С Матронушкой. Роман-притча

Ближе к вечеру, когда в окно наконец начал дуть прохладный ветер и за стеклами облака сначала пожелтели, потом потемнели, в дверь комнаты постучали.

– Да, – отозвалась Софья.

В приоткрытую дверь заглянула ветхая соседка-старушка:

– Сонечка, ты в магазин не сходишь? У меня хлеб почти кончился, на завтрак не хватит.

– Сейчас схожу, бабушка Оля. А мы с тобой погуляем позже, – прикрикнула она на обрадовавшегося Рекса, готового выскочить в коридор.

Обиженный пес снова лег.

Из магазина с хлебом в пакете Софья шла снова мимо монастыря, уже закрытого для паломников, у арки рядом с тротуаром, сидя на большом одеяле, о чем-то говорили две женщины – богомолка в черном платье и светлом платке утешала плакавшую пожилую, но достаточно симпатичную даму в ярком платье. У монастыря всегда много собиралось попрошаек, их Софья видела часто, но женщины не были похожи на нищенок. Она пошла медленно и какое-то время рассматривала необычных собеседниц. Что-то тронуло ее в неизвестном горе плакавшей дамы, позволившей ей забыть о проходивших мимо людях, и в той нежности, с которой богомолка обнимала несчастную женщину. Неожиданно они обе, заметив Софью, замолчали и стали внимательно рассматривать ее. К этому моменту Софья уже поравнялась с ними, и богомолка в темных очках вдруг ласково улыбнулась:

– Здравствуй, милая! Посиди с нами.

Вторая женщина тоже сквозь слезы начала улыбаться.

Софья опешила, даже оглянулась, может, говорят кому-нибудь другому. Нет, полутемная улица была пуста. Нет-нет-нет – покрутила она резко головой в ответ на их предложение и, больше не смотря на женщин, быстро пошла, но почему-то не домой, а пройдя по длинному тротуару у дороги и мимо шлагбаума, оказалась у входа в монастырь, где сегодня уже была. Ворота были закрыты, она подняла голову и прочитала фразу сверху на арке – «…моли Бога о нас».

«Я всё равно сделаю аборт! – решительно обратилась она мысленно к кому-то неведомому в пространстве, но с полной уверенностью, что этот кто-то ее слышит. – Я не изменю решение никогда! Посмотри, у меня руки дрожат, – протянула она руки к воротам обители. – Не нужно требовать от меня слишком много. Сколько можно испытывать меня? Кому моя жизнь может быть по силам?

Меня оставила мать, умерла, когда мне не было и одиннадцати лет. Что я понимала? Ничего, ничего не могла, даже плакать боялась. Отец увел меня к себе домой, к женщине, которой я была не нужна. Там было страшно, мне пришлось научиться молчать. Отец не знал, что со мной делать, он меня не знал, не воспитывал. Тогда я начала читать книги, у него была большая библиотека – с утра до вечера читала. А потом он заболел, мучился, страшно умирал, долго. Мне едва исполнилось шестнадцать лет. Снова похороны.

Она обвинила меня, что я украла деньги. Клянусь тебе, ничего не брала, ни копейки. Она сдала меня в милицию, они требовали вернуть деньги. Потом она выбросила мои вещи. Я ушла. Хорошо, что встретила Рекса – его тоже кто-то выкинул. Он моя семья. Единственная.

Послушай, – она прислонилась к воротам, – я тебе расскажу, хотя сама стараюсь забыть. Зимой в старой, брошенной палатке у озера было очень холодно, лето быстро кончилось, туристы разъехались по домам, мы с Рексом страшно мерзли. Он спасал меня, грел своим теплом. Потом, когда начались настоящие морозы, нашла пустую дачу, поселились там, старалась – аккуратно убирала. Когда хозяева приезжали, мы с Рексом уходили. Они даже еду нам иногда оставляли. Тогда если бомж хорошо себя вел, с ним мирились, он вроде охранника жил, чтобы другие бродяги дачу не обворовали и не сожгли. Иногда мы с Рексом приезжали в Москву милостыню просить, нам подавали, собаку жалели больше, чем меня. Рекс защищал, чтобы деньги не отбирали другие бомжи. Я так его люблю, он лучше всех людей.

У меня нет сил, ты пойми, у меня не должно быть детей! Я умру от страха за них. Не требуй от меня материнства, отпусти, дай только покоя, хватит боли. Пойми, это мука, забери этого ребенка себе… Ну какая из меня мать? Давай договоримся. Я согласна на пустоту, ничего не попрошу, только не чувствовать больше боли!»

