Полная версия
Хроники Последней Эпохи: Антология Боли
Но в тот вечер, перед последним приказом, он не пошёл в кузницу и не проверял оптику. Он вернулся домой – в маленькую квартиру на нижнем ярусе парящего города, где гравитация была чуть сильнее, а воздух пах кофе и детскими волосами.
Дочка – Мина, восемь лет – сидела на полу и рисовала звёзды. Она всегда рисовала звёзды, даже когда отец говорил, что они уже слишком близко, чтобы их рисовать. Жена – Эйра – стояла у окна и смотрела на океан внизу, как будто видела там ответы.
Он вошёл молча. Снял ранец – тот тихо загудел и лёг на пол, как уставший зверь.
Мина подняла голову. Увидела его лицо и замерла.
«Папа… ты опять уходишь?»
Он опустился на колени рядом с ней. Взял её рисунок – чёрное небо, белые точки, одна звезда больше других, с лицом внутри.
«Да, маленькая. Но ненадолго.»
Эйра повернулась. Её глаза были красными – она не плакала, но уже давно не спала.
«Ты обещал в прошлый раз, что это последний раз.»
«Я знаю.»
«Тогда почему ты снова надеваешь эту штуку?» – она кивнула на ранец.
Он посмотрел на неё долго, очень долго.
«Потому что если я не пойду… всё, что мы видим за окном – города, океан, звёзды, Мина – может исчезнуть. Не завтра. Не через год. А прямо сейчас. Как будто кто-то выключит свет. И никто не успеет даже моргнуть.»
Мина подошла, обняла его за шею. Её волосы пахли шампунем с запахом яблок.
«Ты вернёшься, да?»
Он сглотнул. Горло сжалось так, что дышать стало больно.
«Вернусь. Обещаю.»
Слова вышли легко. Слишком легко. Он знал, что врёт. Знал это каждой клеткой. Но он сказал это, потому что иначе она бы разрыдалась прямо здесь, а он не выдержал бы.
Эйра подошла ближе. Положила руку ему на плечо – сильно, почти до боли.
«Ты не вернёшься. Я вижу это в твоих глазах. Ты прощаешься.»
Он не ответил. Только сжал её руку в ответ.
«Если я не пойду, – сказал он тихо, – парадокс сожрёт всё. Время, пространство, нас. Я видел расчёты. Если я останусь… цепочка событий сломается. И тогда даже воспоминаний о нас не останется.»
Мина уткнулась ему в грудь.
«Но ты же папа. Папы не должны уходить навсегда.»
Он обнял её так крепко, что почувствовал, как бьётся её сердце – маленькое, быстрое, живое.
«Иногда папам приходится уходить, чтобы маленькие девочки могли рисовать звёзды. Чтобы они были.»
Эйра отвернулась к окну. Плечи её дрожали.
«Я не хочу быть той, кто тебя отпускает. Я хочу быть той, кто тебя держит.»
Он встал. Подошёл к ней. Обнял сзади – осторожно, как будто она была из стекла.
«Ты и держишь. Каждый раз, когда я лечу. Каждый раз, когда целюсь. Ты – мой прицел. Ты и Мина.»
Она развернулась. Поцеловала его – коротко, жёстко, как будто хотела оставить след на губах.
«Тогда иди. Но знай: если ты не вернёшься… я не прощу тебя. Никогда.»
Он кивнул.
«Я знаю.»
Мина подбежала, сунула ему в руку свой рисунок – звезда с лицом внутри.
«Это ты. Чтобы ты не заблудился в небе.»
Он сложил бумагу и спрятал в нагрудный карман – туда, где билось сердце.
Потом надел ранец. Тот загудел тихо, почти ласково.
Он посмотрел на них обеих – последний раз.
«Я люблю вас. Больше, чем звёзды.»
И шагнул к двери.
Мина крикнула:
«Папа! Ты обещал вернуться!»
Он остановился. Обернулся.
Улыбнулся – слабо, устало, но искренне.
«Обещал. Держи слово, маленькая.»
Дверь закрылась за ним.
