка, так ведь у меня все ботинки в грязи!

– А ты все равно заходи.

Конечно, ты ботинки снимал, ты ведь не дурак пачкать пол в келье любимого батюшки! А он прижимал тебя к груди, трепал по волосам и говорил:

– Ну в кого ты у меня такой непослушный?

Или читаешь у святителя Игнатия о молитве, а на следующий день духовник между прочим так говорит:

– Ты, Дионисий, за количеством особо не гонись, тебе это ни к чему! Ты больше того, на качество налегай!

Каждый день успевай учиться…

Доктор

Однажды на монастырских послушаниях я оглох на одно ухо. Пошел в обычную городскую больницу, записался на прием к врачу. Тот полис посмотрел: «Вы, – говорит, – не местный, давайте деньги!» А я не то чтобы жадный, но обидно как-то стало.

– Какие, – говорю, – вам деньги, уважаемый? У нас же бесплатная медицина, а я вообще монастырский, не стыдно будет деньги-то брать, у кого их отродясь не бывало?

Доктор посмотрел мне в глаза, хмыкнул и говорит:

– Ложись на кушетку.

Посмотрел, залил какой-то дряни в ухо, «полежи», и дальше прием ведет. Сначала мама с мальчиком зашла, которого не хотели в детский лагерь брать. Доктор его осмотрел. «Ничего страшного, – говорит, – чтобы вам путевку в лагерь не давать, нет, уши погрейте, покапайте, в конце недели на прием, а в понедельник поедет отдыхать, как и планировали».

Затем зашел дяденька со слуховым аппаратом, который не работал. Он собирался новый покупать, а доктор аппарат взял, что-то там покрутил, и все стало замечательно работать. «Батарейки новые купите, а эту ручку не трогайте!»

Третьей была бабушка божий одуванчик, с кучей рецептов, которые ей выписали где-то в другой поликлинике. Он ее осмотрел, рецепты почитал и головой качает:

– Это вам, бабушка, не надо, это выписывают молодым, для профилактики. А это просто импортные витамины. Вам они тоже не помогут. А вот это – очень дорогое лекарство, не для вашей пенсии. Я вам вместо него дам наше, такое же.

Полез в портфель, достает лекарство, пишет, как принимать. Бабушка полезла в кошелек, а он ей говорит:

– Не надо денег! Будь здоровенькой! – и проводил до дверей.

Настала моя очередь. Он мне ухо промыл, чего-то там поделал, и стал я слышать лучше прежнего. Я на него смотрю и нарадоваться не могу, какой доктор замечательный! «Какое, – говорю, – счастье, что еще такие люди в больницах встречаются, которые с людьми по-человечески! Спасибо вам!» И руку ему пожал от всего сердца! Он хмыкнул и говорит:

– Иди давай, мне работать надо! – и вызвал следующего.

Это я к чему все рассказываю? Это к тому, что даже если люди привыкают жить по законам современного циничного мира, когда «ты мне, я тебе», «бизнес и ничего личного», но стоит копнуть, и человек оказывается совсем неплохим, а даже очень хорошим. Главное, раньше времени выводы не торопиться делать.

Грустное Рождество

Первое в моей жизни Рождество начиналось грустно.

Это было в Екатеринбурге, в редакции газеты «Покров» в миссионерском отделе Екатеринбургской епархии. Помню, тогда мы делали сразу два номера, чтобы потом спокойно отдыхать неделю. Как всегда, был аврал и нервы, и единственное, что нас заботило, – это не подготовка к Рождеству, а только бы успеть сдать газету до закрытия типографии. Когда я наконец закончил все редакторские дела и приехал в храм Космы и Дамиана при Областной клинической больнице № 1, где тогда служил руководитель миссионерского отдела отец Владимир Зайцев и по традиции собирались все наши друзья, то еле стоял на ногах. Я был усталый, голодный, не выспавшийся и выжатый как лимон и думал только о том, как устоять на ногах, не упасть и не уснуть возле рождественского вертепа. Все в храме молились и радовались, а я стоял и думал о том, чтобы все быстрее закончилось и можно было поесть и пойти спать. Глядел на счастливые лица вокруг, мне было неловко и стыдно, но я ничего не мог с собой поделать и только еще больше раздражался и унывал.

