С Матронушкой. Роман-притча

Он снова притормозил машину уже у Пушкинской площади, тут прогуливалась московская модная молодежь с претензией на особенность. Лица, носы, губы ребят пестрили железками – пирсингом, огромные дыры в ушах, одежда тоже в дырах, разноцветные волосы от синих и красных до черных, как воронье крыло. Одежда от черной рокеров до пестрой новых нетрадиционных любителей жизни, веселья, цветов и легкой любви. Тут не было шумно. Пушкин, склонив голову, молча стоял посреди тихой толпы неформалов. Евгений развернулся и поехал снова по шумной карнавальной Тверской к Кремлевской набережной, ему захотелось немного побыть у реки, в тишине.

Почему всё-таки он остался один – думал Евгений, облокотившись о парапет набережной, рассматривая отражение городских огней и световых украшений моста в черной воде реки, красиво изогнувшегося слева от него. Столько вокруг девушек, он постоянно с кем-то встречался, признавался в любви. Не жадничал, возил к морям. Думал, что женится, когда будет нужно. Ничего не получилось. Вот телефон – он посмотрел на мобильный телефон в своей руке. И что? В нем десяток номеров женщин, которым можно позвонить, чтобы куда-то пойти – хорошо провести время. Эти номера можно было все стереть.

Однажды он потерял телефон и ничего не сделал, чтобы восстановить номера своих подружек. Какая из них перезвонила сама, номер той снова запомнил, а не позвонила – потерялась навсегда. В прошлый раз онколог сказал, чтобы он, когда будут готовы результаты анализов, пришел на прием не один, а с кем-то близким. Тогда Евгений, не задумываясь, сразу решил – пойду один. Но суть в том, честно признался он себе сейчас, что нет у него человека, с которым можно идти к доктору, выслушивать онкологический диагноз. Брат мал, мама больна, а друзья у него всегда были для другой жизни. А собственно, для какой жизни?

Евгений прошелся вдоль реки, дышалось хорошо, было тихо, чуть слышно плескалась внизу вода. Мимо него по дороге быстро проехала красная гоночная машина, взвизгнув на повороте тормозами. Так о чем это он думал… о жизни… Он вздохнул, оглянулся на раскинувшийся в глубине квартала старый монастырь, название которого не знал, недавно обитель начали реставрировать, храмы укутывали строительные леса и маскировочные сетки. Так… его жизнь… теперь стало очевидным, у него, по всему, она обычная столичная. И люди вокруг такие, из этой жизни. Его место еще недавно оставалось среди той толпы на Тверской. Толпы безликой, бездушной, съедающей слабых и беззащитных. Он даже вздрогнул, так до животного отвращения стали противны ему люди, живущие в этом городе. И он был одним из них, значит, стоил свалившейся на него болезни. Кто мог бы взять на себя смелость – его помиловать? Он сам, если оставаться до конца честным, не помиловал бы себя.

Как помиловать человека, который мирится с адом, существующим в этом городе? Евгений вспомнил, как плакала одна знакомая девушка, рассказывая ему, что умер ее друг в 27 лет – тележурналист, работавший в программе криминальных новостей на одном из московских каналов. Корреспонденту постоянно приходилось с полицией выезжать на происшествия, растерзанные люди, убитые дети, драки, поножовщина… Каждый вызов – свежая человеческая кровь. Сначала бессонница, потом депрессия, и сердце у парня не выдержало.

Мегаполис Москва – особенно страшное место, решил Евгений для себя окончательно. Сжимается прессом огромного города вся грязь, что есть в людях, и взрывается. У кого преступлением, бездушием, ненавистью. А у него болезнью.

Вернувшись в машину, он поехал от центра к окраинам, случайный скучный спальный район с одинаковыми домами освещался плохо, давно спал, на пустых улицах не гуляли люди, только пронзительно где-то в глубине кварталов монотонно сигналила, громко призывая хозяина, обиженная кем-то машина. Тот, наверное, спал и не слышал страдалицу, зато сработавшая охранная сигнализация точно тревожила соседей, пожалел людей Евгений.

Он уже подъезжал к дому, когда на Таганской улице его внимание привлек, занимавший целый квартал, раскрашенный цветными прожекторами монастырь – красные, как у Кремля, русской архитектуры стены с нарядной белой отделкой, за ними крыши храмов и колокольня. Евгений подумал, что странно – живет рядом, от его дома монастырь в десяти минутах ходьбы, а он никогда особенно не всматривался в эти красивые старинные постройки. Поставив машину у подъезда, он вернулся к обители пешком.

