Чудесный дом. Сказки для детей

– Дорогая Ирина Васильевна, мне кажется, вам немного не по себе, у вас даже искры из глаз посыпались.

– Посыпались, – призналась дама. – Неужели так было заметно?

– Ещё как заметно! – закивал головой Толк Премудрыч, увлекая даму всё дальше от клумбы, по дорожке к выходу. – Нельзя, дорогая Ирина Васильевна, так низко наклоняться. Может закружиться голова, и вы упадёте.

– Уходят, – тихонечко засмеялся Блик. – А за ними, смотри, эта умная ворона.

– Нет, это ты скорей посмотри, – ответил ему как-то хрипло Блек. – Здравствуйте, Ваше Высочество!

Блик обернулся: на братиков смотрела, опустив зелёные листы и приоткрыв бело-розовые лепестки, Принцесса. Глаза её были большими и нежными. И виноватыми.

– Вы не можете себе представить, – произнесла она, – как я вам благодарна. И вашему мудрому учителю. И, конечно же, вам! – она обратилась поверх головок притихших зайчиков к кому-то на дорожке.

Там стояли… О! Там сдержанно сияли Лучий Светиний под руку со своей Лучиттой. Они ответили цветку не так, как обычно отвечают люди: словами или каким-нибудь движением. Нет. Но искры пробежали по Лучию и Лучитте так красиво, как будто свет бесшумной волной пролился сверху.

– И вас, конечно, благодарю за ваше терпение, – орхидея поклонилась всей клумбе. И тут же все цветы и травы, вместе с ветром, опустились перед ней в молчаливом и взволнованном поклоне.

А в эту именно минуту в воротах парка Толк Премудрыч, понизив голос, говорил высокой даме, имевшей какой-то растерянный вид:

– Хочу вам сообщить, Ирина Васильевна, одну вещь: здесь в парке цветы и птички, ветер и лучи и даже камушки с песком – все очень хорошие приятели, все дружат и спешат защищать один другого, как верные товарищи в бою. Вы это поймёте, когда придёте домой и заглянете в пакет. Но только не сейчас, а то не выйдет из вашей прогулки никакого толка. Желаю вам здоровья!

И Толк Премудрыч склонил голову, прощаясь со своей новой знакомой.

Сказка об Улите

Солнечные зайчики так уставали бегать, летать и плавать с утра до полудня, что иногда падали под какой-нибудь куст или дерево и там засыпали. Однажды они юркнули под ёлку, нижние ветви которой лежали прямо на рыжей земле. Им понравилась одна маленькая ямка, тёплая и мягкая, усыпанная хвоей. Они сразу легли в неё, немного поворочались, закрыли глазки и вскоре засопели.

А вокруг них сновали муравьи и медленно ползали жуки, но никто не мешал зайчикам спать. Притопала гусеница Босоножка, приподнялась на несколько пар передних лапок и посмотрела на спящего Блика, потом на Блека. Ничего не сказала и удалилась.

А ворона Серра, очень умная птица, в это время расхаживала по дорожке неподалёку от ёлки. Она была чем-то взволнована, потому что вздыхала, задумчиво ступала, а то вдруг нервно подпрыгивала и гладила себя крылом по серой голове.

– Карр! – вскрикнула она, перешагнув через гусеницу. – Я чуть было на вас не наступила!

– Большое спасибо. Вообще-то вы всегда такая внимательная! – удивилась Босоножка. – Что-то, видимо, случилось?

– Улит. Он не даёт мне покоя. Лежит у дороги и поёт о разлуке. Я не могу этого стер-рпеть: сердце разрывается от гор-ря.

– Поёт о разлуке?

– Его разлучили с женой и детьми. Шли р-ребята, ср-рывали цветы, ломали ветки. И вот ещё схватили р-ракушку – она им показалась забавным таким камешком, похожим на маленький бублик. Ну они её повер-ртели-покрутили, перешли улицу и выбросили. А в р-ракушке-то он.

