Утро нового дня

Когда мама случайно увидела, как я вырывал из книги, взятой в школьной библиотеке, иллюстрации с самолетами, она заставила меня вклеить их обратно, а потом вместе с испорченной книгой отнести в библиотеку мои любимые «Библиотеку приключений» и «Сказки народов мира», которые родители привезли мне из Чехословакии, и извиниться. Я со слезами доказывал, что не могу отдать «Робинзона Крузо», «Таинственный остров», «Тома Сойера» и «Айвенго» за несколько испорченных страниц, а мама спокойно качала головой и говорила:

– Ты что, не знал, что за испорченную книгу нужно отдавать вдесятеро? Знал! Поэтому неси свои книги в библиотеку и в следующий раз думай головой, когда соберешься что-то сделать!

Плакать было бесполезно, стало бы только хуже.

Когда я легкомысленно выменивал старшему брату новую модель танка на горсть гороховых стручков, потом бесполезно было искать справедливости и доказывать, что меня обманули. Ты же сам согласился поменяться, так чего теперь ревешь?

– Денис, в сотый раз прошу, выложи ключ от дома, пойдете играть, и ты его обязательно потеряешь!

– Не потеряю!

– А если потеряешь?

– Буду жить на улице! – следовал легкомысленный ответ.

А потом, вечером, когда ключ был благополучно потерян, мне указывали на дверь. Сначала я решил, что устрою в нашем сарае хижину и буду там жить, но когда там стало холодно и страшно, я сделал жалостное лицо и пошел плакаться и давить на жалость. Дома мама напоила меня горячим чаем, надела на меня теплую куртку, положила в карман бутерброды с сыром и отправила обратно. Самое невероятное, что спустя полчаса ключ я нашел! И больше не терял ключи никогда в жизни.

Страшнее всего для мужчины была трусость – для этого оправданий не было.

– Мама, старшие ребята взяли у меня велосипед и не отдают!

– То есть как взяли?

– Ну не взяли, а попросили покататься. Я испугался, что если не дам, они мне накостыляют, и отдал!

– Так иди и возьми обратно – ты же мужчина!

Коленки у «мужчины» тряслись, а в горле была предательская сухость, он стоял за кустами, глядя, как старшие мальчишки гоняют на его велосипеде, а потом, собравшись с духом, шел – хотя и знал, что ничего хорошего из этого не получится. Синяки быстро заживали, но первая победа над собственными страхами научила смотреть обстоятельствам в лицо и не отворачиваться.

Характер тоже просто воспитывался.

– Сынок, у тебя через три дня конец четверти, а в дневнике написано, что тебе надо сдать три работы по труду.

И до утра я вышивал крестиком, лепил из крашеной яичной скорлупы грибочки и выпиливал скамеечку, которую все нормальные ребята сделали на уроках, которые я прогулял. Мама варила мне кофе, намазывала бутерброды с маслом и колбасой, но пока я все не сделал, спать не разрешала. Зато когда через год безуспешных занятий в музыкальной школе учительница по фортепьяно вызвала маму и сказала, что такого наплевательского отношения к музыке в жизни не видела и меня учить – только время тратить, мама вздохнула и разрешила мне пойти на секцию дзюдо, и сама сшила мне первое кимоно из вафельных полотенец. Надо было видеть ее счастливое лицо, когда я принес грамоту о своей первой победе в городских соревнованиях!

В детском садике, когда я еще не выучился плавать, она брала меня на реку, я обнимал ее за шею и на маминой спине переплывал огромную, тогда еще полноводную реку Пышму, по которой плавали катера и лодки с моторами, чтобы купаться на городском пляже напротив нашего дома. Много лет спустя моя жена Алена высказывала моей маме свои мысли о воспитании – что разрешила бы делать своим детям, а чего нет, – и между прочим упомянула ужасающий для нее пример, как в пятом классе я щучкой нырял с восьмиметрового Шадринского автомобильного моста. Мама согласно кивала головой, а в конце с улыбкой сказала: «Только и делов! Я и сама школьницей с него ныряла!»

