Зеланир. Память о Грядущем. Книга третья

Тот же зал. Холодный, просторный, с глухими стенами цвета шифера, без намёка на лишние детали или украшения. Даже воздух здесь стоял фильтрованной стерильностью и статическим электричеством. И передо мной – те же пять фигур, правители «ЭОН»: Элиас Вортекс, Серафина Люминере, Дарриан Скайворт, Кассиан Оростель, Лира Эклипсис. Все в том же порядке, что и в прошлый раз, даже, казалось, в той же одежде. Они сидели за полукруглым столом, как высеченные из льда статуи, излучая не власть, а холодную, отлаженную бюрократическую эффективность. Их взгляды, лишённые тепла, скользили по мне, словно сканеры, оценивающие целостность груза.

Разговор начала, как всегда, Серафина Люминере, её голос был гладким, как полированный металл, лишённым каких-либо обертонов.

– Глава Роберт. Благодарим за своевременное прибытие. Ваш список вопросов получен и изучен. Приступим. – Она произнесла это без улыбки, лишь слегка склонив голову, и я почувствовал, как напрягаются мышцы спины. Мы обсудили все наши замороженные проекты. Я детально, с цифрами и графиками, выведенными на центральный голограммный проектор, изложил идею превращения залежей громидия в гигантский аккумулятор проект «Геобатарея» для города и уперся в проблему: для этого нужны высоковольтные кабели особого состава, которых на планете нет. Но у «ЭОН» есть своя орбитальная плавильня, которая как раз и занимается выплавкой всего необходимого из захваченных астероидов. Дарриан Скайворт, представитель научного кластера, едва заметно кивнул, когда я говорил о принципе работы буфера. Я даже увидел в их взглядах мимолётное одобрение – идея была здравая с инженерной точки зрения. Они понимали проблему: ториевые энергоустановки, наши основные источники, вырабатывают постоянную мощность, которую нельзя мгновенно увеличить в пиковый момент. А для аккумуляции энергии от источника до потребителя всегда нужен буфер. В нашем городе не было отдельной ёмкости для сбора избытка. В случае резкого скачка потребления напряжение просаживалось, и за баланс отвечал ИИ-агент, который в авральном режиме отключал «лишних» потребителей. Пока, после всех восстановительных работ, таких кризисов не было, но расчёты показывали, что мы уже на грани. Аккумулятор из громидия решил бы вопрос. Но парадокс: текущее потребление съедало всё, и у нас просто не оставалось излишков, чтобы его зарядить. Для этого нужен был дополнительный, стационарный реактор.

– Запрос на реактор ториевого цикла отклонён, – сухо констатировал Элиас Вортекс. – Ресурсы данного типа являются стратегическими и не подлежат децентрализации». К сожалению, в этом мне было вежливо, но твёрдо отказано. Проект они готовы были «взять на рассмотрение» при одном условии: если мы найдём на планете источник, которым можно заменить дефицитный торий.

– Предоставьте образцы, доказательства запасов, и мы откроем линию технической поддержки, – завершила Люминере, и в её тоне прозвучала окончательность.

Я мысленно, через нейроинтерфейс донгла, поставил пометку: «Генри. Добавить в поиск: торий, уран, плутоний, аналоги. Срочно. Приоритет – максимальный». Генри тут же откликнулся текстовой смайлой-гримасой, но без лишних слов – он понял степень важности. Когда по этой теме мы пришли к туманным промежуточным договорённостям о «технической консультации», я перешёл к следующему, самому важному блоку.

Оборона города. Я отчитался о текущих проектах, о строительстве аванпостов, показав схемы расположения и тактические расчёты зон поражения, и плавно подвёл к необходимости создания собственного воздушного флота – лёгких ударных дронов или боевые шаттлы для атаки с воздуха. Я настаивал, что техника должна базироваться у нас, а не вызываться по запросу с орбиты с неизбежной задержкой.

– Время реакции при локальной угрозе критично, – подчеркнул я. – Орбитальный удар – это молот, но иногда нужен скальпель, находящийся прямо в руках хирурга.