– Ай-яй-яй, – закивала, волнуясь с головы до кончика туловища, гусеница Босоножка, – что же делать?

– Не пр-ридумала ещё, – ответила Серра и обхватила голову крыльями.

Наступило молчание.

– Вы уж думайте, – тихо попросила Босоножка, – а я буду сильно хотеть, чтобы вы придумали.

И гусеница свернулась клубком, чтобы ни на что не отвлекаться.

– Ур-ра! – Серру осенила светлая мысль. Она подняла указательное перо правого крыла к небу: – Ср-рочно найти Блика и Блека! Стр-рашно толковые зайцы! Ты не встр-речала их, Босоножка?

– Вон там… Спят под ёлкой. Ни жуки, ни муравьи… и ни гусеницы, – добавила, потупясь, Босоножка, – не мешают им отдыхать.

– Да? – Серра улыбнулась и шагнула к ёлке.

Она заглянула под нижние ветки: Блик и Блек уютно лежали у самого ствола, и их с первого взгляда нельзя было заметить, потому что в тени, да ещё с закрытыми глазками, они походили на беличьи серовато-рыжие хвостики. Вороне тоже стало жалко их будить. Она выпрямилась и принялась прогуливаться от ёлки до берёзы и от берёзы до груды камней, покрытых зелёным скользким мхом. Потом у неё закончилось терпение, она прыгнула к дереву и закричала:

– Тр-ревога, тр-ревога! Зайцы, скорей на подмогу!

Братики не проснулись. Блику снилось, что он летит над полем, а его настигает целая стая каркающих ворон; а Блек видел во сне трескучий костёр, и тысячи искр кружились над огнём вихрем и таяли в воздухе. Они повернулись с левого бока на правый и снова засопели.

– Что за непробудные зайцы! – всплеснула крыльями Серра.

– Да надо же раздвинуть ветки! – крикнула белка по имени Пенка. – Они хорошо слышат, когда видят. Солнце дотронется до них, и они проснутся.

И действительно, стоило только Серре расправить еловые ветки, как косой лучик пощекотал Блика, а за ним Блека.

– Что такое? – зайчики вздрогнули и вопросительно взглянули на Серру.

– Тр-ребую помощи! – заявила ворона. И быстро рассказала о дедушке Улите, который, вдали от семьи, не ест и не пьёт.

– Где же его семья? – поинтересовались зайчики.

– На той стороне шумной улицы.

– Надо всё решать на месте! – Блик и Блек встали и отряхнулись. – Полетели!

– А как же я? – жалобно спросила гусеница.

– Тогда, – ворона притопнула, подпрыгнула и ударила лапкой об лапку, – все вместе др-ружно идём пешком.

Улит прятался неподалёку от пешеходного перехода, под широким пыльным листом подорожника. Он почти всё время молчал, но иногда, не в силах сдерживать чувства, негромко пел. Чтобы расслышать его, Серре пришлось склонить голову набок и прильнуть к листу, а Блику и Блеку, вместе с Босоножкой, так прокрасться под этот лист, чтобы дедушку не встревожить. Улит что-то невнятно бормотал, потом затих и вдруг тихонько запел:

Мир в детстве кажется большимИ время – очень долгим.А уместилось всё, чем жил,На кончике иголки.Нет разлуки, нет:Горю не помочь слезами.Я смотрю на светТвоими ясными глазами.Какое счастие понять,Что счастие – в участье.Принять, вдохнуть, и вновь отдать,И не делить на части.Нет разлуки, нет…

Серра, выпрямившись, внятно проговорила:

– Так жалобно петь нельзя! Вы себя изведёте.

– Наверное, изведу, – вздохнул Улит, – а если можете чем-нибудь помочь, будьте добры, помогите.

– Да-да-да! – закричали наперебой из-под листа зайчики и гусеница. – Надо помочь. Серра, возьми Улита в клюв и лети с ним через дорогу.