Мы никогда не говорили с ней о Боге и вере, да и икон у нас дома не было, но в Церковь я пришел благодаря своей маме. Вот как это произошло. Когда я бросил университет и сделал все, чтобы моя жизнь покатилась под откос, однажды я увидел сон. Это был самый страшный сон в моей жизни, реальнее которого ничего в жизни я не видел. Я лежал в гробу, белый и некрасивый, а надо мной рыдала моя мать. Она рвала на себе волосы, царапала в кровь лицо и страшно, дико кричала. Я в ужасе проснулся, в голове, как молния, сверкнула мысль: «Если не окрещусь, мне конец!» И уже через несколько дней я стал православным.

Когда я работал в издательстве Пафнутьева Боровского монастыря, мама заехала ко мне в гости, посмотреть, как там, в монастыре, люди живут. И хотя знала, что отец Власий (Перегонцев) много лет мой духовный отец, встречаться с ним и разговаривать не собиралась. Ходила на службы, молилась. «Красиво, – говорит, – у вас тут, цветы кругом». А потом увидела толпы народа у батюшкиной кельи и говорит: «Я знаю, ты у меня оболтус, но не может же быть, чтобы столько народу – и все дураки». И решила проверить. Заняла очередь к батюшке, и хотя была больной с температурой, вместе со всеми ждала своей очереди три дня. Я иногда приходил узнать, как у нее дела, а она решительно отказывалась от помощи и кивала на маленьких детей и стариков в очереди. Вот уже первой стоит у кельи, раз – каких-то сирот к батюшке привезут или священники приедут, и она снова ждет. Когда, наконец, попала, их разговор длился меньше пяти минут.

От батюшки мама вышла расстроенная и рассерженная: «Лечиться, – говорит, – вам всем надо, всем скопом и по отдельности! Потому что вы больные на всю голову! Твой батюшка наговорил мне каких-то очевидных банальностей, пачку шоколадок с мандаринами дал, благословил и сказал: «Все у тебя, Вера, будет хорошо! И с Денисом хорошо, и с младшим, Ильей, тоже хорошо, и с мужем хорошо!» Тоже мне, духовник называется!»

Мы пили с ней чай в монастырском кафе с батюшкиными шоколадками и молчали. Когда я провожал ее до автобуса, мама не проронила ни слова, только поцеловала на прощанье. А через два дня под утро, когда я еще спал, раздался звонок. Звонила мама и изумленным, срывающимся голосом сказала:

– Пойди к батюшке и попроси у него прощения за меня! Я после разговора с ним так была расстроена и обижена, что даже к нашей тетке в Обнинск не заехала, сразу на вокзал – и домой. А когда приехала, вдруг вспомнила, что он говорил, и как током ударило – сейчас спать не могу, думаю о его словах. Он сказал мне, что главное – верить Богу и, как бы ни было тяжело, держаться за Него, потому что Он нас любит. А будешь любить Бога, ходить в церковь, эта любовь перейдет и на твой дом, и на неверующего мужа, и на твоих детей. Ты, – говорит, – не воюй, не пили их, а просто за них молись, и все у тебя будет хорошо! Я тогда была усталая и больная, и пропустила его слова мимо ушей. А сейчас вдруг до меня дошло, как это правильно и просто!

Я слушал и улыбался, глядя в темноту. Это говорила моя мама, которая двадцать лет на все мои православные устремления крутила пальцем у виска и говорила, чтобы я прекращал валять дурака и устраивался на нормальную работу.

Брата Илью мама рожала одна, отчим был на вахте на Севере, где работал шофером. С утра пораньше мама приготовила обед, разбудила меня, поцеловала и сказала, что поехала в роддом. А днем позвонила и сказала, что у меня родился брат. Когда она стала просить неверующего отчима окрестить Илью, тот воспринял это в штыки: «Только попробуй ему мозги запудрить! Такое вам устрою! А потом развод и девичья фамилия!» Он, видишь ли, с каким-то священником когда-то водку пил, а значит, все в Церкви – ложь и провокация! Мама его уговаривала-уговаривала, умоляла-умоляла, но чем больше умоляла, тем больше он ругался и ногами топал. Может быть, с какой-нибудь другой женщиной на этом бы все и закончилось, и Илья пришел бы в Церковь, как многие молодые люди – с пустыми потухшими глазами, перепробовав все на свете. Но мама – простая русская женщина, которая не умом, а сердцем знает, что без Бога в нашем мире не прожить, поэтому в один прекрасный день помолилась, перекрестилась и отправилась в родной Покровский собор. С батюшкой поговорила и, когда отчим был на работе, привезла брата в церковь и окрестила. В храме были только священник, мама и ангелы, которые стали Илье крестными. Отец с работы возвращается – а сын уже православный. И ругайся не ругайся, а это уже совсем другая история.