Софья оттолкнулась от закрытой двери и вдруг почувствовала, что глаза у нее мокрые. «Надо же, слезы», – удивилась она.

Когда Софья вновь вернулась к арке у дороги, женщины, сидевшие на одеяле, снова ей заулыбались, она медленно, приставным шагами подошла немного ближе к ним. Богомолка одобрительно покивала головой, Софья сделала еще несколько шагов и, уже не глядя на добрых женщин, наконец подошла вплотную к ним.

– Милая, посиди с нами. – Женщина в темном платье и белом платке показала на свободное место рядом с собой. – Отдохни немного, ишь, какая ты худенькая, бледная, воздух сегодня вечером чистый, полезно подышать.

Неожиданно для себя самой Софья не испугалась незнакомых людей, как случалось с ней обычно, и присела на краешек одеяла. Богомолка попыталась поправить длинные без челки темные волосы Софьи, которые, спадая длинными прядями, закрывали часть ее лица, а стоило ей опустить голову – полностью всё лицо. Может быть, женщина захотела прикоснуться к ней. Но Софья не позволила тронуть себя, резко отодвинулась в сторону. Богомолка не обиделась, улыбнулась еще радушнее:

– Посидим, поговорим о женском счастье и горе. Вера вот приехала к нам в гости с Дона, о сыне своем рассказывает, хороший был парень, добрый, светлый. Недавно забрал его Господь.

Вера, красавица-казачка – белолицая, моложавая, почти без морщин, с копной густых черных волос, явно знала себе цену. Но гордый взгляд казачки как-то сразу потух, стоило молитвеннице упомянуть о смерти ее сына.

– Так вот я говорю, он был такой ласковый, – продолжила Вера, наверно, давно начатый рассказ, – как он любил меня. Бывало, приезжаю к нему в интернат, а он голос только мой услышит, сбежит по лестнице, обнимает: «Мамочка, ты у меня самая красивая, самая лучшая. Все об этом говорят». Когда интернат закончил, на фабрику для слепых устроился. Первое время провожала его, потом выучил он дорогу, бывало, изведусь, пока он вернется после смены домой, понимаете, у него еще и падучая была. Это сейчас мобильные телефоны, а тогда сердце не на месте, переживаю, я ведь и сама работала, некому его встречать.

Муж к тому времени умер, туберкулез у него был, зачах. Каждый день беда, как за сыночка переживала, на десять минут позже придет домой, а меня уже трясет всю. Боялась, что с ним приступ случится. Сколько раз забирала его скорая из трамвая или с остановки. Бедный мой Сереженька, – склонилась она к коленям молитвенницы, которая обняла ее своими пухленькими ручками и зашептала молитву, подняв голову к небу.

Софья сидела не шевелясь, ее собственные несчастья невероятно, но словно покрыла пелена, убрав такую невыносимую остроту, чужое горе почему-то отодвинуло немного собственное, сочувствие страдающей матери в конкретный момент почему-то стало важнее.

– Рона, – подняла заплаканное лицо Вера, – я так виновата перед ним. Простил ли он меня? Никогда не признавалась ни людям, ни себе, а тебе покаюсь. Тяжело на душе.

– Перед Господом покайся, на исповедь тебе нужно пойти, – ласково посоветовала богомолка.

– Не могу, стыдно мне батюшке об этом говорить. Помолись обо мне, Рона! Не понимала, что делаю, как лучше хотела.

– Господь милостив, Он прощает грехи по слабости или заблуждению сделанные. Ты, Верочка, молись Ему, и я Его о тебе попрошу.

– Полюбил Сережа женщину, тоже плоховидящую, старше себя, с ребеночком – с дочкой, без жилья, в общежитии для слепых жила. Ребеночка она прижила от кого-то, замужем никогда не была. Они с сыном вместе работали, в одном цеху. И она его полюбила. Не могла я ему разрешить жениться, как, бывало, подумаю, как они будут жить, когда меня не станет, – аж сердце хватает. Оба больные. Слепые. А вдруг она его и не любит, а вдруг из-за квартиры замуж собралась. Думаю, пусть лучше женится на зрячей, насколько ему легче будет. Стала проверять, чтоб не встречался со своей слепенькой. А он меня всегда слушался, не хотел огорчать. Однажды пришла к ней в общежитие, а они там в комнате сидят, дверь открыта. На пороге стою, а они же меня не видят, а давно не встречались, соскучились, обнимаются, целуют друг друга, плачут. И я плачу. Сжала сердце, на своем настояла. Нашли ему зрячую женщину, только они с ней всего полгода прожили.