Серра отодвинула клювом лист в сторону и наступила на него, чтобы он не спружинил обратно. Из домика высунулся дедушка Улит, протёр фланелькой свои круглые очки, покашлял в кулачок и сказал:

– Пожалуйста, не поднимайте меня на воздух, во второй раз я перелёта не перенесу. Если уж возвращаться домой, то пешком!

– М-да, – у Серры как будто поджался клюв. – Вы же ползаете со скоростью двух вороньих прыжков от ночи до полудня.

– Тогда мне суждено окончить дни в разлуке. И никогда меня уж не увидят… Никто из близких не увидит. И я никого: ни жены, ни детей, ни внуков.

– Ай-яй-яй, – разволновалась от головы до последних ножек жалостливая Босоножка, – что же делать?

– Зайцы! – Серра строго посмотрела на Блика и Блека. – Чему вас учил Толк Премудрыч? Ну-ка, пр-ридумайте что-нибудь!

– Вы уж думайте, – попросила Босоножка, – а мы с Серрой будем сильно хотеть, чтобы вы придумали.

Гусеница стала смотреть на небо, ворона – пристально на гусеницу и на переход через дорогу, а Блик и Блек, сев рядком и уткнув свои острые ручки-лучики в воздушные щёчки, опустили глаза на землю и замерли.

– Я придумал, – сказал Улит. – Вы, уважаемая ворона, каркайте без перерыва, как хриплая сирена; вы, шустрые зайчики, летайте по кругу над моим домиком и мигайте. Вам придётся поработать мигалкой. А вы, милая гусеница, прошу вас, не согласились бы вы предоставить мне свою спину, чтобы я на неё взобрался: всё же переступать сорока ногами быстрее, чем двумя лапами тащить за собой собственный дом.

Так и поступили. Ворона принесла берёзовый листик и помогла дедушке Улиту вскарабкаться на гусеницу, после этого гусеница, с дедушкой на спине, вползла на листик. Ворона подтащила листик к самому краю тротуара, и там гусеница сползла с листика на асфальт, а зайчики уже в полной готовности перемигивались и сдержанно вспыхивали над своими друзьями.

Как только зажёгся зелёный свет и запикал секундомер перехода, Серра скомандовала:

– Бр-ратья! Впер-рёд! – и торжественно, вздымая крылья и чётко выставляя лапы, каркая изо всех сил, медленно зашагала по зебре перехода. Зайчики, стараясь мигать как можно ярче, закружились над Босоножкой с Улитом. Они описывали над ними большие и маленькие круги, ещё восьмёрки и вензеля.

Их быстро заметили. Некоторые люди выскочили из машин, чтобы лучше рассмотреть небывалое явление. Подъехал полицейский автомобиль, из него вышел инспектор, посмотрел на ворону, за ней разглядел, согнувшись ниже, гусеницу и задумчиво покачал головой. Потом поднял свою палочку, показывая всем, что движение машин остановлено, и так держал её, пока Серра, Босоножка, Улит, Блик и Блек не перешли дорогу.

А бабушка Улитта весь тот день всем говорила, что она должна вот-вот получить известия о своём муже. «Да, – твердила она, – я чувствую. Сердце меня не обманывает». Она из последних сил пыталась выглядеть мужественной и терпеливой, но улитки и улята замечали, как бабушка украдкой плакала, торопливо вытирала глаза и прятала слёзы под очками. С того печального вечера, как пропал Улит, в доме наступила тишина. Никто ни с кем не спорил, не капризничал и ни во что не играл.

И вот, среди молчания и сдержанных слёз, раздался странный протяжный треск: он напоминал сразу и уличную сирену, и вороний крик. Со стороны улицы, из-за высокой травы стали подпрыгивать к небу какие-то искры. Вся Улитова семья с тревогой повернулась в сторону шума, который приближался, как пожар. Но ни запаха дыма, ни жаркого дыхания огня ветер не приносил.

