Утро нового дня

В ответ тот тоже заулыбался и говорит:

– Нет, это вам спасибо, что не отказались принять от меня помощь! Так приятно снова почувствовать себя человеком! – и галантно, с достоинством поклонился.

Лежа на больничной койке

Современному человеку нельзя болеть. Человек должен ходить и всюду улыбаться во все тридцать два зуба, показывая, что все у него хорошо, а будет еще лучше. Иначе тебя могут назвать неудачником, а быть неудачником в нашем обществе никак нельзя – прослывешь неудачником, будь ты хоть трижды православный, большинство от тебя отвернутся, а остальные будут качать головой и горестно вздыхать, как о покойнике. В современном обществе культ здорового, успешного человека похлеще, чем у спартанцев, открой любой журнал и посмотри, какие все там успешные, здоровые и красивые. Но, несмотря на все достижения современной медицины, болезней день ото дня все больше. И когда они тебя настигают, ты чувствуешь себя потерпевшим, выпавшим из самолета.

Когда я почти на две недели попал в больницу, мне было о чем подумать. Во-первых, все мои планы оказались кем-то очень серьезно переписаны, и этот кто-то сделал это, нимало не интересуясь моим мнением. Сначала я пытался сопротивляться, горстями пил таблетки, делал уколы и храбрился, а потом стало хуже и меня с мигалками на «скорой» отвезли в больницу.

Вдруг оказалось, что моя жизнь мне не принадлежит, да что там – даже мое собственное тело перестало мне подчиняться. До этого крепкое и вполне функциональное, оно стало вялым и слабым. И все привычное, что казалось частью меня, тоже оказалось совсем не моим: родные, любимые люди, книги, передачи, мысли, идеи остались где-то там, а я, беспомощный и слабый, здесь – в комнате с белым потолком, пахнущей лекарствами.

Вдруг начинаешь понимать, что по-настоящему в этом мире тебе вообще ничего не принадлежит. Потому что может настать момент, когда тебя не станет, а все это останется другим. Сначала это пугает, а потом ты просто начинаешь молиться. И эта молитва очень отличается от твоего обычного рассеянного привычного молитвословия. Ты не просто произносишь слова молитвы, ты плачешь и кричишь, потому что все это происходит с тобой на самом деле. И с этим нужно что-то делать.

И в какой-то момент Кто-то неведомый касается твоего сердца и наступает тишина. В этой тишине слезы покаяния текут ручьем, от этого сухое сердце оживает, и неожиданно ты чувствуешь такой мир в душе и такой покой, как в детстве на руках у мамы. Ты перестаешь переживать и суетиться, а предаешься в руки этому неведомому Врачу, Который держит в руках твое измученное сердце, и просто тихо радуешься.

Святые в отличие от нас не роптали и встречали болезни как дорогих гостей. Потому что, предаваясь в руки Божии вместе со скорбями и немощами, они открывали великую милость Божию о человеке. Последний оптинский старец преподобный Никон (Беляев) в 1927 году писал из тюрьмы, куда его бросили как монаха: «Я пришел к заключению, что скорбь есть не что иное, как переживание нашего сердца, когда что-либо случается против нашего желания, нашей воли. Чтобы скорбь не давила мучительно, надо отказаться от своей воли и смириться пред Богом во всех отношениях. Бог желает нашего спасения и строит его непостижимо для нас. Предайся воле Божией, обретешь мир скорбной душе своей и сердцу».

Святые принимали болезни как Божие посещение, и неведомым образом немощь становилась источником живительной духовной силы, преображающей душу. В болезнях они становились сопричастными страданиям Христа и восходили на неведомые до того духовные высоты. Они принимали болезни смиренно по грехам, а становились святыми по смирению и благодати Спасителя.

В больнице я открыл, что такое православные друзья и соборная молитва, которая буквально подняла меня на ноги. Когда от бесконечных капельниц стали болеть руки, а на сердце словно положили могильную ледяную плиту, я вспомнил обо всех своих православных друзьях, среди которых множество священников и монахов, и стал просить их о молитвенной помощи. И на своей страничке в фейсбуке просто написал: «Прошу ваших молитв! Лежу в больнице, состояние тяжелое».

Уже на третий день проснулся рано утром, чувствуя себя вполне здоровым, с давно забытым желанием молиться. Не потому что «надо», а потому что просто не можешь без молитвы. Это был какой-то благоговейный дикий голод, словно у вырвавшегося из длительного заключения узника!

На следующий день настало Вербное воскресенье. Я с нетерпением ждал, когда настанет утро, чтобы поскорей начать читать молитвенное правило и вообще помолиться от души Пресвятой Богородице и всем любимым святым, каких знал. Читал вслух, а чего стесняться, если лежу в палате один? Вдруг раздается стук в дверь: это был Андрей из соседней палаты, который, несмотря на ранний час, тоже не спал. Неожиданно он обнял меня, поцеловал три раза, а потом тихо сказал, глядя в глаза: «С Вербным воскресеньем тебя, брат! Христос посреди нас! Мне надоело через стенку слушать, как ты молишься. Сейчас праздник, давай будем вместе молиться!»

Я молюсь за закрытыми дверями, прячусь, как партизан в лесу! А человек-то, оказывается, и в храм ходит, и сына по воскресеньям причащает, и на исповеди к четырем утра ездит к знакомому батюшке. Растрогал меня чуть не до слез. Вот, думаю, послал Господь брата! И стали мы с Андреем молитвы вместе читать. Читаем, крестимся, поклоны кладем, любо-дорого!

А когда настало время капельницы в процедурном кабинете, медсестра Люба непонятно почему стала говорить со мной о заповедях Божиих и о том, что мы не можем считаться настоящими христианами, если их не выполняем. Потому что «тогда все наши слова о том, что мы любим Христа, – это ложь и черное лукавство, просто ужас какое!»

– Вы меня понимаете? – спрашивала меня чудная Люба, заглядывая мне в глаза.

Я согласно кивал, а сам про себя молился: «Слава Тебе, Боже, слава Тебе!»

Городской тополь

Иду по улице. Вдоль обочины стоят тополя с обрезанными под корень ветками. Они больше похожи не на деревья, а на какие-то изогнутые, неровные телеграфные столбы, зачем-то по краям завешанные редкими листьями. Смотрю на них и почему-то вспоминаю тополь у нас в деревне, возле дома, где когда-то жили мои дедушка и бабушка и куда мы каждое лето приезжали. Тот тополь из детства был огромный, как нам тогда казалось, до самого неба. На этом тополе у нас был построен целый дом, где мы с моими деревенскими друзьями играли вчетвером и еще места было сколько угодно! В этой вершине, до которой было не добраться ни одному взрослому, жила целая стая ворон, а когда вечером коровы возвращались с пастбища, они видели впереди себя этот тополь и знали, куда идти.

В корнях этого тополя много лет назад какие-то люди выжгли огромную дыру, дыра заросла, затянулась и стала похожа на пещеру, где можно было спокойно спрятаться во время дождя. Сколько лет он простоял, неизвестно, но бабушка говорила, что они играли возле него, когда были маленькими. Наверное, не одну сотню лет он одиноко стоял в поле и дарил всем свою тень и приют.