Хроники Последней Эпохи: Антология Боли

Затем – сплав. Момент, когда мы столкнулись с ним – с тьмой внутри. Когда две звезды ударились и вместо взрыва стали одним металлом, но с трещинами. Он видит это и замирает, пальцы дрожат.

«Ты носишь его в себе… и не сошёл с ума», – шепчет он, голос полный ужаса и любопытства.

Его пальцы дрожат сильнее.

Вот он видит наши разговоры в голове – тихие, полные напряжения. Наши первые договорённости, когда я держал руль, а он шептал из тени. Наши первые общие победы, где его тьма помогала, но я не доверял полностью. Наши тихие ночи, когда мы просто молчали вместе – два голоса в одной голове, которые впервые не рвали друг друга, но и не сливались.

Он видит, как мы стали партнёрами – не полностью, с сомнениями, с цепями внутри.

И впервые в его золотых глазах вспыхивает настоящий ужас, как молния в ночи.

«Ты… стал человеком», – шепчет он, и в голосе – жалость, смешанная с отвращением.

Он отступает.

Зеркало над нами показывает нас обоих – серебряного и чёрного, сплетённых у сердца, у горла, у позвоночника. Дышащих в унисон. Не борющихся. Но и не единых – с трещинами, с сомнениями.

«Ты больше не чист, – шепчет он. – И поэтому… больше не нужен».

Цепи сжимаются.

Не чтобы удерживать.

Чтобы раздавить, стереть это невозможное равновесие, эту хрупкую связь.

Но в этот миг что-то шевельнулось внутри меня.

Не свет. Не тьма. Шаг – маленький, полный сомнений.

Он – тот, кто внутри – заговорил впервые с момента пленения.

«Дай мне помочь. Только на миг».

Это было не просьбой.

Это было предложением – признанием, что мы уже не враги, но и не одно.

Я колебался. Сомнения жгли – отпустить его, значит рискнуть всем, потерять контроль, стать тем, кем я боялся стать. Никто не отпустил – я не отпустил полностью, только позволил шаг, только миг, полный трепета.

Я сделал шаг – не полный сплав, а прикосновение, как пальцы, сжимающие чужую руку в темноте.

Крылья дрогнули – серебряные с лёгкой чёрной прожилкой, на миг. Глаза вспыхнули – один золотом, но только на секунду.

Цепи задрожали, не в силах удержать этот шаг.

Улыбка врача застыла, превращаясь в маску ужаса.

И тогда цепи начали трескаться.

Не огнём.

Противоречием – свет и тьма хлынули сквозь них на миг, несовместимые, но связанные сомнением, непримиримые, как любовь и ненависть в одном сердце.

Чёрные вены не смогли удержать этот шаг – они треснули, разорвались на куски, осыпаясь пеплом, полным несбывшихся мук.

Я поднялся со стола – шатаясь, полный сомнений.

Крылья – всё ещё белые, но с тенью. Глаза – серебряные, но с золотым отблеском.

Врач отступил.

Впервые – страх, чистый, как слеза, полная отчаяния.

«Ты не можешь—»

Я не дал ему договорить.

Поднял руку.

Не для удара. Для слова – одного, древнего, как сама балка миров. Но не своего имени – я не назвал его, не отпустил эту тайну, держа её внутри, как последнюю опору. Слово, полное света и тени.

Камера задрожала. Зеркало треснуло – осколки, полные отражений наших душ, осыпались дождём, режущим, как воспоминания. Врач закричал – не от боли. От узнавания, от понимания, что увидел шаг, который разрывает его собственную сущность. И в этот миг я понял: они не захватили меня, чтобы стереть. Они захватили, чтобы заставить сделать этот шаг – стать ближе к тому, кем я всегда отказывался быть, но теперь сомневаюсь. Целым? Нет. Ещё нет. Лишь шагом ближе – с сомнениями, полными трагедии.

Я шагнул к нему. Он попытался бежать – спотыкаясь, как смертный, полный ужаса. Я не преследовал. Просто сказал, тихо, как приговор, полный горечи: «Ты хотел мою душу». «Теперь она жжёт тебя изнутри».