И вдруг, в один миг, весь треск прекратился. Большая ворона правым крылом отодвинула густую осоку и посторонилась. К испуганным улиткам подъезжал, восседая на гусенице, сам дедушка Улит. Над его головой играли огоньки, похожие на маленький салют. В первое мгновение никто не мог поверить своим глазам, но потом начались восторженные визги и восклицания, ахи и охи. Дедушку целовали, обнимали, принялись даже обтирать тряпочками и щётками его запылившийся домик. А Улит сквозь головы и головки, мелькавшие перед ним, смотрел на стоявшую в отдалении Улитту. Бабушка растроганно кивала, наблюдая за суетой своих детей и внуков, и снова и снова любовалась своим потерявшимся и вернувшимся мужем. Вскоре она спохватилась, словно вспомнила о чём-то важном. Она бодро приблизилась к Улиту и что-то тихо ему сказала.

– Ой, конечно, как я мог забыть! – воскликнул Улит и повернулся к своим избавителям. – Вот, взгляните! Это мои дорогие друзья: если бы не они, я бы высох от горя в одиночестве! Да здравствуют освободители! Ур-р-ра мудрой Серре, слава добрейшей Босоножке, честь и хвала скорым помощникам Блику и Блеку!

И все улитки, большие и маленькие, закричали дружно «Ура-а-а!» и со всех сторон обступили смутившихся ворону, зайчиков и гусеницу. И окружили они их так радостно и плотно, как перед этим своего драгоценного дедушку. А после счастливой встречи улитки накрыли столы, сделанные из плоских щепок и гладких камешков, и устроили для всех праздничный обед, перешедший незаметно в ужин под звёздным небом. Такого веселья на песчаном пустыре у глубокого оврага по улице Весенней, неподалёку от дома номер шесть, не мог припомнить никто из стариков, сидевших чинно за столами; даже угрюмый и дремучий, но сердцем добрый жук-дровосек. Сколько он ни тёр клешнёй о клешню, роясь в памяти, не вспомнил. Потому что на пустыре такого веселья раньше никогда не бывало.

Сказка о Луже

И кого только не узнали, и с кем только не переглянулись солнечные зайчики Блик и Блек с того дня, как появились на свет! Знакомились они всегда легко и быстро. Летят они, например, мимо сонного окна, стучат лучистым пальчиком в стекло, и окно тут же просыпается, начинает поблёскивать, а через минуту-другую раскрывается сияющему утру и свежему ветру. Или погладят кудрявую головку, и мальчик зажмурится и скажет: «Ой, солнышко». А зайчики не растеряются и ответят: «Да, это мы, а тебя как зовут?» Вот так и познакомились они с Алёшей, и с Настей, и с Илюшей, и с Варей, и ещё с другими детьми. А иногда у них получалось крепко-накрепко с кем-нибудь подружиться.

Например, они подружились с Лужей. В тот день, когда они в первый раз встретились с ней, погода стояла переменчивая. Сначала ненастная, с дождём и ветром, а вскоре спокойная, тихая и ласковая. Братики тогда пролетали над широким лугом. А слева, вдоль луга, тянулась ухабистая дорога. И что-то засветилось на ней, но тускло. А солнечные зайчики это заметили. Потому что их в первую очередь всегда занимало то, что блестит или горит. Река, зеркало, костёр или гладкий лёд. Блик и Блек совершили крутой поворот в воздухе в сторону дороги и увидели, что на ней слабо колышется, широко развалившись, большая Лужа. Подул ветер, и по Луже побежали крупные складки. Зайчикам вдруг очень захотелось покачаться на них: это с ними бывает, когда они видят, как что-нибудь блестящее качается или то, что крутится, ещё и блестит.

– Ой, – закричала сипло Лужа, – кто меня щекочет?! У меня же плохое настроение. Ой, ха-ха-ха. Немедленно перестаньте!