…Как-то пришли с мамой на вечернюю службу. Знакомые тетушки из храма кивали и переглядывались, а потом подходят ко мне: «Денис! Поздравляем! Какая у тебя красивая женщина!» Я говорю: «Вы в своем уме? Это же моя мама!» Они заохали: «А мы и подумать не могли! У нее глаза, как у молодой, светятся!» Всю дорогу до дома потом смеялись.

А вообще она любит ходить в храм одна, это дело для нее личное, сокровенное. Встанет с утра пораньше, оденется красиво – и якобы по делам в город уедет. В храме записки за нас с братом в алтарь подаст, свечи поставит, помолится, домой приедет – молчит, только светится от радости, как именинница. И тогда я знаю, что она в церкви была.

Утро нового дня

Проснулся в пять утра, настроение как в детстве во время летних каникул, когда никаких сил спать уже нет, потому что ты живешь возле реки и река уже проснулась и ждет, и рыба ждет, и утренняя роса на тропинке, и туман, и квакающие лягушки на том берегу, и чайки, и привязанная на цепи лодка тоже давно уже ждет. Ты лежишь, улыбаешься, глядя в потолок, а мыслями уже там, на реке. Солнце ползет по шторам, а будильник все не звонит. Еще чуть-чуть, и сердце вот-вот выпрыгнет из груди от того, что ты есть, и есть это утро, и свет за окном, и новый день.

Не в силах больше ждать, ты откидываешь одеяло и бежишь на кухню, распахиваешь окно, и вместе с утренним воздухом в комнату врывается ощущение невыносимого счастья, от которого перехватывает дыхание, хочется прыгать на одной ножке и смеяться.

Хотя я был далеко от дома моего детства возле реки, из раскрытого на лоджии окна словно бы потянуло речным туманом, от которого сердце забилось радостно и сильно. Я с наслаждением умылся холодной водой, чтобы поскорей смыть с себя остатки сна, вернулся в комнату, зажег лампаду и стал читать утреннее правило. Слова молитвы перекатывались, как драгоценные жемчужины, сливаясь в радостное «Слава Тебе, Боже, слава Тебе!».

В это время пришел кот, сел у ног, одна из жемчужин упала ему на нос, и он, довольный, заурчал, как паровоз. Конечно, он не собирался читать со мной правило, как можно подумать, он хотел, чтобы мы пошли на кухню, где я налил бы ему молока и дал любимую рыбку. Раньше я аккуратно выставил бы его за дверь, чтобы не мешал молиться, а сейчас погладил за ухом и пошел на кухню за рыбкой.

В это утро я понял, что все молитвы говорят об одном – о любви к Богу и ближнему. Бога мы не видим, а кот – вот он, смотрит преданными глазами и ждет твоей любви.

Когда мы вернулись в комнату, я повернулся к иконам, а кот забрался на подоконник и, довольный, замурлыкал. Каждый по-своему мы благодарили и славили Того, кто послал нам этот замечательный день и эту рыбку, радовались и благоговели.

Эффект бабочки

Утром открываю холодильник, чтобы достать собранную вчера клубнику, смотрю: в ягодах замерзшая бабочка. Собрался было выбросить ее в мусорное ведро, а потом жалко стало: она большая, красивая. Отнес ее в сад на солнышко. Бабочка полежала на любимой маминой лилии, отогрелась, зашевелила лапками, расправила крылья и улетела в небо. Так и с людьми бывает.

«Все плохо, а будет еще хуже», – думает замерзающий от одиночества человек и опускает руки. Лучшие друзья оказываются далеко, а те, что близко, заняты своими делами. И родные разводят руками и говорят: «Сам виноват!»

Но милостивый Господь, всем желающий спасения, в отличие от нас, не раздумывая, бежит ко гробу и говорит: «Опомнитесь! Разве вы не видите? Этот человек не умер, но спит!» А потом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами (Ин. 11, 43–44). Любовь Христова мгновенно преображает скованную дыханием смерти душу, и человек воскресает к радости жизни. Удивленный, он смотрит на гробовые пелены на своих руках, на плачущих, уже похоронивших его людей, а потом видит перед собой улыбающегося, кроткого Христа и залитый светом Божественной любви мир вокруг. И тогда расправляет крылья и летит к свету.