И камера начала рушиться. Не от силы. От невозможности – стены не могли удержать этот шаг, эту хрупкую связь, полную сомнений.

Но прежде чем всё рухнуло, дверь камеры распахнулась – не от магии, а от грубой, живой, звериной силы. Той фигуры, ворвавшейся внутрь.

В проёме стоял он. Огромный орк, почти под потолок, зелёная кожа в старых и свежих шрамах, как карта выжженного мира. Два тяжёлых топора за спиной, на поясе – связки динамита, самодельные осколочные гранаты, мины с ржавыми шипами, флаконы с алхимическим огнём, которые он умеет делать из ничего. Лук из чёрного дерева на плече, а вокруг него – шестеро волков. Глаза горят жёлтым, шерсть вздыблена, клыки обнажены, но они не рычат на меня – они ждут приказа хозяина.

Загож.

Он шагнул внутрь, пол задрожал. Волки рассыпались полукругом, прикрывая фланги стаей на охоте. Врач в засохшей крови отступил – даже он понял, что перед ним не просто пленник, а нечто иное, пропитанное порохом и ненавистью.

Орк посмотрел на меня долго, тяжело, без страха и без жалости. Только узнавание – глубокое, как шрам через всё лицо.

«Брат, – прогремел он низко, гортанно. – Я пришёл. Но не только за тобой».

Цепи на мне ещё дымились, но я уже стоял. Шаг, который я сделал внутри себя, всё ещё отзывался дрожью в костях.

Загож поднял руку – огромную, покрытую ожогами от собственного же огня. Самый крупный волк – седой, со шрамом через глаз – подошёл и ткнулся носом в его ладонь. Орк погладил его почти нежно, а потом заговорил – грубо, но каждое слово падало, как камень в тишине.

«Я – Загож. Последний из своего рода. С мира, который демоны сожрали раньше, чем ваш. Они пришли, когда я был ещё ребёнком. Пропитали всё – землю, воздух, кровь. Мой народ погиб в первой волне. Я выжил».

Он замолчал. Один из волков – худой, чёрный, как ночь – тихо заскулил, будто вспомнил что-то своё.

«У меня была стая. Не просто звери. Семья. Шестеро. Первый – Старый Клык. Нашёл меня в руинах, когда я был щенком без имени. Научил охотиться, когда я не умел даже встать. Умер, прикрывая меня от огненного демона. Его шкура до сих пор на моём плаще. Второй – Стрела. Самый быстрый. Всегда бежит впереди, всегда возвращается первым. Никогда не оставляет спину открытой. Третья – Кровавый Зев. Самка. Рвала демонов зубами, когда я был слишком мал, чтобы держать топор. Её рык до сих пор звучит во сне. Четвёртый – Гром. Шерсть как уголь, голос громче моего. Когда он рычал – даже легионы замирали. Пятый – Огонь. Глаза как раскалённые угли. Он не просто кусал – он жег взглядом. Последний, кого я видел перед тем, как портал закрылся. Шестой – Брат. Самый младший. Самый верный. Он родился уже в аду. Никогда не знал другого мира. Но он смотрит на меня так, будто я – весь его мир».

Загож опустил голову. Волки придвинулись ближе, прижались боками к его ногам.

«Мы выживали вместе. В пепле. В крови. В скверне. Я стал мастером того, что ломает. Динамит. Гранаты из осколочного железа. Мины, которые взрываются через три секунды после шага. Ловушки в узких проходах, где один орк и шесть волков могут остановить целый отряд. Я не воин чести. Я – диверсант. Я взрываю то, что нельзя сломать мечом. Засады в темноте, где враг даже не понимает, откуда пришла смерть. Я выжил. Но цена… цена была высокой».

Он похлопал по поясу – связки динамита тихо звякнули, как обещание грома.