С годами загрустил он, выпивать начал, а тут еще закрыли фабрику для слепых. Но он подрабатывал – сетки вязал. Какой же он был добрый, Роночка, – казачка покачалась из стороны в сторону, – все его любили. Мы в трехэтажном доме живем, так он цветник во дворе каждое лето для всех сажал, за цветами ухаживал, поливал, лавочки смастерил. Никому слова плохого не сказал. Безотказный. Мужики-выпивохи угощали его, а ему же нельзя – приступы. Скорая в сумасшедший дом отвезет за город, а я больная, здоровая еду к нему. Они же там голодают.

– Помилуй нас, Господи, помоги страждущим, – снова принялась за молитву Рона.

– Да как же можно не кормить убогих? Баланду им дадут какую-то и по кусочку хлеба, а они хлебушка просят. Голодные. Сергею еду привезу, а в столовой обед ему не хотят давать – тебя мать покормила, а он товарищей хотел подкормить. Ой, сердце не выдерживает, – быстро задышала Вера, – но мне выговориться нужно, а то разорвет изнутри.

В какой-то момент Софье захотелось уйти, эта плачущая тетка с ее откровениями стала ей противна. Как она могла, зачем запретила сыну жениться, может быть, и погубила его этим… Но вот она рассказала о его цветнике, о сумасшедшем доме, и Софье снова стало ее жаль.

– Тяжко ему было в конце, – уже слегка осипшим голосом продолжала казачка, – две операции по урологии не помогли. Мучился. А всё обо мне волновался – как одна живу, кто мне помогает. Из больницы от него домой приду – смотрю на свою квартиру большую, богатую, ну и зачем она мне одной. Всю жизнь волновалась, что с Сережей после моей смерти будет, кто досмотрит его, чтоб не обидели его люди, он такой доверчивый был. С родственниками договорилась заранее, чтобы, когда умру, сестра с племянниками за квартиру Сережу досмотрели.

Какое-то время все молчали. Казачка о чем-то на время задумалась. Сзади в монастыре на колокольне звякнули колокола. Машины по дороге совсем перестали ездить, в домах на другой стороне улицы меньше стало освещенных окон. Софье давно пора было возвращаться домой, с собакой нужно было погулять.

– Рона, – Вера будто проснулась, глаза у нее заблестели от возбуждения, – помолись о моем сыне! Пусть хотя бы у Господа будет ему хорошо!

– Ты, Верочка, не сомневайся, – покачала головой Рона, – о таких, как твой сын, у меня особо крепкие молитвы. Инвалиды, убогонькие… как ты говоришь, ведь я и сама такая. Знаю, как тяжко не видеть света белого, как люди бывают жестоки к слепым, даже к детям. Буду молиться об упокоении раба Божьего Сергея, и ты молись, не смей руки опускать. Только Господь нам судья. Кайся в грехах. И я о тебе помолюсь Господу нашему Иисусу Христу и Матери Его Пресвятой Богородице. Она уж точно поймет тебя и пожалеет. Сама Пречистая хоронила Сына, кто, как не Она, поймет, каково тебе сейчас. И Сереженьку твоего Она пожалеет.

– Тяжело как, Рона, извелась я вся, ни спать спокойно, ни есть не могу. Смотрю на Сережин портрет и мучаю себя. Женился бы он, как хотел, внучка бы у меня сейчас была и невестка. Девочку бы вырастила – родной бы стала. Всё понимаю. А изменить ничего нельзя. В станице у нас говорили – локти будешь кусать. Кусаю… Мне бабушка пеняла – гордая ты! Наплачешься. – Казачка выпрямила спину, отбросила за плечо тяжелые волосы, несмотря на слезы, лицо ее не опухло, а осталось красивым, белым, как у античной статуи, глаза, темные, теплые, большие, как сливы, в густых ресницах, обрамленные сверху черными бровями, в полутьме блестели.

«Прямо шолоховская Аксинья, – с восхищением подумала Софья – красавица, а так несчастна».

Вера вдруг пристально посмотрела на Софью:

– Как зовут тебя, девушка?

– Софья.

– А дети у тебя есть?

– Нет.

– Хорошее имя, София, – одобрила Рона. – София – так Премудрость Божию называют.