Он знал, что соврал.
Но иногда ложь – единственный способ дать кому-то надежду.
А надежда – это всё, что у нас осталось.
Глава 8. Загож: Волк в руинах
Загож родился в мире, где небо было зелёным, как шкура древних зверей, а земля дышала теплом стаи. Он был сыном вождя – огромного орка по имени Гром, чьи плечи могли выдержать вес целой деревни, а голос заставлял горы дрожать. Детство Загожа было счастливым, как сон, который не хочется прерывать: дни, полные охоты в каньонах, где ветер пел песни о героях, и ночи у костра, где отец рассказывал легенды о предках, что сражались с богами и побеждали. Волки стаи бегали вокруг него с рождения – не как звери, а как братья: они делили еду, спали бок о бок, учили его чуять опасность за милю. «Ты – часть стаи, сын, – говорил Гром, гладя его по голове огромной ладонью. – А стая – это семья, которая не предаёт».
Мать его, Лира, была шаманкой – она плела амулеты из костей и трав, шептала заклинания, чтобы урожай был богатым, а раны заживали быстро. Она учила его мягкости в силе: «Не всякая битва выигрывается топором. Иногда – просто тем, что ты стоишь и не отступаешь». Загож бегал по лесам, лазил по скалам, учился держать лук и метать ножи. Его смех эхом разносился по долине, и стая отзывалась воем – радостным, живым. Жизнь была простой: охотиться, чтобы есть; любить, чтобы жить; защищать, чтобы не потерять.
Но легион демонов пришёл без предупреждения – как трещина в земле, что вдруг раскрывается и засасывает всё в бездну. Сначала шепот в воздухе – низкий, липкий, как паутина в ушах. Потом небо раскололось: чёрные трещины, из которых полезли твари – рогатые, с глазами, полными пустоты, с когтями, что рвали реальность на куски. Они не сражались – они пожирали. Деревня вспыхнула – не огнём, а тьмой, которая высасывала свет из всего: дома оседали в пыль, деревья чернели и рассыпались, люди просто замирали и угасали, как свечи на ветру.
Гром встал впереди – топор в руках, рёв в горле. Он рубил их десятками: головы летели, тела оседали, но за каждым падшим вставали двое. Лира шептала заклинания – шаманский огонь вспыхивал, демоны корчились и таяли, но трещины в небе росли, засасывая воздух, землю, души. Загож прятался в каньоне – отец велел ему бежать, но он не ушёл. Он видел, как Грома окружили: когти вонзились в плечи, рога пробили грудь, но вождь не упал – он рычал и рубил до последнего. Мать упала последней – заклинание вспыхнуло в её руках, ослепив демонов, но трещина засосала её в бездну, и она просто исчезла, шепча имя сына.
Мир раскололся. Не просто разрушился – разорвался на куски. Часть его – зелёные каньоны, руины деревни – оторвалась от остального и полетела в пустоту, как обломок скалы в шторме. Загож упал в трещину – холод обжёг, тьма сомкнулась, и он полетел вниз, в ад, где обломки миров кружили вокруг города Дит, как мёртвые листья вокруг костра. Его разрушенный мир теперь летает там – недалеко от чёрных стен, в вечной тьме, где ветер воет имена погибших.
Он выжил чудом. Упал на скалу в нижних кругах – тело сломано, кости торчали, кровь текла рекой. Он лежал и ждал конца – тихо, без рыка, просто уставившись в чёрное небо. Волки пришли ночью – сначала один, седой со шрамом через морду, потом остальные. Они не рвали его – легли рядом, грея теплом, лижа раны. Старый Клык – вожак – смотрел ему в глаза, будто говорил: «Ты не один». Они спасли его – не магией, а просто стаей. Лежали вокруг, пока он не смог встать. Лизали раны, пока они не затянулись. Учили охотиться заново – в аду, где добыча была не зверем, а тенями и мелкими демонами.