Но сама она уже дружелюбно охала и булькала от смеха.

– Это мы, – доверчиво откликнулись Блик и Блек, – солнечные зайчики. А вас как зовут?

– Меня? Да я просто большая Лужа. Я лежу здесь к досаде всех разинь и нерях, а также неосторожных чистюль. Меня терпеть не может вся округа, и всякий прохожий, и каждый второй проезжий норовит меня как-нибудь обидно обозвать.

– Вы знаете, – разговорилась Лужа, – что случилось сегодня утром с одной симпатичной девочкой, с той, которая дружит с сёстрами-ромашками и с семьёй васильков, вон тех, видите, справа от вас, на лугу? Она их поливает из маленькой леечки, когда долго не бывает дождя.

Девочка шла с мамой и увидела, что цветочки опустили головки.

– Мамочка, – просит девочка, – дай мне лейку, я пойду их полью.

А мама отвечает:

– Я лейку не взяла, недавно дождик прошёл. Это они от ветра к земле склонились.

Но девочка не слушается. Подбегает ко мне, чтобы зачерпнуть ладошками воду, и… Вы догадались? Не удерживается на скользком берегу. Не может ни за что зацепиться. Прямо сползает ко мне в объятья, в мою вязкую грязь. А на ней были такие красивые сандалии! С яркими пряжками в виде божьих коровок. И ещё белые носочки. И вот она стоит по щиколотку во мне и ревёт. А мама бегает вокруг и кричит. Потом схватила её под мышки и ну тянуть изо всех сил.

– Ах ты гадкая лужа! – возмущается. – Отдавай мою дочку!

А разве я виновата? Да я бы отдала без вопросов. Но вот когда она вздумала обзываться, мне стало так обидно, что я даже разозлилась. Потому что и мне было жалко красивых сандалий и белых носочков. Ну, чавкаю, получай свою непослушницу: взяла и стянула с неё сандалии. Тут мама вытащила дочку из лужи. Смотрит на её ножки и спрашивает:

– Где сандалии?

– Не зна-ю! – ревёт девочка и размазывает грязь по лицу обеими руками.

И вот надо же такому случиться: прямо к нам решительно приближается их папа. Подходит, лицо очень строгое.

– В чём дело? – грозно спрашивает у жены и дочери.

– Лужа!

Мама показывает на меня, как на пойманную преступницу. Понимаете? А за что? Я лежу и убежать не могу. Выходит, я нарочно отняла у их дочки новенькие сандалии, а также испачкала носки и платье, не говоря о лице, бантиках и косичках. Папа разглядывает меня так свирепо, что мне хочется сквозь землю просочиться, но я же лежу в яме, на мягком матрасе из вязкого ила, а под илом ещё непромокаемая глина. Куда деваться?

Папа пошёл за кочергой. Принёс. Ногу левую вперёд выставил, а правой потопал, каблуком в землю втёрся, чтобы твёрдо стоять. Шарит железкой по моему дну, и ворчит, и шипит, и тоже говорит такие обидные слова, вспоминать больно. А я ему отвечаю, как могу. Камень подсуну или за конец кочерги ухвачусь и медленно отпускаю, а потом – сразу отдам. И он тогда чуть с ног не валится. Измучился человек. Опять ушёл. Я лежу и гадаю, что он теперь придумает? Даже на жену и дочь не обращает внимания, такой сделался сердитый. А те сидят на травке и ждут. Девочка уже без носков и в маминых босоножках, всхлипывает и вздрагивает.

Вернулся с лопатой. Э-э! Осушать меня задумал. Начал рыть канавку в сторону луга. Я бы ему сказала: не трудись напрасно, таких, как я, только экскаватор возьмёт, я же не мелкая. Но он меня не услышит. А услышит, так ещё пуще разозлится. Ничего у него и не получилось. Черенок лопаты сломался, ветер с дождём налетел. Он поднял дочь на руки, и все они побежали домой.