Когда служба наконец-то закончилась и отец Владимир раздал всем подарки, мы быстро съели салаты и сладости, а потом стали расходиться по домам. Семейные прижимались друг к другу покрепче, целовались и, смеясь, убегали, остальные шли к друзьям или готовились принимать гостей, и только я был совершенно один. Мой друг дизайнер Арсений с женой Аллой и сыном Колькой уехали к маме, и в Рождество меня ждала пустая, холодная квартира на другом конце города, до которой я должен был идти по зимней ночи почти полтора часа.

Темная, пустынная улица с редкими фонарями. Звезды мигают в черном холодном небе. Прошел снегопад, а сейчас мела поземка, и я пробирался, закрывая лицо от колючего ветра и утопая в сугробах. Скоро в ботинки набился снег, ноги промокли, и стало еще холодней. Я шел и думал:

«Зачем мне все это? Для чего я пришел в этот неуютный храм далеко от дома, который вовсе и не храм, а закуток в больничном коридоре? Зачем я стоял, изнывая от изнеможения, считая минуты до конца службы? И зачем вообще мне такой праздник, от которого плакать хочется?»

Идти было еще долго, и чтобы хоть как-то скрасить дорогу, я стал читать про себя молитвы. Не рождественские – их я не помнил, – а все подряд, какие знал. Иду, молюсь, на пустынных остановках выцарапываю замерзшими пальцами снег из ботинок, дую на руки и снова иду.

Вдруг со мной произошло что-то неожиданное и хорошее. До этого рассеянная и холодная молитва каким-то ангельским светом опалила сердце. Все мое существо пронзила одна простая ясная мысль: «Христос родился!» В этот момент я вдруг понял: все, что пели на праздничной службе и о чем я читал в Евангелии, было правдой. Все до последней запятой правда! От осознания этой простой и великой правды дух мой наполнился неизъяснимой сладостью. Холод пропал, тепло разлилось по телу, и мир вокруг тоже изменился. Я смотрел на мигающие на морозе звезды, и звезды мне улыбались. Холодная, темная улица стала уютной, как в деревне у бабушки. Когда родился Христос, непостижимым образом все изменилось. Люди, с которыми я стоял на рождественской службе и которым в глубине души завидовал за гостей и праздник, в Рождество стали мне братьями. И те, что спали за темными окнами, и те, что уже проснулись за редкими светящимися окнами, тоже стали родными в ту ночь.

Шляпка

Как-то раз после воскресной литургии стою на остановке, жду автобуса. День серый, холодный ветер дует… Вроде бы был на службе, а настроения нет. В это время к остановке осторожно, опираясь на палочку, подошла старенькая бабушка и тихо присела на край скамейки. Другие бабушки на остановке, которые тоже пришли после службы, стали говорить ей о невозможно скользких тротуарах, высоких неубранных бордюрах, очередях в больницах и невозможных ценах. Та кивала головой, с улыбкой слушая соседок, а потом говорит самой рассерженной:

– Какая дивная у вас шляпка! Как же она идет к вашим губкам!

Та сразу замолчала, как-то сразу приосанилась и неожиданно для себя улыбнулась.

Проездной

Стою на остановке, жду трамвай. Рядом мужчина и беременная женщина – живот у нее уже очень большой. Держатся за руки и не отводят друг от друга влюбленных глаз. Просто мужчина и женщина утром на остановке так же, как ты, ждут трамвая. Но когда видишь, как они смотрят друг на друга, ничего вокруг не замечая, становится хорошо на душе, потому что вот она – настоящая, большая любовь. Потому что вот доказательство – можно чувствовать себя самым счастливым на свете.

Когда подошел трамвай, мужчина бережно – как самое дорогое сокровище – взял свою спутницу под руку, провел в салон и усадил возле открытого окна. К ним подошел кондуктор. Мужчина протянул деньги за проезд. Кондуктор оторвал билет и вместе с половиной денег вернул обратно. Удивленный мужчина сказал:

– Вы забыли про женщину – она со мной!