Первая охота была тихой. Загож ещё хромал, рука висела плетью, но Клык повёл его в тени. Они чуяли тварь – маленькую, рогатую, с глазами, полными голода. Загож прыгнул первым – когти вошли тихо, тварь дёрнулась и затихла. Он съел её сердце – сырое, горькое, но живое. Волки смотрели – гордо, как на равного. С той ночи они стали семьёй: Старый Клык учил мудрости, Лютня – скорости, Малыш – верности. Они заменили ему потерянное: мать в тепле их шерсти, отца в рыке вожака. Они спали бок о бок, охотились вместе, делили каждый кусок. «Вы – моя стая, – шептал он по ночам. – А стая – это то, что не умирает».
Жизнь в разрушенном мире была простой: охотиться, чтобы выжить; спать, чтобы не сойти с ума; помнить, чтобы не забыть. Он делал динамит из того, что находил – ржавые банки, порох из старых ружей, шипы из костей демонов. Волки помогали: Старый Клык чуял врагов за милю, Лютня рвала тех, кто подбирался слишком близко. Однажды они нашли щенка – последнего волка в руинах. Загож назвал его Братом и кормил с рук, пока тот не встал на лапы.
Но руины ломали. Каждую ночь он сидел у костра и смотрел в огонь, вспоминая лица тех, кого потерял: мать, что пела ему песни о старых богах; отца, что учил держать топор. «Я выжил, – шептал он. – Но зачем?» Волки ложились вокруг, их тепло было единственным, что держало его в этом мире. Он пытался жить – строил укрытия из обломков, охотился на демонов, чтобы отомстить хоть чуть-чуть. Но месть не грела. Она только жгла внутри, как рана, которая не заживает.
В итоге он решил уйти. Не потому что сдался – потому что понял: разрушенный мир – это не дом. Это могила. А демоны – в аду, откуда они пришли. «Я пойду туда, – сказал он волкам у костра. – И буду охотиться на них. За отца. За мать. За всех». Волки завыли – не от страха, а от согласия. Они пошли с ним – в трещину, что вела вниз, в тьму.
А потом пришёл голос. Не демон. Не свет. Что-то среднее. «Иди со мной». Загож пошёл. Потому что брат не оставляет брата. Даже если брат – это ты, с твоей тенью внутри.
Глава 9. Всадники Апокалипсиса
Мы стоим в снегу, вокруг воронка от мины – красное пятно, которое ветер уже начинает заметать белым. Грей лежит на импровизированных носилках, дыхание тяжёлое, прерывистое, лицо серое, губы синие. Анна прижимает свежий бинт к его культе – кровь всё равно просачивается, медленно, но упорно, словно тело отказывается сдаваться. Деметриус стоит на коленях рядом, держит руку Грея в своей, шепчет молитву – слова почти не слышны за воем ветра, но в них есть что-то, что заставляет даже Загожа замереть.
Я опускаюсь рядом с ними.
– Деметриус, – говорю тихо, но твёрдо. – Иди с ними. Анна не справится одна. Грей потерял слишком много крови. Ему нужен кто-то, кто будет держать его в сознании, напоминать, зачем он ещё дышит.
Деметриус поднимает глаза – в них слёзы, но не слабость. Он кивает медленно.
– Я не хотел оставлять вас… Но если это воля…
– Это не воля. Это необходимость, – перебиваю я. – Иди. Спаси его. А мы закончим то, ради чего пришли.
Он встаёт, крестит нас всех – медленно, как будто благословляет на бой. Потом помогает Анне поднять носилки. Грей пытается что-то сказать, но выходит только хрип. Анна наклоняется к нему, шепчет:
– Держись, слышишь? Мы тебя вытащим. Обещаю.
Они уходят – трое силуэтов в метели: Анна впереди, прокладывает путь, Деметриус сзади поддерживает носилки, Грей между ними – как раненый ангел, которого несут прочь от ада. Снег быстро заметает их следы. Через минуту они исчезают совсем.
Я стою ещё секунду, глядя туда, где они пропали. В груди – пустота, но не отчаяние. Что-то горячее, острое, как осколок стекла. Я поворачиваюсь к оставшимся.