«А потом пришёл голос. Не демон. Не свет. Что-то среднее. Сказал: "Иди со мной". Я пошёл. Потому что брат не оставляет брата. Даже если брат – это ты, с твоей тенью внутри».

Он посмотрел на меня прямо – глаза жёлтые, как у волков.

«Один мир в беде. Скверна прорывается. Порталы открываются. Демоны лезут, как тараканы из трещин. Но теперь они знают о тебе. О сплаве. О шаге, который ты сделал. Они хотят тебя. Хотят сломать. А я… я хочу, чтобы ты пошёл со мной. Помог. Потому что один я не справлюсь. А с тобой… с тобой и с твоей тенью внутри… мы можем разорвать их всех. Взрывать их порталы. Устраивать засады. Рвать на куски».

Один из волков – Огонь – поднял голову и тихо завыл. Не угроза. Плач. Плач по потерянному миру.

Я посмотрел на Загожа. На его шрамы. На волков. На динамит на поясе. На цепи, которые всё ещё дымились на моих запястьях.

Внутри меня – он – молчал. Не давил. Ждал. Как всегда, когда я сам должен был сделать выбор.

Я кивнул. Один раз. Коротко.

«Идём».

Загож оскалился – не улыбка, а звериный оскал облегчения и ярости одновременно.

«Тогда держись, брат. Потому что дорога будет длинной. Кровавой».

Он повернулся к выходу. Волки двинулись следом – тенью, стаей, семь теней в одном ритме. Динамит тихо позвякивал на поясе, как предвестник взрыва.

Я пошёл за ними. Сквозь падающий камень. Сквозь огонь. Сквозь тишину, в которой ещё эхом отдавался мой неоконченный шаг.

И впервые за долгое время я почувствовал, что не один.

Мы вернулись в лагерь не как победители, а как те, кого едва не сломали, но не сломали окончательно.

Сначала нас увидели дозорные. Один из них – молодой ангел с крыльями ещё не полностью оперившимися – замер, потом закричал так, что эхо разнеслось по всему лагерю:

«Он жив! Командующий вернулся!»

И лагерь взорвался. Ликованием.

Ангелы высыпали из шатров, из-под куполов защиты, с баррикад. Кто-то бросил копьё, кто-то упал на колени, кто-то просто стоял и плакал – тихо, по-ангельски, без звука, но слёзы светились, как капли расплавленного серебра. Они бежали к нам – ко мне, к Загожу, к стае волков, которая шла за ним, как тень за луной.

Я увидел Уриэля и Габриэля – они шли навстречу, плечом к плечу.

Уриэль – высокий, суровый, с лицом, высеченным из камня. Его доспехи Полураспада покрыты свежими вмятинами, на крыльях – чёрные подпалины от адского пламени. Он ведёт правый фланг – тот, где всегда самая тяжёлая сеча, где нужно держать строй до последнего вздоха.

Габриэль – ярче, быстрее, с глазами, в которых вечно пляшет огонь. Левый фланг – его. Там, где нужно не просто стоять, а рвать, маневрировать, бить в незащищённое. Он всегда был моим левым крылом – тем, что бьёт первым и уходит последним.

Мы встретились посреди лагеря. Уриэль первым опустился на одно колено. Габриэль остался стоять, но его крылья дрогнули – выдавая то, что он не скажет вслух.

«Мы думали, тебя уже нет», – сказал Уриэль тихо.

«Я думал то же самое», – ответил ему.

Загож молча кивнул – коротко, по-орочьи.

Мы ушли в главный шатёр. Там, под куполом света, собрались только мы четверо.

Уриэль заговорил первым. Голос тяжёлый, как молот.

«Эта осада бесполезна. Мы гробим души. Каждое падение – это брат, который уже не встанет. Мы не берём Врата. Мы только кормим Ад. Он питается нашей болью, нашей верой, нашим упрямством. Может, пора отступить. Сохранить то, что осталось».

Тишина повисла, как перед взрывом.

Габриэль рассмеялся – резко, зло.

