Чудесный дом. Сказки для детей

– Вы? Прекрасная, смущённая, наша новая подруга: юное облако.

– Нет, я знаю, что очень грязная, а вы зачем-то смеётесь надо мной! Кто тогда вы сами?

– Мы – облака. Мы родились среди лесов, людей и вод. И нам казался свод небес – недостижимой высотой. Вот я, в сиреневом плаще, был малым прудиком в лесу.

– А я, – сказало розовое облако, – я помню бочку для дождя. Быть может, там мой дом родной.

– А вы? – еле вымолвило юное облако, взглянув на бело-золотистое, самое красивое.

– Я? – золотое облако улыбнулось, и во взоре его открылось что-то грустное. – Я был просто канавой, в которую падали зеваки и в которую сливали всё, что хотели. Но это было не всегда. Часто, особенно весной, – и облако нежно засветилось, – когда талые воды смывали с меня всю грязь, я становился рекой для бумажных и пластмассовых корабликов, и от меня не отходили мальчики и девочки. А зимой, замерзая, я становился ледовой дорожкой.

– Каждому есть что вспомнить, – как-то уже просто произнёс сиреневый и покачал кудрявой головой. Потупилось и розовое. А бело-золотой стал негромко напевать:

Гонит ветер облакаС севера на юг.Узкая блестит река,Пахнет мёдом луг.

Тут он заметил Блика и Блека:

– Братики! Помогите сложить припев. Что вы недавно видели?

Зайчики задумались, потёрли лобики и хором спели:

По лужам бегают дети,По мелкой воде.Знают все люди на свете,Что небо – везде!

Бело-золотой продолжил:

Тихий вечер золотитКамешки и пыль;Шепчет в листьях, говоритНебыль или быль.

А припев он спел вместе с братьями:

По лужам бегают дети,По мелкой воде.Знают все люди на свете,Что небо – везде!

Все облака, и ещё несколько приплывших тучек, слушали песню, и у всех навернулись слёзы. Слёзы засверкали на солнце и начали падать вниз. А солнечные зайчики Блик и Блек не смогли удержаться, чтобы не вспрыгнуть на две самые крупные капли-слезы. Они обхватили их своими ручками и ножками, плотно прижались к ним и полетели на траву и цветы. Капли, падая, превращались в струи дождя, а зайчики, обнимавшие их, вытягивались вместе с ними в тонкие лучи.

Да. Солнечные зайчики стали солнечными лучами. Теперь у них новые имена. Блика зовут Линий, а Блека – Ланий. Они легко ступают по земле и без труда касаются неба.

Две сказки

Приключения в ковровом лесу

У меня есть знакомый мальчик, его зовут Тимофей, он фантазёр. Я не обзываюсь. Дело в том, что он начнёт что-нибудь рассказывать и даже чудно его слушать.

Вообще-то, может быть, и не фантазёр. Просто внимательный, как музыкант или художник.

Музыкант слушает, что вокруг шелестит, звенит, разговаривает. У него уши не совсем обыкновенные. Они очень чуткие, такие уши у косули, всё различают и помнят: как скороговоркой поёт железная решётка, если по ней провести палкой, или нервно дрожат стёкла в окне перед грозой, как тупо падают капли на карниз, или гудят в доме трубы ночью, как днём кто-то издалека зовёт маму в парке, а может, друга, который заблудился, или как чайник сначала бормочет и постанывает, а потом тихо булькает, а утром в октябре под ногами хрустит трава, и солнечный воздух пахнет прохладно и колко. И у музыканта эти шёпоты и крики, гулы и капели уже кружатся и перекликаются в голове, встречаются и расстаются, ему внезапно становится тесно в груди, и он подходит к пианино, поднимает блестящую крышку или берёт в руки маленькую флейту и сам начинает петь за всех, кого слушал.

Тимофея музыке не учили. И рисовать тоже. Ему приходилось самому всё замечать. А поначалу ему, конечно, немного подсказывали.

– Сегодня был первый весенний день, – сообщила бабушка вечером.

– Почему это? – спросил Тимофей.