Вот видите, какая у меня жизнь? Я счёт потеряла, сколько во мне велосипедистов увязло! Одного трактором вытаскивали. А ботинок, а туфель и сандалий сколько под водой осталось? Сколько рубашек и блузок я забрызгала и измазала; платков, расчёсок и всякой мелочи собрала? Да не нужны они мне! Пожалуйста, забирайте.

Лужа умолкла. Солнце опустилось за лес. Блик и Блек повздыхали вместе с бедняжкой, пожелали ей спокойной ночи и растаяли в бледно-розовом закатном свете. Ночь выдалась на удивление спокойной: никто не проезжал и не проходил по дороге. Бежала собака, учуяла воду, полакала немного и краем луга побежала дальше.

Утром раньше всех проснулась капля росы на листике клевера. Капля по утрам всегда улыбалась, потому что ей снился сон о тёплом дожде и весёлом ручье. Она осмотрелась и увидела вокруг себя колоски тимофеевки и сабельки мятлика, готовые тоже проснуться. Над ней, совсем близко, скользнул край большого влажного плаща – это туман уходил к лесу, чтобы прятаться днём в непроходимых чащах и сырых оврагах.

Проснулись и птицы и запели сначала несмело, пробуя голоса, а потом всё звонче: то перебивая друг друга, то выслушивая какого-нибудь одного певца. Они подлетали к Луже, садились у самой воды и вытягивали клювики, чтобы напиться. Первыми прилетели воробьи, большая шумная семья. За ними два или три жаворонка, затем четыре ласточки, а ещё пили воду несколько дроздов. Сколько и кого она поила, Лужа не запоминала, так как сама медленно пробуждалась от мирного и безмятежного сна: всё-таки на редкость тихая ночь обняла тогда деревню, дорогу и всю округу; никто не упал в темноте в воду, и колёса машин и велосипедов, и толстые и тонкие, как будто устали наконец ездить по кочкам и асфальту и все где-нибудь отдыхали. И даже бессонный ветер ни разу не пошевелился от заката до рассвета, а на заре улетел в другие края.

Смахнув с себя последнюю дремоту, чистая и гладкая, Лужа широко смотрела в небо. Она отражала его каждым своим уголком и рукавчиком. А на небе уже появились облака. Одно небольшое облако, пышное и кудрявое, задержалось над ней, словно узнало её. Лужа вся замерла от какого-то неясного и радостного предчувствия. Она лежала опрятная и праздничная, и такое голубое и светлое сияние восходило от неё вверх, что облако вдруг рассмеялось и совершенно ясно помахало ей своим локоном. Да-да, Лужа не сомневалась: кудрявое светло-сиреневое облако послало ей дружеский привет и тут же что-то сказало о ней розовому тоненькому облачку и ещё другому, самому лучшему, бело-золотистому. И они все втроём стали на неё смотреть, и кивали ей, и улыбались. А над ними проплывали другие облака, одни величавые, как корабли, а другие быстрые, как лодочки, но три разноцветных облака не спешили их догонять.

Увы, Лужа не могла ответить им так, чтобы облака заметили её ответ, – ей нечем было помахать им – и потому ей оставалось только вглядываться в высокую даль и впитывать небесную глубину. «Наверное, я ошибалась, – думала Лужа, – когда считала, что у меня на дне только ил, грязь и чужие ботинки. Ведь я иногда совсем не чувствую дна, как будто я в небе, и мне так легко… Я кто?»

И тут в чистую Лужу въехал, кашляя и рыча, оранжевый «Камаз», гружённый песком. Лужа как будто упала навзничь, забурлила под его колёсами, застонала и потемнела.