От дороги монастырскую стену отделял палисад, в котором среди деревьев и клумб стоял старинный отреставрированный симпатичный дом. Закрытый шлагбаум у этого небольшого скверика отгораживал въезд к воротам обители. Никто это место не охранял, и Евгений спокойно подошел к огромной арке-входу в стене с двумя лепестками кованных железных ворот, которые были на замке, как и небольшая калитка рядом с ними. Высоко над воротами на полукруглой арке белые слова на голубой ленте призывали какую-то старицу молить Бога о людях.

Красная кирпичная стена поднималась высоко и уходила вдаль к перпендикулярной улице. Евгений пошел вдоль стены, но оказалось, что пройти дальше было нельзя, в конце тротуара у дороги высилась еще одна арка – сверху красная, внизу белая, закрытая ажурными прозрачными собранными из завитушек воротами. От арки направо и налево уходила невысокая железная изгородь с острыми прутьями сверху. Неожиданно он услышал, что с другой стороны у ворот, несмотря на позднее время, разговаривают какие-то люди.

Пришлось возвращаться к шлагбауму, чтобы пройти вдоль дороги по узкому тротуару у палисада, ему захотелось рассмотреть фасад красивой арки и узнать, кто сидит ночью у монастыря.

На асфальте вплотную у ворот, висящих на мощных кирпичных в белой штукатурке тумбах-основаниях арки, на расстеленном прямо на тротуаре толстом ватном одеяле сидели несколько человек. Они окружали немолодую плотную женщину в темном платье в горошек, на плечах у нее лежал белый платок, черные густые достаточно короткие волосы, аккуратно зачесанные на две стороны от пробора посредине головы, от пота намокли. Поправляя очки с затемненными стеклами, она с улыбкой подняла голову. Он почему-то подумал, что это, наверное, монахиня. Рассматривая его, замолчала и остальная компания – молодая женщина с девочкой лет пяти, которая лежала, прислонившись головой к коленям матери, и парень лет тридцати в потрепанной, грязной одежде, сидевший не на одеяле, а прямо на асфальте.

– Здравствуйте, – «монашка» продолжала улыбаться, – присаживайтесь к нам, – доброжелательно пригласила она.

– Спасибо, постою, – облокотился о белую тумбу Евгений, – красивый монастырь, – кивнул он на строения за своей спиной.

– Покровский монастырь! – оживился парень бомжеватого вида. – По мне, лучшее место в Москве. Как попал в Москву, так сюда часто прихожу. Люди сюда к старице идут, не жадничают, хорошо подают. Мне сразу ребята сказали – Славка, худо будет, иди в Покровский.

– Тебе, Слава, наверное, трудно без дома. Не сладко на улице жить? – сочувственно вздохнула молодая женщина. – Сейчас тепло. А зимой-то холодно.

– Тебя как называть? – без церемоний спросил ее оборванец.

– Я Надя, а это моя доча – Томочка. Мы из Владимирской области, к благотворителям приехали, за помощью. Стыдно к незнакомым людям ночью идти, вот посидим здесь, утром помолимся старице в монастыре, даст Господь, помогут добрые люди.

«Монашка» погладила женщину по руке:

– Господь милостив, нужно только просить Его, молиться от всего сердца.

Бомж Славка поерзал, устраиваясь удобнее, прислонился к железным воротам.

– Ты, Надя, не думай… мне жить можно. Сейчас летом на пустыре у нас даже землянки есть, суп на костре варим, песни поем. Река рядом – моемся. Курорт! – рассмеялся он, похлопав в ладоши чумазыми руками с полосками грязи под ногтями. – Зимой холодно, но главное, теплое место найти, из метро гонят, но чердаки есть теплые, а можно и в подъезде, но граждане злые бывают – и в морозы выгоняют.

– Прости, – замялась Надя, – а как ты на улице оказался?

– Да ты не переживай, – снова солнечно улыбнулся Славка, – это ничего, живу себе. Детдомовский я. Ты вот из Владимирской области, а я из Костромской. Еще малым сюда сбежал, за дальнобойщиками увязался. Времена-то какие были, в детдоме жрать было нечего, тетки там работали хорошие, не воровали, иногда для нас и свое с огородов приносили. Суп – одна вода, хлеба и того не хватало. Одежка вся износилась, а новой не давали, с обувью так просто беда, ноги выросли, а носить нечего. Не поверишь, по очереди в школу зимой ходили – было так, что одни сапоги на троих. – Он продолжал улыбаться, а у Нади уже слезы выступили на глазах (Евгений же с нежностью вспомнил маму). – А потом уж, когда совсем стало плохо, даже на дрова денег детдом не получил, с горя директор наша стала посылать пацанов на трассу – у водителей побираться. Так с ребятами я в Москву и подался.