– Двигаемся, – голос мой звучит хрипло. – За них. За всех, кто уже не сможет встать.
Никто не отвечает. Просто кивают. Биток поправляет очки дрожащими пальцами. Загож молча проверяет арбалет. Большой М перезаряжает винтовку – каждый щелчок звучит как удар сердца. Лжепавел молча кладёт руку мне на плечо – не говорит ничего, но этого и не нужно.
Мы ползём дальше.
Снег теперь кажется тяжелее. Каждый шаг – как будто ноги наливаются свинцом. Холод вгрызается в кости, но я его почти не чувствую – внутри горит другое. Кровь Грея всё ещё на моих руках, липкая, остывшая. Я не вытираю её. Пусть остаётся. Напоминанием.
Через полчаса мы добираемся до второй линии датчиков. Большой М снимает ещё одного дрона – тихий хлопок, и машина падает в снег, как подбитая птица. Загож чует патруль раньше, чем мы его видим. Мы ложимся в сугроб – лица утопают в белом, дыхание задерживаем.
Собаки проходят в пяти метрах. Их глаза светятся в темноте, пар из пасти – как дым. Один поворачивает голову в нашу сторону – и вдруг замирает. Загож тихо рычит что-то на своём языке – низко, гортанно. Собака отводит взгляд, скулит и уходит за патрулём.
– Спасибо, – шепчу я.
– Не за что, – отвечает он. – Они чувствуют смерть. А мы ещё не мертвы.
Мы поднимаемся. Дальше – вентиляционный вход. Биток подключается к панели – пальцы стучат по экрану, лицо освещено голубым светом. Пот на лбу, хотя минус тридцать.
– Ещё минута… – бормочет он. – Код сложный… но я…
Вдруг – вспышка боли в груди. Не моя. Его.
Биток дёргается, планшет падает в снег. Он хватает себя за грудь – пальцы в крови. Снайпер. С вышки, которую мы не заметили.
Большой М отвечает мгновенно – выстрел, крик наверху, тело падает с высоты, ломая снег. Но поздно.
Биток оседает. Кровь течёт изо рта, из раны в груди – пуля прошла навылет. Он смотрит на меня – глаза огромные, испуганные, но не сломленные.
– Я… почти… – шепчет он. – Вентиляция… открыта… идите…
Я падаю на колени, прижимаю ладонь к ране – кровь горячая, пульсирует под пальцами.
– Держись, слышишь? Держись!
Он качает головой – слабо, но твёрдо.
– Нет… времени… Идите… Пожалуйста…
Лжепавел опускается рядом, кладёт руку ему на лоб – тихо, почти ласково.
– Ты сделал больше, чем мог, брат.
Биток улыбается – криво, кроваво.
– Скажите… Анне… что я… пытался…
Глаза стекленеют. Дыхание останавливается.
Тишина.
Я сижу, не двигаясь. Кровь Битока смешивается с кровью Грея на моих руках. Двое за несколько часов. Двое, кто доверился мне.
Загож кладёт тяжёлую ладонь мне на плечо.
– Он не зря умер. Вентиляция открыта. Идём.
Я встаю медленно. Ноги не слушаются. Но встаю.
– Да. Идём.
Мы забираем планшет Битока – экран ещё светится, схема мигает. Входим в вентиляцию – тесный, холодный туннель, пахнет металлом и машинным маслом. Ползём один за другим. Каждый метр – как километр.
Мы ползём по вентиляционному туннелю – тесному, душному, с металлическим привкусом во рту. Стены холодные, как лёд из девятого круга, эхо наших движений отдаётся тихо, приглушённо. Я впереди, за мной Лжепавел, потом Загож – его дыхание ровное, как у зверя на охоте, – и Большой М замыкает, винтовка готова. Планшет Битока в моих руках мигает слабо, схема ведёт нас вниз, к серверной. Гул портала нарастает – низкий, вибрирующий, как сердце, которое вот-вот разорвётся.
Вдруг – вибрация в кармане. Телефон. Я замираю, достаю его – экран светится в темноте. Сообщение от Анны. Сердце сжимается.