Человек без телевизора

Я давно не смотрю телевизор. Когда тебе за сорок, начинаешь замечать, что в голове хороших мыслей катастрофически мало и уже всяких мало, а тут еще этот телевизор с бесконечными сериалами и шоу с «поющими трусами». А вдруг это последний день твоей малоинтересной, не успевшей никуда жизни, что тогда? Придешь ты к Богу и скажешь: «Вот, Господи, все мое – вот поющие трусы, вот тупые слезливые сериалы, вот диван, на котором я их сутками смотрел, и таланты, которые Ты мне дал, я не использовал, все собирался потом начать, а потом… раз, время и закончилось!»

Без телевизора и с молитвой начинаешь по-другому ко всему относиться. Поначалу тишина пугает. Некоторые готовы выпрыгнуть из окна, лишь бы не оставаться наедине с собой. Тишина – это Бог, это радость первой осознанной молитвы.

Это ужасное заблуждение, что, начав ходить в церковь, человек чего-то себя лишает. На самом деле все ровно наоборот. Получаешь столько даров, что только успевай руки подставлять! Стоит прекратить жаловаться на тяжелую жизнь, как скучная работа, которую ты делал каждый день, стала интересной и приятной. Перестанешь осуждать, а потом вдруг начнешь замечать, какие люди вокруг хорошие.

В квартире напротив живут два замечательных мальчика: старший, семилетний Димка, может разогреть обед и покормить младшего, четырехлетнего Степана, пока их мама зарабатывает деньги в каком-то архитектурном бюро. Очень талантливые. Младший за полчаса лечебным маркером «Лекс» разрисовал все обои на кухне, а еще братья строят в песочнице крепость, чтобы, как папа, Родину защищать. Соседка снизу – вдова известного ученого, который пятнадцать раз ездил в командировки, ликвидировать последствия аварии на Чернобыльской АЭС. Ей семьдесят пять, а она рассказывает мне замечательные, смешные истории из своей студенческой юности и зовет меня на выходных в Троице-Сергиеву лавру. Конечно, я согласился.

Преподобный Гавриил – святой, который всегда помогает

Встречи со святыми, как с хорошими людьми – порой происходят самым неожиданным образом. Например, мой земляк из Тбилиси – преподобный Гавриил (Ургебадзе) приехал своей иконой в Пафнутьев Боровский монастырь с девушками-певчими из храма святой великомученицы Варвары в Тбилиси, которые, узнав, что у меня нет иконы одного из самых почитаемых грузинских святых, немедленно подарили мне его икону и еще банку аджики с тбилисского рынка. Аджику мы с друзьями-монахами быстро съели, а икону я привез домой. Красного угла с лампадой у меня дома нет, иконы просто стоят на полке в книжном шкафу. И она вся давно уже занята. Вот преподобный Пафнутий, Боровский чудотворец, – подарок братии, вот святой праведный Симеон Верхотурский чудотворец, в чьем монастыре мы с женой жили и молились, прося святого благословения на наш брак. Вот старинная икона Богородицы Казанская, доставшаяся мне в наследство от моих прадедов. Икона преподобного Серафима из Дивеево, преподобного Сергия Радонежского из Троице-Сергиевой лавры и икона преподобного Далмата Исетского, к которому я езжу на престольный праздник в свой день рождения. А еще образ святителя Игнатия (Брянчанинова) – благословение духовного отца на литературные труды, икона Богородицы со Святой Горы Афон и много других.

С каждой иконой связана своя история, воспоминания о святых местах, в которых довелось побывать, и о людях – искренних, верующих, добрых людях, которых я встретил возле этих святынь. Все родные и все любимые. Смотришь на Валаамскую и молишься за друга детства, афонского монаха Андрея, который когда-то был на Валааме послушником. Вздыхаешь перед Абалакской и поминаешь батюшку Зосиму, теперешнего духовника Тобольской семинарии, с которым ходил крестными ходами вокруг монастыря…

Когда места для иконы преподобного Гавриила не нашлось, я в простоте решил отнести ее в храм, потому что духовными сокровищами надо делиться. Это ведь не пачка денег, чтобы ее под подушкой прятать и трястись над ней, чтобы не украли, святыня – для всех. Тем более такая – из самого сердца моей родной Грузии.