А солнечные зайчики Блик и Блек рассказали о бедной Луже своим родителям. «Она, – кричали братики взахлёб и наперебой, – никого не хочет огорчать, а на неё все ругаются. Она, может быть, была бы прозрачной и чистой, как скромный прудик в лесу, а ей пришлось родиться на дороге. В чём она виновата? Она мечтает…»

Блик и Блек не знали, вообще-то, о чём мечтает Лужа и чего она больше всего хочет. Им было её жалко. А родители их, Лучий и Лучитта, тоже огорчились и задумались, узнав о дорожной страдалице, которая всем мешает. Они помолчали, потом посоветовались друг с другом и решили позвать на помощь своих родственников-лучей с их детьми, солнечными зайчиками.

В полдень, когда солнце взошло на самую середину неба, высокие и стройные лучи и юркие зайчики прилетели на разбитую дорогу, что бежит между лугом и деревней. Они окружили Лужу кольцом, некоторые слегка прикасались к ней, иные просто ласково смотрели. И тут старший луч, самый яркий и красивый, по имени Гласий, произнёс неожиданные слова. Он сказал, что весь народ лучей, зайчиков и отражений собрался здесь, чтобы поблагодарить дорогую Лужу за терпение и службу. За то, что она мудро учит малышей и взрослых не зевать, а разбирать путь-дорогу; а ранним утром щедро поит разных птиц; и пока не начнут ездить машины, она даёт детям воду, чтобы они смогли поливать цветы на лугу. А главное, в неё смотрит солнце и в ней видит себя, в неё глядятся небо и облака и тоже себя узнают, и вообще всем известно, что она им, то есть нам, родная.

– Я? – растерялась Лужа. – Вам родная?

– Конечно! – воскликнул весь сверкающий народ. – Ты же блестишь и светишь!

От тёплых слов и любящих глаз Лужа растрогалась, перестала вспоминать обидные слова, которыми её ругали, но поняла, что сама была виновата, когда обижалась и вредничала. Ей вдруг так захотелось попросить у всех прощения, самой всем вернуть утонувшие в ней сандалии, гаечные ключи и монетки, мобильный телефон, и колечко с камушком, и всякие другие вещи, давно упавшие и забытые. Она доверчиво слушала, что говорили ей лучи и зайчики. И как будто превратилась в ребёнка, которого баюкают и целуют. Ей вспомнился тот день, когда она крохотной лужицей легла в канавку между ребристых рытвин, оставленных на дороге тяжёлым самосвалом. Лужа вспомнила себя маленькой, вся сжалась, как малышка в постельке. Мама или бабушка читают ребёнку сказку или напевают песенку, а малыш прикладывает ручку к ручке, подбирает ножки и весь собирается в комочек. Лужа закрыла глаза и с последним вздохом поднялась над землёй, оставив всю грязь досыхать на дороге.

Она поднималась всё выше, а Блик и Блек бережно поддерживали её справа и слева под лёгкие ручки, почти прозрачные. Земля скоро оказалась далеко внизу, но она видела на ней всё хорошо: вот дорога, очень близкая, до боли знакомая. А вот деревня, в которую въезжали машины. А вот – какой же он красивый весь от края до края! – многоцветный луг, колышущийся под ветром, как озеро. «А это же лес! – ахнула она. – Я и не знала, что он – не зелёный занавес, а целый густой народ деревьев.»

Но тут она услышала знакомую музыку, звучащую по-новому, отовсюду: вокруг неё зазвонили колокола. Она подняла глаза и чуть не воскликнула от страха и восторга: навстречу ей, волнуясь складками своих разноцветных одежд, летели знакомые ей облака. Приблизившись, они развернулись перед ней полукругом, и новенькая оказалась среди них, в центре.

Если бы она опомнилась, то пришла бы в ужас, представив себе, какая она безобразная перед этими чудесными созданиями. Но облака сразу же заговорили, вернее, они как-то странно запели, складно и воздушно:

– Мы давно вас ждём к себе, вы такая милая!

– Мы хотели вас принять, бедная красавица!

– Мы так счастливы сейчас, слов не хватит высказать!

– Но я же… – вспомнила она и покраснела. – Я всего-то…