«Отступить? Ты серьёзно, Уриэль? Ты, который всегда говорил: "Держать, пока не сломается всё или мы"? А теперь вдруг стал считать потери? Может, тебе просто страшно? Страшно увидеть, что свет не всегда побеждает тьму? Но иногда мы просто умираем – красиво, бессмысленно, по-твоему "правильно"?»

Уриэль повернулся к нему медленно. Глаза – как два раскалённых угля.

«Я не боюсь смерти, Габриэль. Я боюсь, что мы потеряем смысл. Что станем такими же, как они – упрямыми машинами разрушения, только в белых доспехах».

Габриэль шагнул ближе.

«Тогда уходи. Возьми свой правый фланг и уходи. А мы с центром и левым останемся. Потому что, если мы отступим сейчас – после всего, что потеряли, – это будет не поражение. Это будет предательство».

Я поднял руку. Они замолчали.

«Никто не уйдёт. Мы не отступим. Но и не будем биться лбами о Врата вечно. У нас есть тот, кто может их открыть не силой, а хитростью».

Все посмотрели на Загожа.

Орк сидел на корточках у входа в шатёр – слишком большой для стула. Волки лежали вокруг него. На поясе тихо позвякивал динамит.

«Я могу, – сказал он просто. – Не ломать. Обмануть. Заложить заряды в трещину, которую ты оставил. Поджечь так, чтобы Врата подумали – это их собственная магия вышла из-под контроля. Они откроются сами. Чтобы выпустить нас – или чтобы нас проглотить. Но в любом случае – откроются».

Уриэль нахмурился.

«А если они не откроются? Если это ловушка?»

Загож оскалился.

«Тогда взорвём их к чертям. У меня хватит динамита, чтобы первый круг превратить в кратер. А дальше… дальше уже твоя очередь, крылатый».

Габриэль хлопнул в ладоши.

«Вот это план. Я веду левый. Ударю первым, отвлеку. Уриэль – правый, держишь строй. Командующий – центр, идёт прямо на Асмодея. А Загож с волками – в трещину, с бомбами».

Я кивнул.

«Так и сделаем. Завтра на рассвете».

Мы вышли из шатра.

Ночь была тихой. Только волки тихо рычали во сне. Только динамит тихо позвякивал на поясе орка.

А на рассвете началось.

Загож ушёл в тень – с шестью волками и сумкой, полной смерти. Мы ждали сигнала.

Сигнал пришёл – громкий, оглушительный. Взрыв в основании Врат. Трещина, которую я оставил, вспыхнула, разошлась. Камень застонал. Врата дрогнули – и начали открываться.

Мы ударили.

Я в центре. Уриэль справа – тяжёлый, непробиваемый. Габриэль слева – молния в белом.

А впереди – Асмодей.

Он стоял на бастионе. Один. Без армии. Только корона из застывшего пламени и улыбка, от которой холодело даже в аду.

«Ты пришёл за мной», – сказал он.

«Нет, – ответил я. – За теми, кого ты держишь».

Мы сошлись.

Не словами. Мечами. Светом. Тенью.

Я бил первым. Он уклонялся – красиво, как танцор. Но я чувствовал: он ждёт. Ждёт момента, когда я сломаюсь.

А потом я сделал то, чего он не ждал.

Я отступил на шаг.

И позвал его.

«Ты боишься не меня. Ты боишься того, что я не чист. Что я уже не ангел. И поэтому ты не можешь меня сломать так, как ломаешь других».

Его улыбка дрогнула.

Я выпустил демоническую сущность наружу, сокрушил Асмодея огромными когтями. С большим трудом мне стоило вернуть тело назад, так как Возмездие (так попросил демон себя называть) хотел быть главным в нашем дуэте до окончания битвы.

Асмодей лежал пред моими ногами и молил о пощаде.

И в этот миг Врата открылись полностью.

Из первого круга хлынули души – серые, измученные, но живые. Они поднимались – медленно, как дым от костра. Некоторые падали на колени. Некоторые просто смотрели в небо – впервые за вечность.

Асмодей зарычал, собравшись с силами, попытался ударить меня в спину.