– Пойди сюда, вдохни. Пахнет солнцем, правда? Вот повесила полотенце и салфетку в полдень, а они за полчаса высохли. Я их уже в ящик убрала.

Тимофей вдохнул. Когда бабушка ушла спать, он подкрался с ножницами к буфету, ровно отрезал от полотенца кончики бахромы, ссыпал их в пустой пузырёк из-под лекарства, завернул крышку и утром надписал: весенний день. А синюю салфетку он выпросил у бабушки насовсем и сделал из неё походное знамя, прибив полотно к черенку от лопатки.

У Тимофея в трёхлитровой банке жил пар. Он вплывал туда утром, когда на кухне кипел чайник и кастрюли. Тимофей крошил ему в банку цветную бумагу. Пар любил золотую и красную – они напоминали ему огонь. А от голубой или белой плакал и стекал по стенкам. Тима носил пар в школу в пластмассовом пенале. Ярослав сидел с Тимой за одной партой и всегда его понимал. Узнал про пар в пенале и только уточнил:

– А почему пенал в пакете?

– А то растает. Жалко.

– Ясно. Я тоже иду в парке, слышу «ку-ку». Зачем она кукует?

– Не знаю.

– Чтобы лес слушал. Он слушает и растёт.

Ещё Тимофей любил гул. У них в ванной была в стене маленькая дверца, если её открыть, видны трубы, одни тёплые, другие потные, и все работают, гудят. Тимофей прикладывал к трубе морскую раковину рапан, величиной с детский кулачок, и она наполнялась гулом. Её он тоже носил в школу.

– Зачем? – уточнял Ярослав.

– Пригодится, – объяснял Тимофей. – На.

Ярослав прикладывал раковину к уху.

– Ну что?

– Гудит.

Когда дул ветер, Тимофей вынимал из кармана свой рапан и ловил в него свистящий воздух, который вихрем заворачивался в бело-розовую закрученную пещерку и там, в сиреневом полусвете, успокаивался и засыпал, свернувшись калачиком. Иногда в гостях Тима между прочим ставил каменное ухо рапана на пианино, если кто-нибудь садился играть, или дома приставлял его к радио, чтобы сохранить редкую песню. Тима старался поймать в раковину птичий щебет и гам и вообще всякие весёлые крики и умные или добрые разговоры, но чуть кто ругался, он закрывал рапан в кармане ладонью. Всё-таки маленький рапан. Пускай шершавый внешне, зато внутри нежный и гладкий. Тиме даже хотелось ненадолго стать крошечным и пойти по винтовой дорожке в глубину, куда могут проникать только прозрачные нетвёрдые созданья: ароматы, ветры и всякие напевы. А у людей очень большое тело, поэтому для них это место слишком узко, им ни за что не войти туда, если только умом или чудом.

Во дворе многоквартирного дома, где жила семья Тимофея, темнел под липами двухэтажный деревянный особняк. Когда-то он вмещал тучу жильцов, но понемногу все разъехались, и вечерами в особняке горело только два окна на первом этаже, в ненастье громко хлопали и скрипели двери мрачного подъезда, гремела ржавая кровля. Одна достопримечательность старого дома давно манила к себе Тимофея и Ярослава: у боковой стены зияла яма, в ней виднелась подвальная дверь с пересекающей её ломаной молнией. Как-то в сумерках Тима и Ярик опустили в яму доску, сползли по ней вниз, и Тима дёрнул дверь, но открыть не смог. За ручку ухватился Ярик, и вместе они, кряхтя и толкаясь, оттянули дверь на ширину мальчишечьей головы, что оказалось достаточным, чтобы втиснуться внутрь. В подвале пахло грибами.

– Ничего не видно, – прошептал Ярослав.

– Привыкнешь, подожди.

– А куда идти-то, вперёд?

– Не назад же! Вдруг здесь какая-нибудь тайна, надо исследовать.

Под ногами хрустело. Осторожно ступая, вытянув вперёд руки, мальчики нащупали мокрую стену и пошли по ней направо. Ярик продвигался первым, достиг непонятной пустоты, возможно, дверного проёма, повернул за угол и… замер. Тима наступил ему на пятки.