– Господи, – Надя вытерла слезы, – жизнь у тебя какая. А я всё на свою жалуюсь. Я бы терпела, только Томочку жалко.

Томочке надоели серьезные разговоры взрослых, она поднялась и направилась к цветнику, рассматривать его из-за ограды.

– Далеко не уходи, – строго приказала Надежда дочери.

– Я только цветочки посмотрю. – Девочка через дыру между прутьями притянула к себе соцветие небольших красных роз.

Евгению в какой-то момент тоже захотелось уйти от этих печальных разговоров, ему подумалось, что на сегодня ему и своего горя достаточно, но какое-то неясное, ноющее в груди чувство остановило его, когда он посмотрел на трогающую цветы Томочку.

– Ты присядь, – похлопала своей пухленькой маленькой ладошкой по одеялу «монашка», приглашая его присесть, – день долгим, трудным был, устал ведь.

Он не возмутился почему-то обращению на «ты» от незнакомого человека и, почувствовав вдруг острую усталость, обессиленный сел на краешек одеяла.

– Вы монахиня? – обратился он к доброй женщине в темном.

– Нет, – улыбнулась она, – молитвенница. За людей молюсь Господу. Хочешь, о тебе помолюсь?

– Не знаю… – смутился он, раньше о нем молилась только мама, а тут незнакомая женщина, которая ничего о нем не знает. – Не стоит, – решил он и сразу засомневался, можно ли отказываться от такого, – не знаю… Я крещенный, – добавил смущенно, уж совсем непонятно зачем, и, опустив голову, выдохнул: – Мама обо мне молится.

– Говорят, материнская молитва самая сильная, – закивала Надежда, – я о Томочке каждый день утром и вечером молюсь.

– Ты умница, – погладила ее по плечам и голове молитвенница, – Господь услышит тебя, помилует вас с дочкой.

Надя перехватила руку, приласкавшую ее, поцеловала.

– Как мне трудно иногда бывает, матушка, а падать духом нельзя – ребенок. У меня ведь диабет, я инвалид, – заплакала она, поглядывая, чтобы дочь не видела ее слез. – С мужем по командировкам всё время ездили, своего дома никогда не было. А потом бросил меня в чужом городе с Томочкой одну, ей три года не было. Мы живем в сарае, зимой стены промерзают, хорошо, электричество есть, сосед из кирпичей обогреватель сделал, докрасна кирпичи накаляются, а всё равно холодно.

– Эх… – не выдержав, махнул рукой Славка, – что за жизнь! Ладно мы…

Евгений вдруг забыл на время о себе, так ярко представилась ему рассказанная несчастной женщиной картина.

– Терплю, молюсь, – вытерла она слезы, – но этой зимой начало во мне что-то ломаться. Перед Новым годом Томочка захотела написать письмо Деду Морозу, она начинает уже писать и читать, в следующем году в школу, занимаемся с ней. И знаете, что она попросила в подарок? – Слезы снова потекли у Надежды по щекам. – Килограмм докторской колбасы. Ух, эта проклятая жизнь впроголодь.

– Иди я помолюсь о тебе, – обняла молитвенница плачущую Надежду, та склонилась над ее коленями.

Над склоненной головой Нади полетела к Богу молитва, голову осенило крестное знамение, совершённое пухленькой рукой, повисшей над ее печалью.

– Я верю в Бога. Другой надежды у меня нет, – подняла Надя заплаканное лицо и перекрестилась на монастырь, – а сюда к блаженной, говорят, многие приходят с последней надеждой.

– Так и есть, – подтвердил бомж, – это я тебе говорю. Здесь кто к мощам и иконам приложится, тому Господь поможет. Ты, Надежда, даже не сомневайся! Я тут насмотрелся, выздоравливают люди и от горя спасаются.