– Ты слушай меня, девочка, – казачка повела плечами, подняла гордую голову, – родишь ребенка, вспомни меня, когда воспитывать будешь и судьбу его захочешь решать. Смотри внимательно на мои слезы. Нечем мне хвастаться, дуре старой. С молитвы нужно было жизнь начинать, а я ею заканчиваю. Время такое было, что даже церкви в станице не было, а бабушку верующую не слушала, хорошо хоть крестили меня младенцем. А у тебя может жизнь нормальной быть.

«Если бы рассказать этой женщине, какая “нормальная” у меня жизнь», – с горечью подумала Софья, но не смогла говорить, не захотела.

– А ты не думай о том, что случилось у тебя в жизни раньше, – будто прочитала ее мысли казачка, Софья даже вздрогнула от ее слов, – рожай детей, если получится, и побольше. Ничего важнее детей в этом мире нет! Могла бы, сейчас бы родила.

– Мне пора, до свиданья, – поднялась Софья, поправляя в пакете хлеб, – спасибо, приятно было познакомиться, – пятилась она по тротуару.

– До свиданья, – кивнула Вера.

– Ты приходи ко мне, – улыбнулась Рона, – буду ждать тебя, раба Божья София. Не сомневайся, войди в монастырский храм, поставь свечу.

Софья автоматически покивала в ответ, хотя сама не знала, зайдет ли на территорию монастыря или нечего ей там делать.

В квартире приятно пахло едой. Соседка жарила на кухне оладьи.

– Там батон? – кивнула старушка на пакет в руках Софьи. – Сейчас деньги принесу, – начала она вытирать руки о передник.

– Ольга Петровна, не нужно денег, вы постоянно меня чем-то подкармливаете.

– Бабушка Оля… сколько раз прошу тебя, Сонечка, не нужно по отчеству, – поправила ее старушка. – Тогда, деточка, будем оладики кушать, с чаем, у меня еще и мед остался.

– Я, в общем-то, не голодная, – присела на табурет у своего стола Софья, – но очень устала, день получился длинный, засыпаю. А мне еще с Рексом погулять нужно.

– Подождет твой Рекс. – Бабушка уже налила чай в чашки и торжественно поставила банку с медом посреди стола. – Присаживайся! Прямо сердце болит на тебя смотреть, худющая, бледная. В тебе хоть пятьдесят килограмм веса есть?

– Есть, – виновато улыбнулась Софья, – вешу почти пятьдесят четыре кило.

– Тоже мне вес, – возмутилась старушка, намазывая желтым медом круглый оладик, попробовала его и одобрила, – ешь, хорошие получились. Может, со сметаной хочешь?

И хоть Софья не ответила, бабушка из холодильника принесла сметану. Оладьи правда оказались вкусные, но чай долго не остывал. Соседка уже успела рассказать все свои нехитрые новости: что ей приснился ночью покойный муж – это к перемене погоды покойники снятся, как она долго не засыпала, а среди ночи проснулась и не могла снова заснуть, днем же кто-то из соседей снова противно сверлил дрелью, племянница позвонила, жара замучила, к вечеру кружилась голова, а вот сейчас, когда стало прохладней, даже смогла у плиты готовить…

На тарелке осталось несколько оладиков, съесть их у обеих женщин не хватило сил, а вот остывший чай Софья допивала с удовольствием, небольшими глотками.

– Эти ждут моей смерти, – кивнула старушка на заброшенный пыльный стол – третий на кухне, – две комнаты купили, не станет меня – мои родственники комнаты сразу им продадут. Но пока я жива, Сонечка, не волнуйся, никуда отсюда не уеду, как бы меня ни уговаривали. Таганка – мой район, выросла здесь, всю жизнь прожила, никуда отсюда не перееду. Ишь, мода пошла – коммуналки скупать, большие квартиры делать. В доме почти не осталось старых жильцов.

– Спасибо, что сдали комнату нам с Рексом, с большой собакой проблема найти жилье.

– Да он хорошая собака, умная, не гавкучая. Ты уже иди, погуляй с ним. Заждался, верно, тебя.

– Бабушка Оля, простите, я никогда не спрашивала, – пошла к раковине и начала мыть чашки Софья. – А дети у вас с мужем были? Простите, что спрашиваю.

– Деточка, ничего, уже отболело. Выкидыш был, не выносила, после войны тяжело работала, не сохранила. Если бы у меня дети были, разве я так бы жила. У меня внуки выросли бы уже, наверно, почти твои ровесники. Сонечка, ты пока не понимаешь, но страшнее одиночества в старости ничего нет. Не стало мужа, и ведь никому я не нужна, у сестры и племянников своя жизнь. Замуж тебе пора, Сонечка.