К сожалению, мне не дали развернуть эту тему. Кассиан Оростель, представитель флота, с первого слова перебив меня, сухо парировал: – Мы не будем распылять боевую мощь, выдавая её каждому, кто просит. Это противоречит стратегической логистике и принципу единого командования. – Его плоское, как у змеи, лицо не выражало ничего, кроме холодного презрения к самой идее. Вместо этого мне предложили «отдельный, приоритетный канал связи», по которому они обещали реагировать «без промедления». «Канал будет зашифрован и выведен напрямую на мой терминал, минуя общие очереди», – уточнил Оростель, словно делая великое одолжение. Это был вежливый, но абсолютно твёрдый отказ, лишь подтверждавший их железное желание держать колонию в полной зависимости от орбитального кулака.

То, что дали приоритетный канал связи, было хорошо лишь тем, что исключало звено в лице командора Вэйна. Теперь он не мог саботировать или задерживать запросы – его обязанностью становилось немедленное их ретранслирование. Маленькая, но реальная победа в этой войне на истощение.

Понимая, что здесь я вряд ли добьюсь своего, я, не теряя темпа, прошёлся по остальным пунктам списка: артиллерия, тяжёлая военная техника, боевые роботы, расширенный арсенал оружия… Реакция была предсказуемой: вежливое внимание, уточняющие вопросы от Скайворта, обещания «изучить» и «предоставить заключение», которые звучали как эпитафии. Единственное, что сдвинулось с мёртвой точки – это согласие на поставку стандартных комплектующих для стационарных оборонительных башен на наши аванпосты. То, что мы и так уже строили из утиля, но теперь могли получить в заводском исполнении. «Списки совместимости пришлём в течение цикла», – бросила Люминере, не глядя на меня, погрузившись в изучение данных на своём терминале.

Пока мы не могли сами производить боеприпасы, я запросил больше, чем полагалось по регламенту. Регламент определял, что боеприпасов должно быть не больше определенного процента от количества населения. Я знал, что стоит мне только озвучить цифру, как в их личные донглы тут же поступит автоматическая рекомендация отказать согласно своду законов. Я подготовился и, едва завидев, как пальцы Оростеля потянулись к экрану, предложил альтернативу: «Если количество лиц, прошедших сертификацию по боевому уставу и имеющих статус военного резервиста, превышает текущие нормы снабжения, то лимит логично скорректировать. Иначе обучение теряет смысл». Серафина Люминере замерла, её взгляд стал аналитическим. Со мной согласились с этим аргументом. «Разумно, – кивнул Вортекс. – Предоставьте актуальные данные по сертифицированному резерву. Лимит будет увеличен пропорционально, с периодической проверкой». Это хорошо действовало на примере для военной базы. И они дали добро и согласовали увеличение лимита по мере увеличения военных в городе. Я уже готовился к этому и заранее начал готовить все население города для сдачи экзамена на получение статуса военного резервиста. Что, согласно законам, не возбранялось, а теперь давало нам легальную лазейку для наращивания боезапаса.

Наше общение растянулось на несколько часов, и меня так просто не отпустили. Они интересовались всем: динамикой роста населения, успехами в адаптации сельского хозяйства, даже психологическим климатом. «Есть ли признаки коллективной апатии или, напротив, повышенной нервозности?» – спросила вдруг Лира Эклипсис, её тихий голос был похож на шелест страниц. Даже получая тонны автоматических отчётов, им было важно лично услышать, насколько я погружён в деятельность города, оценить мою реакцию, измерить уровень контроля. Я отвечал чётко, с цифрами, но чувствовал себя как под микроскопом – каждое слово, каждая пауза анализировались. Под конец, когда воздух в зале стал казаться густым от неозвученных отказов, было решено, что «такую продуктивную встречу» стоит повторить в ближайшем будущем, «по мере прояснения некоторых технических моментов». Циничная формулировка, означавшая, что ни один из наших ключевых проектов не сдвинется, пока они не сочтут нужным.

В этот цикл я был выжат морально досуха, и в обратном полёте на катере едва не уснул, уставившись в чёрный иллюминатор, где отражалось моё измождённое лицо. По прилёту в Зеферион, хотя по лицам встречавших – Генри кивнул коротко и жестко,– было видно, что здесь кипят свои страсти, мне дали выспаться несколько драгоценных часов. А после сна меня ждала новая, предсказуемая, но от того не менее неприятная новость.