– В общем, после этой «колбасы» в письме Деду Морозу я поняла, что нужно что-то делать. В следующем году ей в школу, а у меня денег нет совсем. Ее в школу собрать нужно, стол купить. В общем, добрые люди надоумили, адресок дали, написала письмо в Москву в фонд, приезжали они к нам, посмотрели, как мы живем, теперь нашли деньги, обещают нам комнату в городке нашем купить. Написали мне, что уже и документы готовят. Вот приехали мы, а незнакомых людей беспокоить ночью стыдно. Не гордые, переждем ночь, помолимся. – Она, как ребенок, взяла молитвенницу за руку. – Спасибо тебе. А я даже и не спросила, как зовут тебя?

– Рона, – второй рукой погладила ее молитвенница.

– Так и быть, Рона, молись и обо мне, – стал перед ней на колени Славка, – не знаю, о чем просить. Да такая, как ты, лучше меня знает, что мне надо.

Молитвенница сложила вместе свои пухленькие руки над его головой и тихо что-то зашептала.

Евгений внимательно рассматривал милую Томочку, нюхающую цветы, утирающую слезы Надежду и склонившегося в поклоне Славку.

– Да это же невозможно, – не выдержав, он вскочил на ноги, – вы себя слышите?! О какой вы говорите надежде?! – Кулаки у него сжались сами собой. – Горе, горе, кругом горе! Проклятые, ненавидящие, презирающие мир люди плюют на всех. Кто-то ворует, жирует, отнимает последнее у сирот. Кто-то бросает собственного ребенка и больную жену. Ненавижу этот мир, в котором страдание людям невиновным, а подлецы живут в свое удовольствие. Когда было иначе? Я ненавижу этот мир! Я никогда не смирюсь с ним!

– О… брат, – Славка поднялся на ноги, попытался похлопать Евгения по плечу, но тот резко отодвинулся, – зря ты так. Так долго не протянешь.

Евгений даже вздрогнул, как будто бомж что-то о нем понял, о его болезни.

– Этот город тоже весь болен! Понимаете? Всё неправильно. Люди безразличны друг к другу, ненавидят друг друга, – настаивал он на своем.

– Утром зазвонят колокола, – улыбнулась Рона, – откроются ворота обители, будут идти люди с цветами, много людей. Подумай, тебе есть о чем попросить у раки с мощами. Ты попроси. Люди приходят каждый со своим разговором. Что тебе до чужих грехов, перед Господом каждый сам за себя отвечает.

– Как зовут тебя? – потянулась к нему Надя. – Если ты не можешь, давай я помолюсь о тебе, – ласково предложила она, – мне кажется, тебя кто-то обидел.

– Да никто меня не обижал, – нервно прошелся перед собеседниками Евгений. – Женя меня зовут.

– Раб Божий Евгений, – покивала Рона.

– Не нужно обо мне молиться, – он решительно покачал головой, – в этом смысла нет… нет смысла. Даже если молитва поможет, даже если… и что… насколько ее хватит до следующей беды. Этот же мир, понимаете, проклят, это же, помните, – тут пришла ему в голову неожиданная мысль, – времена Лота, есть даже страдальцы, но нет праведников. Понимаете?

– Давай я помолюсь о тебе, Женя. – Рона протянула к нему руки.

– Не надо, – еще немного, и он мог бы заплакать, – не стоит. Я такой же, как все в этом городе. Прощайте.

Евгений резко повернулся, собираясь уйти, и чуть не налетел на Томочку. Девочка смотрела на него широко открытыми небесными голубыми глазами.

– Возьми! – протянула она ему небольшую розочку. – Ты хороший, – улыбнулась она ласково, совсем как ее мать.

– Спасибо. – Он не знал, что еще сказать этой маленькой девочке в поношенном платьице.

– Раб Божий Евгений, – помахала ему издалека Рона, – приходи снова, буду ждать тебя.

Евгений ничего на слова богомолки не ответил. Он быстро шел по улице и мог бы поклясться, что почувствовал – в столицу возвращается дым, невыносимо едкий, нужно было срочно спрятаться от него в квартире.

Глава 2

В очереди в женской консультации Софья сидела уже второй час, если бы ей пришлось так долго ждать приема в любой другой день, она давно бы ушла, но сегодня разговор с врачом нельзя было откладывать. Она буквально извелась, каждый раз подсчитывая время, которое уходило на прием очередной пациентки, особенно раздражало то, что кто-то постоянно пытался проскочить без очереди. Еще немного – и она могла бы уйти несмотря ни на что.

Досаднее всего было то, что ее долгожданный отпуск стопроцентно пропал, не успев начаться. Вместо отдыха – прием у врача. Раздражение на свою дурость буквально разрывало Софью изнутри. Но кто-то сверху, наверное, смилостивился над ее переживаниями, и вскоре она вошла в кабинет гинеколога.