Но было поздно.

Я шагнул вперёд, в портал второго круга.

Асмодей был помещён в железную клетку на первом круге.

Души первого круга уходили вверх – к суду Господню.

Часть из них – многие – светлели на глазах. Их грехи таяли, как лёд под солнцем. Прощение приходило не как гром, а как тихий вздох облегчения.

Я смотрел на это.

И чувствовал: мы не победили. Мы только открыли дверь.

Но этого было достаточно.

На сегодня.

Загож вышел из тени – весь в копоти, но живой. Волки шли за ним – усталые, но гордые.

«Готов к отправке на Землю?» – спросил он.

Я задал вопрос.

«Как я брошу войско?»

Загож ответил:

«Тебе нужно лишь заснуть, ты очутишься где нужно нам. Но также ты и тут продолжишь свой путь по кругам ада».

Я кивнул.

«За дело».

Глава 5. Фимбульвинтер

Я просыпаюсь – и первое, что понимаю: мне очень холодно. Не «адский мороз», а самый обычный, земной, сраный холод, от которого зубы стучат, как кастаньеты у пьяного фламенко-танцора. Бункер. Бетонные стены, покрытые плесенью и граффити типа «2027 – последний нормальный год». Лампочка мигает, как будто ей тоже жить надоело.

Сажусь на койке. Голова трещит, будто вчера пил с самим Люцифером, а он оказался тем ещё нытиком. В зеркале напротив – лицо не моё… то есть моё, но не то, к которому я привык в последней инкарнации. Теперь я огромный мускулистый, но полный мужик 33 лет, щетина, мешки под глазами размером с чемоданы, шрам через бровь – классика «я много где был и почти всегда возвращался». Зовут Александр, я мигрант из Казахстана, 12 лет живу в Австралии.

Внутри меня тихо шевелится Он. Не рычит, не тянет за рычаги сознания – просто присутствует. Как сосед по коммуналке, который курит в коридоре и молчит, но ты всегда знаешь, что он там.

– Доброе утро, Возмездие, – бормочу я вслух, потому что молчать в такой момент ещё страшнее.

– Уже не утро, – отвечает он лениво, голосом, от которого по спине мурашки, но уже привычные. – Три часа дня. Ты проспал переход почти двое суток по местному времени. Поздравляю, ты официально опаздываешь на конец света.

– Спасибо, капитан очевидность, – огрызаюсь я, натягивая ботинки. – Напомни, зачем мы здесь?

– Чтобы не дать четвёртому всаднику открыть девятый круг. Иначе Фимбульвинтер на три года. А я, между прочим, мёрзнуть не люблю.

Я фыркаю.

– Ты демон. Тебе положено любить холод и страдания.

– Я демон высокого ранга, – парирует он с достоинством. – У меня аллергия на дешёвый апокалипсис. Хочу, чтобы всё было с размахом, с драконами, с музыкой Вагнера, а не с этим… серым говном и ветром из жопы.

Смеюсь в голос. Первый раз за долгое время смеюсь искренне.

На столе – флешка, старый смартфон с треснутым экраном и записка, написанная моим же почерком (ну или почерком этого тела):

«Если читаешь – значит, ты уже здесь. Портал откроют 17 ноября в 03:33 по Дарвину. Место – заброшенная секретная база США, находящаяся под национальным парком Какаду. Кодовое имя четвёртого – «Кенгуру». Не опаздывай».

– Классика, – комментирует Он. – Даже почерк у тебя одинаково кривой в любой реальности.

Я сую флешку в карман, пистолет с глушителем в кобуру под курткой, нож в ботинок. На улице уже темнеет, хотя ещё только середина дня. Небо цвета старой простыни, которую забыли постирать. Снег идёт мелкий, злой, как будто кто-то сверху сыпет соль на рану.

Иду к выходу из бункера. Дверь скрипит, как в дешёвом хорроре. Снаружи – разрушенный посёлок. Половина домов без крыш, вторая половина без стен. Где-то вдалеке воет собака. Или не собака.