Оказалось, что пока я был на орбите, недовольные элементы среди населения оформились в открытую оппозицию. Их лидером стал Леон Фальк, бывший геолог, человек с ораторскими способностями и непоколебимой верой в демократические процедуры. Они уже готовили список своих кандидатов «на роль ответственного правительства» на случай проведения голосования по отзыву. Это означало, что они теперь действовали не в тени, а открыто, демонстрируя растущее недовольство. И если их поддержка превысит 50%, Устав Звёздного Флота обяжет Совет «ЭОН» провести внутренний референдум. Люди были недовольны всем: изматывающими физическими нормативами (особенно те, кто недавно вышел из криосна), постоянным обучением, увеличением рабочих смен, отменой праздников и переносом отпусков. «Мы колонисты, а не солдаты на вечных учениях!» – эту фразу, как сообщали информаторы, Фальк повторял чаще всего. Воздух в городе был густ от усталости и раздражения.

Было решено провести встречу с лидерами оппозиции для «конструктивного диалога». Как они сами пафосно заявляли, они «несут голос народа».

На встречу с моей стороны пришли Генри, чья угрюмая решимость служила лучшим аргументом против всякой болтовни, Сулейман, чья логика могла разбить любые эмоциональные доводы, и я. Остальные вряд ли помогли бы в таком тонком деле. И я не хотел отвлекать их от основных задач.

Я видел всё это, слушал их аргументы о «необоснованной милитаризации» и «потере гуманистических идеалов», которые Леон Фальк излагал пламенно и искренне, и понимал каждой клеткой своего тела, насколько всё это неважно. Ведь скоро все эти споры и претензии покажутся смешными мелочами на фоне того, что надвигалось. Но я не мог сказать им правду. Если бы я вышел и заявил о грядущей Волне, о видениях из Камня, все решили бы, что это бред сумасшедшего диктатора, цепляющегося за власть. Я сидел, стиснув челюсти, пока Генри отвечал на технические претензии сухими цифрами производительности, а Сулейман разбирал логистическую необходимость каждого «непопулярного» решения. Эта политическая возня лишь отвлекала драгоценные силы и время от по-настоящему важных дел. Я даже не помню, как шёл разговор и к чему мы пришли. Но по словам Сулеймана, который вышел со мной, вытирая платком лоб, что я убедил их в обоснованности всех действий, и они согласились не разжигать у народа идею смены власти «до получения дополнительных данных о внешних угрозах». Это была пустая уступка, но она давала нам немного времени. После он сразу пригласил к себе в лабораторию, и в его глазах я увидел не политическую усталость, а острое, почти лихорадочное возбуждение исследователя.

– Что случилось? – спросил я, переступая порог. Лаборатория была погружена в полумрак, освещали её только экраны. – Надеюсь, хоть у тебя хорошая новость? В последнее время мне их катастрофически не хватает.

– Как сказать… – Сулейман выглядел сосредоточенным, но не тревожным. Его пальцы порхали над клавиатурой. – Помнишь «привидений», которых слышала команда Ролана? Я, кажется, их нашёл.

– Что? Кого нашёл? Давай по порядку, без загадок, – удивился я, чувствуя, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком.

– Я проанализировал все присланные видео- и аудиозаписи. И действительно, в фоновом шуме – среди грохота техники и переговоров – в нескольких местах чётко фиксируется посторонний голос. – Сулейман запустил несколько очищенных от шумов звуковых дорожек. Голос звучал монотонно, почти синтезированно, но в нём была странная, зловещая певучесть.

В тишине лаборатории зазвучали голоса. Сухие, без эмоций, медленные. Они говорили на сапиний, нашем межпланетном языке. Фразы были те же: «Уходите. Это наш дом. Оставьте нас в покое.»

– Так вот, я подумал, – продолжил Сулейман, выключая запись, и в его голосе зазвучала неподдельная учёная страсть, – если они говорят на нашем языке, и это реальные звуковые волны, а не ментальное внушение (типа того, что умеют королевы гульмидов или… ну, в общем, неважно), значит, кто-то или что-то физически их произносит. И вот что я нашёл на одном из видео.