Вечером достал икону из шкафа, поставил у изголовья, лег спать. Утром стал читать правило, а потом собрался поехать на службу – было воскресенье. Читаю, молюсь, ну и прощаюсь с преподобным Гавриилом. А когда молитвы закончились и я собрался упаковать икону в сумку и повезти в храм, вдруг понял, что не смогу с ней расстаться. И не потому, что жадный, – икона простая, грошовая. Глянул на нее в последний раз – как ножом по сердцу, словно собрался сделать что-то нехорошее. А что может быть нехорошего в том, чтобы икону в храм отнести?

Но это была единственная у меня грузинская икона, благословение с земли, где жили мои предки, венчались мои родители и где я родился. Икона святого, который ходил по тем улицам, где я ходил, и который, как две капли воды, похож на моего деда, моих братьев и моих соседей из Дигоми. И отдать ее – словно выставить за дверь монаха-грузина, который привез тебе бурдюк восьмилетнего вина от деда Миши.

«Никому, – говорю, – преподобный Гавриил, я тебя не отдам! Ты в моем доме – самый дорогой после Христа гость. Мой дом – твой дом! Ты пришел ко мне из нашего родного Тбилиси, и с тобой живая детская вера великих грузинских святых, древние, как сама земля, намоленные храмы и пронзительные сердечные грузинские песнопения, от которых слезы сами текут из глаз, а сердце летит прямиком на Небо. Дай мне умыть твои ноги, отче Гаврииле, и благослови этот дом своим присутствием! А в храме икон от меня никто не ждет, там их хватает. В храме Господь ждет от меня только сердце. Доверчивое, горящее и живое. Такое, как у преподобного Гавриила…»

Помолился, подумал, и раз – место для иконы нашлось! И на самом нужном месте – прямо у меня на рабочем столе, за которым пишу статьи и рассказы. Кому как не ему, преподобному Гавриилу, известному своим любвеобильным, сострадательным сердцем, приглядывать за моим горячим пером и направлять его на пользу людей, к Богу?

Бывало, сидишь вечером, пишешь, и что-то не получается, мысли не те, и вообще все как-то не очень. Ты преподобному Гавриилу скажешь: «Батюшка, помоги! Видишь, ничего у меня не получается!» А потом мало-помалу все раз – и написалось!

А потом вообще история произошла – ни в сказке сказать, ни пером описать! Если бы не со мной эта история произошла, ни за что бы не поверил. Мне предстояло выполнить одно очень важное и ответственное дело – написать буклет по случаю 100-летнего юбилея мученического подвига царственных страстотерпцев. Народу должно было приехать на праздник со всего света – и ударить в грязь лицом было ну никак нельзя. Конечно, я ездил к царственным страстотерпцам в Храм на Крови, молился и просил у них помощи. И у всех любимых святых тоже просил, а как иначе? Они в любом добром, благочестивом деле наши первые помощники.

А потом в воскресенье прихожу в храм на литургию, стою, молюсь. И неожиданно ко мне подходит одна благочестивая верующая молодая женщина, которую я знаю много лет, и говорит, что недавно ездила в Грузию, где ей дали святое масло от лампады, что горит над ракой с мощами преподобного Гавриила. А когда эта женщина приехала домой, то увидела сон, где ей явился преподобный Гавриил и сказал, что земляку Дионисию Ахалашвили нужна его помощь и чтобы эта женщина передала святое маслице от его мощей мне.

Рассказывая это, женщина засмущалась и сказала: «Вы не подумайте чего, я человек современный и во всякие такие чудеса не особо верю, но ослушаться святого не могла! Возьмите! Это велено вам передать!» И отдала две бутылочки с маслом от преподобного Гавриила мне.

Для неверующих это все бред и поповские глупости, а для меня это была такая радость – не передать! Помолился я преподобному Гавриилу, маслицем его святым помазался, и все очень даже замечательно получилось. Не могло не получиться, когда такие святые тебе помогают.

Такая вот история.