– Ну что, – говорю я, выдыхая облако пара. – Поехали спасать мир?

– А у нас есть выбор? – отвечает Он почти весело.

– Нет, выбора у нас никогда не было.

Мы оба молчим секунду.

А потом я шагаю вперёд, в этот серый ноябрь 2029-го, чувствуя, как внутри меня что-то тёплое шевелится – не страх, не ярость, а что-то вроде… азарта.

Я шагаю по разбитой дороге, снег хрустит под ботинками, как будто кто-то специально насыпал битого стекла вместо нормального снега. Ветер бьёт в лицо, глаза слезятся, но я не моргаю – привычка с тех времён, когда моргнёшь, а уже пуля в лоб. Или хуже – демон в душу.

Городок вокруг – типичный пост-апокалиптический безумномаксовский ужас: пятиэтажки с выбитыми окнами, ржавые «Тойота» с проваленными крышами, рекламный щит, обмазанный говном, висит криво, как будто хозяин плаката сам уже сдался и решил повеситься и обосрался после смерти. Где-то вдалеке горит костёр – маленькая точка света в сером месиве. Люди ещё живы. Пока.

В кармане вибрирует телефон. Старый кнопочный Nokia, который пережил три чумы и две мировые войны. Сообщение от неизвестного номера:

«Ты уже здесь? Не опаздывай. Кенгуру не любит ждать».

Я ухмыляюсь. Тот же почерк, что и записка. Видимо, я сам себе пишу напоминания через мультивселенную. Романтика.

– Это точно ты писал? – спрашиваю вслух.

– А кто ещё? – бурчит Он внутри. – У тебя почерк как у пьяного хирурга. Я бы писал красивее, с завитушками и черепами.

– Ты бы писал кровью на потолке, псих.

– Это был бы стиль.

Иду дальше. Нужно добраться до точки сбора – заброшенный склад на окраине, где якобы ждёт «контакт». Кто этот контакт – хрен знает. Может, очередной отряд самоубийц. Может, просто сумасшедший, который тоже видел сны про Врата Ада. А может, и я сам в будущем. Время тут уже давно сломалось, как старый будильник.

По дороге встречаю пацана лет двенадцати. Сидит на корточках у обгоревшего «Газона», греет руки над консервной банкой с огнём. Глаза пустые, как у рыбы на рынке. Поднимает голову, видит меня – и не дёргается. Просто смотрит.

– Эй, дядя, – говорит он тихо. – У тебя еда есть? Или патроны?

Я качаю головой.

– Нет, пацан. Только совет: уходи отсюда. Скоро станет хуже.

Он фыркает.

– Куда? Везде так. С тех пор, как снег пошёл в ноябре, всё пошло к чертям. Мама говорила, это конец света. А папа сказал: «Это просто зима». А потом папу съели.

– Кто съел? – спрашиваю, хотя знаю ответ.

– Не знаю. Они приходят ночью. С рогами. С хвостами. Как в мультиках, только страшные. И холодные. От них веет морозом, как от холодильника, только хуже.

Я киваю.

– Демоны. Держись подальше от них. Ищи укрытие. Где тепло. Где свет.

Он улыбается криво.

– Свет? Света нет уже месяц. Электричество отрубили. Только костры. И они их тоже тушат.

Я даю ему шоколадку из кармана – последнюю. Он хватает, как зверёк, и убегает в тень.

– Добрый самаритянин, – комментирует Он. – А теперь представь: через час он станет одним из них. Снег проникнет в него, и он будет жрать других пацанов.

– Заткнись, – рычу я. – Не все сломаются.

– О да, оптимист. Вспомни, сколько миров мы видели. Все ломаются. Вопрос только – когда.

Я не отвечаю. Иду дальше.

Склад – огромный ангар, ржавый, с дырами в крыше, через которые сыплется снег. Дверь приоткрыта, внутри – тусклый свет фонаря. Захожу осторожно, рука на пистолете.

Внутри – люди. Пятеро.