Он вывел на экран запись с камеры, закреплённой, судя по ракурсу, на груди одного из строителей. Камера снимала его работу, а на заднем плане, в полуразрушенном, поросшем лианами здании, в одном из тёмных окон, что-то шевельнулось. Изображение было плохим, встречный свет от прожекторов засвечивал детали. Но по мере увеличения и цифровой обработки стало ясно: в окне стояла фигура. Телосложением она напоминала человека, но пропорции были чуть иными – длиннее конечности, уже плечи, движения – слишком плавными, почти жидкими. И глаза… глаза в тени светились слабым фосфоресцирующим светом, как у глубоководных существ или тех же кошек в темноте. А потом это существо, не меняя позы, буквально вытекло из оконного проема и, цепляясь за неровности стены пальцами с неестественно длинными фалангами, быстро и бесшумно полезло вверх, скрывшись в развалинах потолка. Его движение было противным всем законам биомеханики – слишком гибким, слишком бесшумным, слишком чужим.

Я сел на ближайший стул, не в силах оторвать взгляд от экрана. В ушах зазвенела тишина, сердце застучало тяжёлыми ударами о рёбра. Пересмотрел запись ещё раз, потом ещё. Потом огляделся, будто проверяя, не смотрим ли мы на эту запись ещё с кем-то, и тихо, почти шёпотом, спросил:

– Сулейман… кто-нибудь ещё это видел?

– Нет. Конечно, нет. Я получил доступ ко всем архивам первым. Я не знаю, что это или кто это. – Он обернулся ко мне, и в его обычно спокойных глазах я увидел ту же леденящую смесь страха и любопытства. – Ну, и что мы будем с этим делать?

– Никому. Не показывать. Понял? Никому, – мои слова прозвучали как приказ, отлитый из стали. – Позже, осторожно, покажи только Эйстейну. Чтобы он и его ядро армейцев были в курсе и готовы к… к чему угодно. А пока – убери в самый дальний архив, под максимальную защиту. И собери все видео оттуда, все до одного, и проанализируй. Всё, что найдёшь, заархивируй под грифом «Секретно. Только для руководства». Надо дать Ролану команду сворачивать работы. Аккуратно, но быстро. Скажи, что… что обнаружена нестабильность почв или радиационная аномалия. Любую причину. Нам не нужны новые потрясения, и без этого проблем хватает.

В этот же вечер, когда я вернулся в свой модуль, Айминь не выдержала. Она давно наблюдала за моим состоянием, и теперь, видя новую складку беспокойства на моём лице после визита к Сулейману, решила атаковать напрямую. Она ждала, сидя на краю нашего общего дивана, её руки были крепко сцеплены.

– Роберт, почему ты не расскажешь мне, что происходит? Что за груз ты носишь на себе один? – её голос звучал не с упрёком, а с болью и усталостью. – Я вижу, как ты почти не спишь, ходишь раздражённый, как натянутая струна, не жалеешь себя, всё время в работе, в этих чертежах и планах… Мы же вместе. Доверься мне. Хотя бы мне.

Но наш разговор не сложился. Я не мог выложить ей всё. Не мог рассказать ни о Волне, ни о новом открытии в руинах. Мои ответы были уклончивыми, общими фразами о «большой ответственности» и «технических сложностях». Я видел, как её глаза, сначала полные надежды, тускнели, наполняясь непониманием, а затем обидой. Она хотела разделить бремя, а я возводил, между нами, ещё одну стену – стену из моего ужасающего знания. Я не мог ей объяснить, что если её худшие опасения сбудутся и Волна действительно придёт, то её сегодняшняя обида покажется мне мелочью, песчинкой на фоне вселенской катастрофы. «Это всё, Роберт? – спросила она наконец, вставая. Её голос дрогнул. – Просто «ответственность»?» Но от этой мысли, от её уходящей в другую комнату спины, от щелчка закрывшейся двери, мне не стало легче. Стало только тяжелее. Моё знание было не щитом, а одиночной камерой, и я сам запирал в ней тех, кто был мне дорог.

Часть 8.

Во всей этой суматохе, в бесконечной гонке за временем, я перестал делить циклы на рабочие и личные. Они слились в один непрерывный поток тревоги, планерок и отчётов. И в один из таких дней, выйдя из Центра, я вдруг ощутил на лице не просто прохладу, а холодный ветер. Он был резким, пронизывающим, пробирающим до самых костей. Он нёс с собой запах влажной земли и чего-то острого, металлического. Я остановился как вкопанный, потому что по телу побежали мурашки – не от страха, а от внезапного физического дискомфорта. По привычке поднял руку, чтобы оценить тень, и замер. Тени не было. Вернее, она была – длинная, размытая и едва заметная в тусклом свете уличных фонарей. Спутник Орантис давно ушёл за горизонт, и над нами было лишь чёрное, беззвёздное небо. Я стоял под искусственным освещением города, и этого было достаточно, чтобы понять: перемены, которых мы ждали и которых боялись, уже здесь.