– Не нужен мне никто!

– Ах, какая ты еще глупая. Вроде выросла, а думаешь, как ребенок. Ладно, иди гуляй своего Рекса.

Рекс на длинном поводке в скверике обнюхивал деревья, носился по газону, ожидая, когда они с Софьей отойдут подальше от дороги, и хозяйка отпустит его на свободу – набегаться перед ночью всласть.

Надо же, думала Софья, сегодняшние ее собеседницы как сговорились – пугали ее одиночеством и боготворили детей. Может, и она бы сама боялась остаться одна, если бы у нее случилась обычная жизнь. Но у нее всё наоборот – люди, появляясь рядом, только делали больно. А одиночество приносило покой. Женщины с нежностью говорят о детях. Но она сама, любит ли она детей? Нет, не так, относится ли к ним хоть как-нибудь? Наверное, она забыла совсем об их существовании. Не было у нее никогда маленьких сестер, братьев, племянников, друзей с детьми. Какое могло быть отношение к чужим маленьким людям – никакого, не замечала их, и всё. В одиннадцать лет с наступлением сиротства ей пришлось то ли резко повзрослеть, то ли навсегда остаться ребенком. Какой из этих двух сценариев с ней случился, не понять, такое невозможно узнать, находясь внутри истории, решила Софья.

Несколько раз Софья делала попытку остановить Рекса, но он, почувствовав свободу без поводка, носился, упорно не обращая внимания на ее команды. Только когда в голосе хозяйки прозвучало уже настоящее раздражение, пес неохотно подошел и позволил взять себя на поводок.

Но у дороги Софья повернула не к дому, а к монастырю. Красная обитель, раскрашенная художественным светом, смотрелась красивой, как на картине. Желтыми яркими огнями сияла высокая колокольня, в таком же солнечно-веселом цвете рядом с ней купались купола двух храмов, ряды фонарей на мощной ограде высвечивали из темноты бордовые треугольники, делая крепостную стену загадочной. Церковный городок ночью расцвел, как главное украшение окружающих его кварталов.

У арки по-прежнему сидела богомолка в темном, уже одна, несчастной казачки Веры больше рядом с нею не было. Рона то что-то раскладывала перед собой на одеяле, то вновь брала в руки.

Рекс не хотел стоять на месте, он натягивал поводок, но Софье хотелось рассмотреть, чем занята молитвенница, и она строго прикрикнула на пса, который неохотно выполнил команду – остановился у ее ноги.

Чтобы рассмотреть Рону, пришлось подойти к самому краю тротуара, потом спуститься на дорогу. И только тогда стало понятно: богомолка занята какими-то палочками, шепчет над ними свои молитвы, ломает их с силой, прижимает к себе. Это казалось таким странным, необъяснимым. Софья подумала, что совсем не понимает эту добрую женщину, почему она сидит здесь у монастыря даже ночью, почему так преданно готова молиться о чужих для нее людях? Неужели у нее нет своей жизни, неужели для нее важнее судьба случайно встреченной казачки? Рекс уже зубами тянул поводок, заглядывая Софье в глаза, нужно было идти домой, он был прав.

В квартире было тихо, бабушка Оля уже спала. Уставший Рекс сам без напоминания отправился к себе на подстилку. Софья, не разбирая диван и не раздевшись, взбив подушку, сразу легла, но сон не приходил. Воспоминания об ее импровизированной исповеди у ворот монастыря крутились в голове, потом слова Роны о том, что нужно поставить свечку. О чем ставить свечку? Ей всегда казалось, что свечки обычно ставят в благодарность кому-нибудь за что-то очень важное. И она вспомнила, нашла в памяти человека, который, по ее мнению, достоин был такой огненной признательности. Целый год она жила на улице, начала привыкать к бездомному состоянию, научилась не говорить с людьми, прятаться в минуты страха, да и опасность чувствовала не хуже Рекса, нюхом, спиной – обостренной интуицией. Только воспоминания об отцовской библиотеке оставались связью с обычным человеческим миром.

Однажды летом нашла институт, где учили людей делать те самые книги, которые даже в бездомье она умудрялась находить и читать. Этот институт был для нее мечтой нормальной жизни, когда еще не умер отец. Она пришла в институт потому, что стала бояться: еще немного – и от ее души из-за жизни на улице ничего не останется.