Первый – огромный чернокожий с дредами, в армейской куртке, на шее крест размером с кулак. Сидит на ящике, чистит нож. Глаза спокойные, как у священника перед исповедью. Деметриус, бывший морпех, теперь пастор. Верит, что это кара Божья, и мы – орудие в Его руках.

Вторая – женщина лет сорока, худощавая, в очках, с аптечкой на поясе. Анна, врач. Руки в шрамах от ожогов – спасала людей из горящего госпиталя, когда начался снег. Не говорит много, но делает дело.

Третий – парень лет двадцати пяти, тощий, с планшетом в руках. Биток, хакер. Взламывает всё – от банков до военных сетей. Глаза красные от недосыпа, но пальцы летают по экрану, как пианист на концерте.

Четвёртый – старик с гитарой, седой, в потрёпанной кожанке. Лжепавел, музыкант. Играет блюз про конец света. Говорит, что музыка – последнее, что держит людей людьми.

Пятый – снайпер, Большой М. Лежит на крыше, смотрит в прицел. Невидимый, как тень. Убил больше демонов, чем все мы вместе взятые.

Они смотрят на меня – узнают, хотя мы никогда не встречались. Сон – общий для всех.

– Ты опоздал, – говорит Деметриус, не отрываясь от ножа.

– Зато я здесь, – отвечаю я. – Что по плану?

Биток поднимает голову.

– Портал в базе под Какаду. Охрана – Хадсон и его отряд, двадцать человек, плюс демоны. Вход через подземный туннель, но он заминирован. Я взломал их систему – камеры, датчики. Могу отключить на десять минут.

Анна кивает.

– Я за медикаменты. Если кто-то подорвётся – я вытащу. Но лучше не надо.

Лжепавел бренчит на гитаре тихо.

– А я за моральный дух. Спою им блюз про вечный холод.

Большой М спрыгивает с крыши бесшумно.

– Я за головы. Снайперка готова.

Загож? Нет, Загожа нет. Он в другом мире, но я чувствую: он здесь, в воспоминаниях, в плане. Его динамит – наш козырь.

Я сажусь на ящик.

– Ладно. У нас меньше двух суток. Давайте разберём план.

Мы говорим до ночи. План простой: пробраться, взломать, взорвать портал. Но детали – ад. Мины, патрули, демоны, которые чуют страх, как акулы кровь.

Ночью не спим. Слушаем ветер. Ждём.

Утро – серое, как вчера. Мы выходим на рассвете, когда снег ещё не усилился. Машина – старый джип с цепями на колёсах, полный бензина и оружия. Едем молча, только мотор рычит да ветер воет.

База – в пустыне, под парком. Ворота закрыты, но Биток взламывает их на расстоянии – клик, и они открываются. Заезжаем внутрь, прячем машину за скалой.

Теперь пешком. Снег по колено, ветер режет лицо. Идём цепочкой: Грей впереди с детектором мин, я за ним, Анна с аптечкой, Биток с планшетом, Деметриус замыкает. Лжепавел с гитарой за спиной, движения точные, как у робота. Лжепавел отходит правее, гитара приглушена, но я вижу, как он бормочет что-то под нос – наверное, репетирует «концерт». Остальные – со мной: Биток с планшетом, Деметриус с крестом на шее, Анна с аптечкой и Грей, который идёт впереди, проверяя снег на мины своим детектором – старым, но надёжным гаджетом из прошлого мира.

– Тихо, как в могиле, – шепчу я Анне, когда мы уже внутри, прижимаясь к земле. Ветер воет, маскируя наши шаги.

Она кивает, но в глазах – напряжение. Мы ползём вперёд, заметая следы за собой – Биток научил нас этому трюку с ветками. Время есть, но сердце стучит, как барабан. Холод пробирает до костей – это не просто зима, это дыхание из девятого круга, где лёд вечный, а души замерзают в агонии. А в ответ – тёплый поток из нашего мира, который тает Сатану, как сахар в чае. Ещё день-два, и он вырвется.