«Нас остановили на КПП. Узнали. Они… всех. Прости. Закончи это за нас. Грей и Деметриус… они были героями. Люблю вас всех.»
Я читаю снова. И снова. Руки дрожат. Время отправки – пятнадцать минут назад. Они мертвы. Все трое. Убиты.
– Нет… – шепчу я, голос ломается. Телефон выскальзывает, падает с тихим стуком. Лжепавел подползает ближе, видит экран.
– О Господи… – бормочет он, лицо бледнеет. – Они…
Загож рычит тихо, глаза горят.
– Друзья. Они заплатят.
Большой М молчит, но я вижу, как сжимаются его кулаки. Я сижу в туннеле, прижавшись к стене, слёзы жгут глаза. Анна – её улыбка, когда она лечила нас. Деметриус – его тихие молитвы, которые держали нас вместе. Грей – его шутки, его сила. Все мертвы. Из-за нас. Из-за меня.
– Они… она успела отправить… – говорю я хрипло. – Перед… всем.
В груди – пустота, но она быстро заполняется яростью. Горячей, слепой. Я вытираю лицо, беру телефон обратно.
– Больше никаких игр в прятки, – говорю я, голос твёрдый, как сталь. – Они убили наших. Теперь мы убьём их всех.
Лжепавел кивает, глаза мокрые, но решительные.
– Концерт начинается. За них.
Мы ползём быстрее. Выходим из вентиляции в коридор – тёмный, с мигающими лампами. Охранники – двое – стоят у двери. Я не думаю. Выскакиваю первым, пистолет в руке. Выстрел в голову первому – он падает, кровь брызжет на стену. Второй оборачивается – Лжепавел уже там, гитара бьёт его по лицу, дробовик в упор. Грохот эхом по коридору.
– За Анну! – кричит он.
Загож рычит, волки материализуются из теней – стая из шести, зубы блестят. Они рвутся вперёд.
Мы бежим по коридорам – больше не прячемся. Сирена воет, красные огни мигают. Охранники выскакивают из комнат – мы встречаем их огнём. Большой М снимает с расстояния, каждый выстрел – смерть. Я стреляю на бегу, пули рвут плоть, кровь на полу, на стенах. Один охранник падает, хрипя, рука оторвана – я не жалею. Они убили наших.
– За Грея! – ору я, врываясь в зал. Там – засада. Гатлинги на треногах, гранатомёты в руках, танк в центре – огромный, пушка поворачивается.
Волки Загожа бросаются первыми – зубы впиваются в ноги солдатам, рвут. Но засада готова. Гатлинги оживают – трассирующие пули разрывают воздух, волки падают один за другим. Первый – с визгом, тело разорвано пополам, кровь брызжет фонтаном. Второй – граната взрывается у него под лапами, лапы отлетают, внутренности на пол. Третий, четвёртый – пули дырявят их, мех краснеет, они корчатся в агонии, глаза тускнеют.
– Нет! – рычит Загож, бросаясь вперёд. Он машет арбалетом, болты вонзаются в шеи, в глаза – солдаты падают, хрипя, кровь из ран хлещет артериальными толчками. Но танк стреляет – снаряд рвёт пол, волки разлетаются в куски, мясо и кости в воздухе.
Пятый волк – граната под него, взрыв разрывает брюхо, кишки вываливаются, он скулит, ползёт к Загожу, оставляя кровавый след. Шестой – гатлинг прошивает его, пули выходят с другой стороны, тело дёргается, как в конвульсиях, глаза стекленеют.
Все мертвы. Волки полегли – герои, верные до конца.
Но мы – я, Большой М, Загож, Лжепавел – ещё стоим. Пули свистят мимо – будто невидимая броня отводит их. Загож ревет, прыгает на гатлинг – клыки в горло стрелку, кровь брызжет на его морду. Большой М стреляет – гранатомётчик падает, голова разорвана. Лжепавел играет рифф – звуковая волна сбивает солдат с ног, дробовик добивает.