Во дворе института Владимир подошел к ней сам, безошибочно почувствовав, что ей нужна помощь. Потребовал – говори! Рассказывай! Она запаниковала, сначала думала убежать, но он был такой красивый, как витязь из русской сказки. Стать, аккуратная бородка, светлые глаза, красивое лицо. Софья сама не поняла, как ему доверилась – рассказала всё – о сиротстве, жизни на улице, холоде, голоде, как однажды били бомжи и удары на себя старался принимать Рекс.

Оказалось, что у «витязя» есть любимая семья – дочь и жена, он преподаватель, кандидат наук, редактор известного журнала. Что ему, казалось, было до ее одиночества и беды? Она и за сочувствие могла его бесконечно благодарить, но он сразу взял ее в оборот. Через неделю Софья жила в общежитии, как сотрудница института, волшебник пристроил ее на кафедру секретарем, а через год снова началась нормальная жизнь – экзамены по общему образованию экстерном, поступление в вуз, учеба, профессия, работа редактором. Как бы она могла сейчас постоянно говорить ему спасибо и верить, как отцу. Он дал бы ей самый верный совет с беременностью, и Софья бы его послушалась беспрекословно. Но, наверное, в ее жизни не вся череда потерь была исчерпана. Софья еще училась в институте, когда неожиданно, невозможно внезапно умер Владимир. В вагоне метро его настиг сердечный приступ, слишком горячее сердце, болевшее за окружающих людей и несовершенный мир, не выдержало.

Софья четко вспомнила, что Владимир был православным, несколько раз предлагал ей пойти с ним в церковь, но она находила повод, чтобы этого избежать. И вот теперь она поняла: Рона права, ей нужно зайти в монастырь, ей есть кого благодарить в церкви у икон – Владимира. Может быть, подумала она совсем невероятное, он сможет снова ей как-нибудь помочь, дать какой-то знак, что ли.

Глава 3

Две недели, данные Евгению врачом на размышление, таяли быстро. Обычная жизнь – работа, дом, вечеринки с друзьями – теперь вызывала в его душе яркий отклик. Любое действие становилось важным, любая мелочь – значимой. Никто не знал о болезни, это давало ему спокойствие, время на то, чтобы обдумать, как себя вести, если тайное станет явным. Даже случавшиеся споры, даже откровенная грубость людей больше не приносили прежних обид, перестали восприниматься остро. Прощать стало легко, вещи, раньше считавшиеся глобальными, суперважными, начали казаться незначительными.

Время шло, но главный для себя вопрос Евгений так и не мог решить. Стоило ли ему соглашаться на операцию? Начать исступленно бороться с болезнью, сделав смыслом жизни здоровье. Животный страх перед смертью всегда имел для него отвратительный налет трусости, коренившейся в эгоизме. До такого опускаться не хотелось, но и достойно умереть вовсе не значило бессильно плыть по течению. Предположим, он вступит в страшную затяжную борьбу, потратит на нее все наличные силы, ну и что? Выиграет уже другой человек – измотанный, измучивший родных и всех, кто окажется рядом. Проиграет тоже другой – ослабленный, теряющий привычный образ, испуганный предстоящей развязкой. Самое же главное, что не давало ему покоя, – для чего нужно во что бы то ни стало выжить? Борьба должна была стоить того, чтобы за нее пришлось умереть. Вернее, не смерть или здоровье имели право стать смыслом жизни. Только захватывавшая всё существование цель могла обеспечить силы на долгое сражение.

Евгений понимал, как ожесточенно бьется с болезнью мама, ради детей – ради них с братом. Одержимые талантом люди полуживые готовы отдаваться работе. Некоторых держат на земле высокие мечты. А у него не было ответа на вопрос: лично ему для чего нужна жизнь? Евгений всегда не любил разговоры о высоких материях, но тут его мучили именно философские рассуждения о смысле существования. Ему точно нужно было знать: для чего вообще дана человеку жизнь? Без ответа на этот важнейший вопрос двигаться дальше не получалось.

В клинику на встречу с доктором Евгению пришлось всё-таки пойти через неделю, после того как позвонила медсестра, сообщив время приема. Но перед встречей с доктором он вдруг почувствовал: врач ему неприятен, непонятно почему, ничем симпатичный эскулап его не обидел, напротив, до этого момента всячески старался помочь.

– Здравствуйте, проходите. Как себя чувствуете? Жалобы есть? – Врач доброжелательно засыпал Евгения вопросами.