Уставшая милая немолодая доктор, работавшая одна без медсестры в период отпусков, кивнула ей:

– Здравствуйте! Ну что, вы подумали? Надеюсь, передумали делать эту глупость? – Она выкопала из горки медицинских карт нужную тетрадку.

– Нет. Я хочу сделать аборт! – уверенно, даже зло подтвердила свое решение Софья.

– Господи, – печально покрутила головой врач, – одумайтесь. Вы пока не представляете, на что решаетесь. Сколько бездетных женщин после прерывания первой беременности рыдают в этом кабинете, годами безрезультатно лечат бесплодие.

– Мне не нужен ребенок, ни сейчас, ни позже.

– Что вы говорите? Вы не понимаете, какое это счастье – материнство. А отец его, – врач кивнула на живот Софьи, – знает о вашей беременности.

– Не знает. И не узнает, – отрезала Софья.

– Да как же так… Вы должны ему сказать.

– Не могу. И адреса его не знаю, он не москвич. Мимолетный роман, – ухмыльнулась она. – Хватит разговоров! Дайте мне направление на аборт!

– Погодите, – врач потерла виски, – ох, ну и жара. Послушайте, может, родители вам помогут? Если даже сейчас они против, потом полюбят малыша, еще знаете, как рады будут.

– Доктор! Не хочу я разговоров! Дайте мне направление на аборт.

– Милая моя, аборт – не подарок. Намучаетесь. А осложнений не боитесь? Воспаления, кровотечения… Это же операция, да и срок у вас немаленький. Думаете, вмешаться в естественный процесс беременности – уничтожить ребенка – это просто. Хотите, мы позвоним вашим родителям, объясним им всё? Сейчас я заведующую позову, – поднялась доктор.

– Пожалуйста, – вся напористость Софьи исчезла, она сникла, как от большой усталости, – не нужно заведующей. Нет у меня родителей.

– Нет, – не сразу поняла врач, – как же…

– Давно уже их нет. И других родных не имею, никого, совсем.

– Вы же москвичка. – Врач посмотрела в карточку. – Наверное, квартиру вам родители оставили?

– Не оставили, снимаю комнату в коммуналке.

– Но вам уже тридцать лет, эта беременность, может быть, единственный шанс.

– Простите, я устала спорить, – Софья наклонилась к столу, – силы на исходе. Не мучайте меня, мне и так нелегко.

– И денег, наверное, на платную клинику нет? – понимающе покивала головой врач.

Софья молча покрутила головой – «нет».

Домой Софья шла не спеша, направления на анализы, которые нужно сделать перед абортом, лежали у нее в сумке, но не о них она думала, а о том, что два года не была в отпуске, мечтала уехать к морю, которое так любила. От поликлиники она решила не ехать домой на троллейбусе, а пройтись пешком. Жара не смущала, ей всегда нравилось лето, каким бы знойным оно ни было. По улице шли несколько человек с розами и гвоздиками. Понятно было, что идут они к Покровскому монастырю, Софья встречала здесь таких людей каждый день, ей говорили, что цветы носят какой-то похороненной там блаженной. Люди пошли через арку ко входу в монастырь, она почему-то повернула за ними, но остановилась у ворот обители, за которыми начиналась площадь с видом на колокольню и два храма – высокий и низкий. Площадь была заполнена людьми, многие из которых стояли в очереди к иконе на стене старинного низкого храма. Мимо Софьи проходили десятки людей: мужчины, еще больше женщин, на ходу повязывавшие платки, рядом со взрослыми шли дети.

Прохожие иногда ее толкали, извинялись. Но Софья так ушла в себя, что перестала замечать людской поток. Думала о беременности, конечно, совсем ненужной, и не только потому, что не найти денег на воспитание ребенка, зарплаты редактора ей одной едва хватало. Но и потому, что это решение она приняла много лет назад – еще в детстве, когда умерла мама. Тогда уже, в одиннадцать лет, стало ясно как день: никогда она не захочет иметь детей, чтобы не оказались они брошенными, как получилось с нею. Дать жизнь ребенку, чтобы он мучился в этом мире? Ну уж нет! Пусть не узнает, что такое хоронить близких, бояться насилия, пережить предательство, голод, холод – полную беззащитность.