Я бегу к танку – ярость слепит. Взбираюсь на броню, пистолет в люк – выстрелы внутри, крики, кровь на приборной панели.
Зал в крови. Тела повсюду – разорванные, истекающие.
Мы стоим посреди зала, пропитанного кровью и порохом. Тела охранников лежат в неестественных позах, танк дымится, гатлинги молчат, гранатомёты валяются рядом с оторванными руками. Воздух тяжёлый, металлический, от него першит в горле. Мы четверо – единственные, кто ещё дышит в этом аду.
Загож вдруг останавливается. Он смотрит на пол, где лежат останки его стаи. Шесть волков. То, что от них осталось, уже не похоже на живых существ. Клочья меха, разорванные лапы, внутренности, вывалившиеся на бетон, глаза, которые ещё недавно горели умом и верностью, теперь пустые, стеклянные, покрытые инеем. Один волк – самый большой, вожак – лежит ближе всех к Загожу. Его брюхо разорвано гранатой, кишки тянутся по полу длинной розовой лентой, а морда всё ещё оскалена, будто он до последнего пытался защитить хозяина.
Загож опускается на одно колено. Медленно, как будто ноги его не держат. Его огромные зелёные руки дрожат – впервые я вижу, как дрожат руки орка. Он протягивает ладонь и касается морды вожака. Пальцы проходят по мокрой шерсти, по крови, по застывшему оскалу.
– Они… – голос Загожа ломается. Он говорит тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте – вся боль мира. – Они пришли со мной из дома. Из лесов, где снег был настоящим, а не этим… адским. Каждый из них знал моё имя с рождения. Они не были просто зверями. Они были… семьёй.
Он гладит морду вожака, как будто тот ещё может почувствовать.
– Этот… Клык. Он был первым. Когда я был мальчишкой и потерялся в буране, он нашёл меня. Лёг рядом, грел своим телом всю ночь. Я проснулся – а он смотрел на меня так, будто говорил: «Я здесь. Я всегда здесь». Он никогда не отходил от меня. Никогда.
Загож переводит взгляд на следующего волка – того, чьё тело разорвано пополам. Кишки лежат отдельно, как верёвки, а задние лапы всё ещё подёргиваются в посмертной судороге.
– Это была Лютня. Она родила троих щенков в прошлом году. Я помогал ей. Держал её за лапу, пока она выла от боли. Она доверяла мне больше, чем кому-либо. А сегодня… она бросилась на гранату. Чтобы я жил. Чтобы мы дошли.
Голос его дрожит сильнее. Он не плачет – орки не плачут, но слёзы текут по зелёной щеке, оставляя светлые дорожки в грязи и крови.
– А вот этот… Малыш. Самый молодой. Он боялся громких звуков. Прятался за мной, когда гремели выстрелы. Но сегодня… он прыгнул первым. Прямо на пулемётчика. Разорвал ему горло, прежде чем пули прошили его насквозь. Он умер с оскалом. С оскалом, который говорил: «Я не боюсь. Я с тобой».
Загож опускает голову. Плечи его трясутся. Он берёт голову вожака в ладони – осторожно, как будто боится сломать.
– Они не были моими питомцами. Они были моими братьями. Моими детьми. Моей стаей. Они пришли сюда не за славой. Не за битвой. Они пришли, потому что я их позвал. Потому что я сказал: «Нам нужна помощь». И они пришли. Без вопросов. Без сомнений. Они умерли за меня. За вас. За тех, кого даже не знали.
Он поднимает взгляд на нас. Глаза красные, мокрые, но в них – не слабость. В них – ярость, смешанная с такой тоской, что мне становится трудно дышать.
– Я чувствую их. До сих пор. Их тепло. Их запах. Их верность. Они не ушли совсем. Они здесь. Внутри меня. И я клянусь… клянусь их кровью, их последним вздохом… что каждый, кто поднял руку на них, заплатит. Каждый. До последнего.
Он встаёт медленно. Огромный, сломленный, но не побеждённый. Кровь стекает с его рук на пол.
– Идёмте. Портал ждёт. Хадсон ждёт. Сатана ждёт.