Погода ухудшалась с пугающей скоростью. Ветер крепчал, превращаясь из пронзительного в рвущий, завывающий в узких проходах между зданиями. Вылазки за город и все внешние работы были экстренно свёрнуты. Скорость ветра достигла ураганных значений, поднимая в воздух тучи пыли и мелкого гравия, которые били по стенам и куполам с противным шелестящим звуком. Вдали, на горизонте, мы наблюдали, как из мрачных туч к земле тянутся нечто вроде смерчей, сливаясь с пылевыми вихрями. Небо наливалось свинцом, и вскоре начался дождь. Сначала редкий, холодный, а затем – непрерывный, монотонный, превращавший землю в грязь. Запах озона и взбаламученной пыли заполнил воздух, создавая ощущение, будто сама планета начала дышать иначе – тяжело, с хрипом.

Дождь шёл по нескольку часов в цикл, а то и вовсе не прекращаясь, так что я уже и не помнил, когда в последний раз видел чистое небо и слышал тишину, не заглушённую постоянным шумом ливня. Потом начался настоящий ливень – стена воды, обрушивающаяся с небес с такой силой, что казалось, будто океан перевернулся. Температура упала до откровенно некомфортной, пришлось срочно доставать всё, что могло сойти за тёплую одежду – шинели, непромокаемые плащи, термобельё. По земным меркам, это была поздняя, свирепая осень, застигшая нас врасплох.

Сильнейший ливень и постоянный шквальный ветер окончательно парализовали все строительные работы. Что, впрочем, отчасти сыграло нам на руку: теперь население, измотанное нормативами и работами, вынужденно сидело по домам, отдыхало. И, судя по тону общения в «Квантуме», этот вынужденный простой несколько успокоил умы – люди жаловались на скуку, но не на перегрузки. Дождь лил стеной в кромешной тьме – над нами не было ни одного спутника, да и вряд ли мы увидели бы его сквозь такую плотную пелену туч. Мы ждали многого от Зеланира – опасностей, чудес, испытаний. Но только не этого. Не этого затяжного, тотального ненастья.

Именно в разгар такого циклона мне позвонил Эйстейн, его голос в наушнике был напряжённым, перекрывая вой ветра.

– Роберт, у нас проблема. Большая.

– Говори. Что случилось?

– Наши периметральные сейсмодатчики и приборы аудиоразведки засекли странную вибрацию. С юго-восточного направления. Похоже, на нас что-то движется. Массово.

– Точно? Может, это сбой? Помехи от дождя и ветра?

– Всё проверили десять раз, переключили на резервные системы. Частота шагов… она не похожа на паттерн гульмидов. Слишком тяжёлая, синхронная. Либо их очень много, идут в ногу, либо… либо это что-то одно. Но большое. Мы не можем установить визуальный контакт для подтверждения.

– Я тоже думал о дронах, – подумал я, – но в такую погоду летательные аппараты не поднимутся, а наземные разведчики далеко не уйдут – утонут или их снесёт.

Пульс участился. Интуиция, отточенная видениями будущего, забила тревогу.

– Понял. Поднимай всех. И выводи на стену.

– Всех? – в голосе Эйстейна прозвучало недоумение. – Только армейцев?

– Нет, Эйстейн. Всех, значит всех, кто может держать оружие. Если к нам в город ворвётся то, что идёт, пока мы будем спать или сушить носки, город погибнет за час. Встречаем на стене, на внешнем периметре. – В моей голове, помимо тактической необходимости, щёлкнула и другая мысль, циничная и прагматичная: это был единственный шанс показать всему населению, что угроза – не паранойя их главы, а холодная, мокрая и очень реальная.

Подумав, я пошёл одеваться. К сожалению, подходящей экипировки для такого ливня и холода у нас не было – не успели наладить массовое производство, никто не ожидал такого сезона. Люди выходили в чём придётся: в рабочих комбинезонах, накинув поверх непромокаемые плащи, кто-то укутался в одеяла. Картина была удручающей и одновременно полной решимости.