Духовные подвиги

Когда я только пришел в Церковь, то любил читать разные древние патерики о древних святых и мечтал о духовных подвигах и молитвах с поклонами до рассвета. Помню, когда я приехал первый раз в Абалакский монастырь, то сразу пришел к настоятелю, теперешнему духовнику Тобольской семинарии, архимандриту Зосиме (Горшунову) и сказал: «Так, мол, и так, батюшка, спасаться приехал! Подвигов душа просит! Дайте мне келью отдельную, чтобы я в затворе молился и мир спасал, а там посмотрим!»

Отец Зосима меня внимательно выслушал, а потом вместо затвора и молитвенных подвигов дал мне послушание туалеты монастырские чистить. Я с утра до вечера туалеты у братии и паломников убирал и начищал до блеска, а потом шел ямы копать и на огороде работать, в общем, выполнял самую грязную и неблагодарную работу. На руках с непривычки кровавые мозоли натер, лопату держать не мог! По ночам лежал, смотрел в потолок и ругал отца настоятеля последними словами! «Вот ведь, – думаю, – какой бесчувственный чурбан! Я ему о духовном, о высоком, об умной молитве и духовных подвигах, а он меня туалеты чистить заставил!»

Самое замечательное, что мое душевное состояние буквально за неделю переменилось.

Все высокие духовные переживания, все долгие молитвы со слезами и поклонами как рукой сняло! Раньше я мог без устали до глубокой ночи поклоны класть и молиться часами напролет, а теперь еле правило утреннее выдерживал, таким длинным оно казалось! Службы в храме раньше пролетали в мгновение ока, а сейчас стали тянуться невыносимо долго! О ночных бдениях я больше не вспоминал и о долгих молитвах с поклонами тоже. Тогда все это казалось мне ужасным и неправильным, и только спустя долгое время, под руководством опытного духовника я начал понимать, какое это великое и трудное делание – молитва. Потому что когда совершаешь ее без нервного возбуждения, с сокрушением сердца, не рассеянно и внимательно, то первое время и одной бывает много, до подвигов ли тут? Но если не отчаешься и не бросишь, тогда-то у тебя и начинается настоящая духовная жизнь.

Глаза в глаза

С молитвы возле Казанской иконы Пресвятой Богородицы началась моя жизнь в Церкви. Когда в 1990-е годы в мой родной Покровский храм в Камышлове приехали московские реставраторы, с одним из них – Костей – мы подружились.

Костя привез из столицы редкие тогда святоотеческие книги, самостоятельно записанные на кассеты проповеди и беседы известных священников и малоизвестные тогда записи песен иеромонаха Романа (Матюшина). Новый друг помог мне подготовиться к первому в моей жизни Причастию, а потом достал журнал «Огонек», где между страниц лежала репродукция Казанской иконы: «Мой тебе подарок на молитвенную память!»

Дома я наклеил икону на выпиленную дощечку и освятил в храме. Икона была большой, и когда я вставал на молитву, мои глаза и глаза Богородицы на иконе оказывались на одном уровне. Спрятаться от этого взгляда было невозможно. Может быть, впервые в жизни я осмысленно взглянул Пречистой в глаза, и моя молитва изменилась.

Просто «читать» молитвы под этим взором стало неудобно и невозможно. Это было удивительно, странно и… прекрасно.

Я старался вникать в содержание молитв, читал толкования, пояснения. Мало-помалу молитвенное правило перестало быть просто правилом, став радостной и необходимой потребностью, словно сердечный разговор с кем-то дорогим и близким.

Поступив в издательство Пафнутьева Боровского монастыря, я пришел к своему духовнику схиархимандриту Власию и спросил: «Батюшка, хочу привезти из дома любимую икону Пресвятой Богородицы. Только здесь кругом столько икон – древних и чудотворных, что сомневаюсь: стоит ли?» Он улыбнулся и говорит: «Стоит! Пускай эти известные и древние, а та – любимая, намоленная».

Когда мы в редакции работали над книгой о преподобном Пафнутии Боровском, я молился перед ракой с его святыми мощами, а потом в келье перед родной Казанской. Книжка получилась – любо-дорого! Народ на престольный праздник шел ко кресту, а мне в это время позвонили из московской типографии и сообщили: машина со свежеотпечатанным тиражом стоит возле храма. Мы со священником перекрестились и пошли раздавать книгу гостям. Никто, кроме нас, не знал, что по милости Пречистой все совершилось минута в минуту, все думали, что так было задумано с самого начала…