Хватит ее страданий, она заплатила сполна – решила Софья. До боли не хотелось представлять, что части ее тела – ребенку – может выпасть судьба с повторением ее страшного сиротства. Пусть он ничего не узнает, уйдет назад в счастливом неведении, не родится. Она не стала входить на территорию монастыря, развернулась и быстро пошла домой.

Когда Софья только начала открывать дверь квартиры ключом, сразу услышала, как заскулил от радости, запрыгал в комнате Рекс. Пока она шла по коридору, пес шумел всё громче и даже начал повизгивать, а стоило ей войти в комнату, едва от счастья не сбил ее с ног.

– Рекс, – гладила она овчарку, – тише-тише, перестань, – но он, облизав хозяйке руки, норовил облизать и лицо, – хватит. Соскучился? Неправда. Меня всего три часа не было. Я устала, пусти, немного полежу.

Софья легла на диван, Рекс уселся недалеко, не сводя с нее глаз.

– Иди сюда, дружок, – похлопала она по краешку дивана.

Пес подошел и, вздохнув совсем по-человечески, положил голову на место, по которому похлопала ладонью хозяйка. Она обняла его голову и прижала к себе.

– Ты такой мягкий, – погладила она его. – Кроме тебя никого у меня нет, – отодвинув собачью морду от себя, заглянула в собачьи глаза, – всё понимаешь. Да? Всё помнишь. Холод той зимой, если бы ты не согревал меня, замерзла бы. Как защищал меня, сколько раз спасал, никто так не жалел меня, как ты, хороший. Ты моя семья. Ненавижу людей, животные лучше. – Пес исхитрился и лизнул ее в нос.

Софья скривилась, вытерлась о подушку и рукой прижала его голову к дивану рядом с собой.

– Я посплю, ты охраняй меня, как всегда.

Настоящий сон в жару не приходил, навалилась духота тяжелой полудремой, через полчаса кофточка и брюки стали мокрыми от пота, пришлось подняться, открыть форточку и закрыть портьеры, но всё равно только после душа стало легче.

Рекс выпросил кусочек колбасы одного из бутербродов, когда Софья, голодная с самого утра, решила всё-таки перекусить.

– Больше не дам, – она строго посмотрела на пса, который печальными полными надежды глазами уставился на очередной бутерброд, – тебе вредно.

Обиженный пес ушел к себе на коврик.

Последнее время, думала она, существование было вполне сносным, постепенно появлялась привычка к покою, даже научилась раздеваться перед сном. Ну зачем, почему приключилась эта ненужная беременность? Зачем уж так без передышки издевалась над нею судьба? Снова стало грустно и больно. Софья сжала кулаки так, что ногти врезались в ладони, ей страстно захотелось, чтобы привязавшаяся, чужая, зародившаяся в ней жизнь исчезла без следа, оставила ее в покое. Конечно, другого выбора не было – нужно было делать аборт. Она не сомневалась в правильности решения.

Бутерброды закончились, она смахнула на руку крошки со стола и доела их. Вдруг ей вспомнилась мама, вернее, подумалось, что никогда не удается достать из памяти ее образ. Представить – стройная мама была или полная, высокая или нет. Хотя Софье было почти одиннадцать лет, когда мать умерла, но почему-то внешность ее не запомнилась. Несколько фотографий, которые Софья взяла, когда ее забирал к себе отец, теперь были потеряны навсегда. Она забыла о маме всё, словно мозг стер, выжег любимый когда-то образ. Как мама могла бросить дочь одну в этом мире? Почему не остановило ее материнское сердце, не заставило жить от одной мысли, что ребенок погибнет без нее? Значит, мать в тот момент забыла о дочери, о ее существовании, о том, что они когда-то были одно целое и она выносила, родила маленькую девочку. Это отвратительное предательство, казалось, невозможно было простить.

Софья заметила, что у нее слегка дрожат руки – разыгрались нервы, но плакать она давно разучилась, может быть, потому, что в слезах есть нужда, когда их можно кому-то показывать, иначе они бессмысленны. И никак не понять было – как же природа, вечная и мудрая, не почувствовала, что нельзя такому беспощадно одинокому человеку, как она, рожать ребенка. У нее самой не было сомнений: ее сломанная, иссушенная душа не могла вынести ответственности за ребенка, не могла дать ему в достатке любовь. Ей хотелось невозможного – немедленно остановить, прервать беременность, сразу, без унизительной операции. Одна мысль, что нужно пролить кровь, испытать боль, начинала сводить ее с ума.