Он делает шаг вперёд – и его шаги уже не просто шаги. Это поступь зверя, который потерял всё и теперь не имеет ничего, кроме мести.
Лжепавел молча кладёт руку ему на плечо. Большой М кивает – коротко, без слов. Я смотрю на Загожа – и чувствую, как моя собственная ярость становится в тысячу раз сильнее.
– За них, – говорю я тихо.
– За них, – повторяют остальные.
Мы идём дальше.
Через кровь.
Через боль.
Через мёртвых друзей.
К тому, кто за всё это ответит.
Мы врываемся в серверную.
Дверь разлетается от одного удара плеча – металл гнётся, петли вырывает с мясом. Внутри – холодный полумрак, мигающие синие огни стоек, низкий гул сотен вентиляторов. В центре зала – огромное кольцо из чёрного металла, парящее над полом на несколько сантиметров. Внутри него – вертикальная плоскость, похожая на жидкое зеркало, но чёрное, масляное, живое. По краям кольца текут красные символы, пульсируют, как вены. Это оно. Врата. Координаты ада, зафиксированные в коде и энергии.
В комнате – двадцать три человека.
Охрана Хадсона – не обычные солдаты. Элита. Тяжёлая броня, шлемы с визорами, автоматы с подствольниками, двое с дробовиками, один с пулемётом на сошках. Ещё несколько техников у консолей – в белых халатах, но с пистолетами на поясе. Все поворачиваются одновременно. Кто-то кричит команду, кто-то поднимает оружие.
Я не жду.
Я просто иду вперёд.
Первый солдат делает шаг навстречу, вскидывает автомат. Я бью его кулаком в грудину – прямо сквозь бронепластину. Хруст рёбер, как сухая ветка, воздух вырывается из лёгких с кровавым хрипом, он отлетает назад, врезается в стойку серверов, гасит половину мониторов, сползает по стене, оставляя красную полосу.
Второй стреляет – очередь в грудь. Пули бьют, но я уже двигаюсь. Бронежилет принимает часть, остальное – мясо, которое давно привыкло к боли. Я хватаю ствол автомата голой рукой, сгибаю его в дугу, металл визжит. Солдат пытается вырвать оружие – я бью его локтем в висок. Череп ломается, как арбуз, мозг и кровь брызжут на плечо третьему, который стоял сзади.
Третий успевает выстрелить из дробовика – картечь разрывает мне кожу на плече, но я уже рядом. Хватаю его за шлем двумя руками, сжимаю – пластик трещит, металл гнётся, голова лопается внутри, как перезревший плод. Я отшвыриваю тело в сторону – оно врезается в техника, ломает ему позвоночник, оба падают мёртвыми.
Четвёртый и пятый бегут на меня с ножами. Я встречаю их на полушаге. Одного беру за запястье, выворачиваю руку до хруста, потом бью кулаком в солнечное сплетение – лёгкие лопаются, он кашляет кровью, падает на колени. Второго хватаю за горло, поднимаю одной рукой – ноги болтаются в воздухе, глаза вылезают из орбит. Сжимаю сильнее – хрящи ломаются, шея хрустит, как сухая куриная кость. Тело падает.
Пулемётчик разворачивает ствол. Я прыгаю через два стола, приземляюсь перед ним. Он жмёт на гашетку – очередь уходит в потолок. Я бью его открытой ладонью в грудь – сердце останавливается мгновенно, грудная клетка вдавливается внутрь, он отлетает на три метра, врезается в стену, сползает, оставляя кровавый след.
Остальные открывают огонь. Пули рвут воздух, бьют в меня, в плечи, в бёдра, в живот. Кровь течёт, но я не останавливаюсь. Я иду сквозь свинец.
Хватаю одного за бронежилет, разрываю его пополам – молнии на липучках разлетаются, тело падает. Другого бью кулаком в лицо – шлем вминается, носовая кость входит в мозг. Третьего поднимаю за пояс, крушу о серверную стойку – металл гнётся, стекло разлетается, он остаётся висеть на проводах, как тряпичная кукла.