Кондуктор ответил:

– Посмотрите, как она улыбается! У этой женщины – проездной!

Я доехал до нужной мне остановки и потом шел по улице. И все вспоминал улыбку кондуктора, заразившегося чужим счастьем. И всю дорогу тоже улыбался.

Попутчики

Поехал я из Екатеринбурга в Камышлов. Впереди меня сидел бородатый парень в татуировках, в черной кожаной куртке и кожаных высоких ботинках с большим рюкзаком. Только мы отъехали от автостанции, как он открыл рюкзак и вытащил оттуда маленького, задорного пса с умными глазами. Оказавшись на свободе, тот бросился хозяину на грудь, повизгивая от восторга, и стал вылизывать ему лицо. Хозяин добродушно улыбался, что-то шептал ему на ухо, а потом достал из рюкзака специальную собачью подушку, положил на колени, и пес немедленно на ней растянулся. Было видно, что он в хозяине души не чает, и это было взаимно.

Но лежать просто так псу быстро надоело. Уже через пять минут он вскочил, оперся лапами на стекло и с удовольствием стал смотреть на пролетавшие за окном пейзажи. В это время брутальный хозяин поддерживал его за живот, трепал за ухом и угощал каким-то лакомством.

Сердобольная

Еду в автобусе от храма. Рядом две женщины, которые тоже были со мной на службе. Одной нужно что-то лечить, и она советуется с подружкой. Та ее спрашивает:

– А ты у батюшки благословение на операцию взяла?

– Взяла!

– А я вот, когда в санаторий ездила, не взяла, забыла, и мне там совсем не понравилось!

– Видишь, как бывает, когда без благословения!

– Да уж, без благословения никуда!

Я посмотрел на них с интересом. На женщинах длинные юбки, платки, у одной четки в руках. Разговор продолжался.

– А ты когда уезжала в санаторий, кто твоего Шарика кормил? Соседи или сын после работы заезжал?

– Так у меня Шарика уже три месяца как нет! Я с ним просто согрешила – такой непослушный оказался! Он у меня новый диван весь ободрал, так я его отвезла в ветеринарную клинику и попросила, чтобы они его усыпили!

– И как ты теперь одна? Или еще кого-нибудь заведешь?

– Сын на той неделе приезжал, говорит: «Ты недолго одна будешь, опять какого-нибудь бездомного щенка встретишь на улице, пожалеешь и домой принесешь!»

Вторая головой кивает:

– Да уж! Я тебя знаю, ты мимо бездомной скотинки пройти не можешь, сердобольная!

Та потупила взор, покачала головой и стала перебирать четки, беззвучно произнося губами слова молитвы.

Почувствовать себя человеком

Как-то раз моя коллега с телеканала «Союз» поехала с оператором снимать сюжет в монастырь Святых царственных страстотерпцев на Ганиной Яме. Когда сюжет записали, она решила немного прогуляться по монастырю. День был солнечный, теплый, настоящее бабье лето, и девушке захотелось пить. Она подошла к монастырскому киоску, чтобы купить бутылочку воды, а когда полезла за деньгами, поняла, что оставила кошелек в машине. Продавщица из киоска машет рукой:

– Возьмите воду, потом деньги занесете!

Она отказалась:

– Вдруг нам нужно будет срочно уезжать и я не успею отдать вам деньги?

Возле киоска стоял бомжеватого вида мужчина неопределенного возраста из тех, что у входа в монастырь собирают милостыню. Услышав разговор, мужчина подошел и спрашивает:

– Девушка, позвольте купить вам бутылку воды?!

Она было хотела решительно ему отказать – тоже мне кавалер нашелся! – а потом заглянула в глаза, а там столько безысходности и боли, что слова застряли у нее в горле, только тихо кивнула в ответ.

Мужчина полез в карман, достал оттуда кучу мелочи, рассчитался за воду, а потом подал девушке. Та улыбнулась: «Спасибо!»