Я пришёл дать вам победу

– Во – о – руе – ешь?.. У колхозу?.. У государства?.. Да ты как?.. Да ты…

– Дядь Семён, ты чего? – растерянно посмотрел на Бунина племянник.

– Жрать то малым надо чего-то. Я ж не для себя. На себя и на Алёнку уж давно рукой махнул. У них вон брюхо к хребту прилипло. Они-то за что одну крапиву да пузики [1] трескают?

Михаил распалился. Крупные желваки загуляли по скуле. Он резко рубанул рукой, рассекая воздух.

– Ворую, говоришь? Да, ворую! Что, обеднел твой колхоз от горстки зерна? Нартов вон харю нажрал такую, что лошадь его жопу еле тянет. Суставы у неё трещат. Этот член партии брюхом ноздри чешет, а Неплюевы, эвон, уже шестые в деревне, кто дитёв своих от голодухи хоронют. Ты хошь, чтоб и наших на луговину снесли? Это ж племяши твои. Кровь от крови…

– Хучь ты мне и сродственник ! Хучь и кровь от крови мы с тобой …

Бунин спешно плеснул в стакан самогон, закинул спиртное в глотку и, сграбастав куцый картуз с лавки, выскочил из избы. Михаил обречённо опустил опухшие от косовицы руки…

Алёна мелко вздрагивала плечами, глотая слёзы. Пацаны, проглотив картофелины, сладко посапывали на печи. Михаил нервно курил у двери, едва приоткрыв её, чтобы дым вытягивало в сени.

…В сенях жалобно заскрипели половицы. Запах свежего гуталина ворвался в жильё, опережая хозяев надраенных сапог. Дружбин слышал, что Васюнин был вообще – то не зверствующим сотрудником доблестных органов. Мужики, опасливо озираясь, судачили на перекурах, что в день, когда постучат в твою дверь, лучше было бы, если стучащим оказался бы Васюнин. Сергея Ерофеевича выдвинули в кресло начальника окружного ОГПУ по прибытии на родные земли, после того, как он упросил Блюхера отпустить его из армии на покой. Стали сказываться старые раны Гражданской. Временами конвульсивно дёргало порванное осколками плечо…

* * *

… – Обидно, Сергей Ерофеевич! Такого начальника погранотряда мне на твоё место подобрать будет сложно. Может, потянешь ещё годик – другой. В погранучилище приметил я не так давно мужика смышлёного. Видно, что не из-за формы лямку армейскую тянет. Не пустоголовый. Чернышёв [2] приглашал меня на учения погранцов своего округа и там я наблюдал за этим мужиком. За дело радеет, и о бойцах думает. Он готовый начальник отряда. Его учить – только портить. Как выпустится, к себе планирую забрать. С ГПУ, думаю, вопрос утрясу. Вот ему и твоих ребят доверить не боязно. Дождись его, а?

– Василий Константинович, ты меня знаешь. Не припёрло бы, не просил. Сам за себя боюсь. И голова клинит. Контузия, наверное, проснулась. И плечо так рвёт, что готов зубами руку оторвать. В глушь уйду. Старики у нас на Алтае – знатные травники. Авось подлечат.

Блюхер задумчиво посмотрел на дернувшееся в непроизвольной конвульсии плечо Васюнина и твёрдой ладонью обхватил израненную руку комэска.

– Ну что ж! Давай, обустраивайся в лесах сибирских. Не ровён час и мне приткнуться надо будет, – криво усмехнулся и добавил. – На лечение.

* * *

… Васюнин прибыл в Барнаул аккурат к Октябрьским праздникам. Город готовился к демонстрации.

На центральном проспекте крепили транспаранты, прославлявшие величие народной революции.

Радостные, разгорячённые предпраздничной суматохой люди воодушевлённо развешивали на дома красные флаги. Казалось, что всё население города высыпало на улицы и занималось украшением фасадов. Работать на производстве было некому.

– Да-ра-го-ой! – раскинул в объятиях руки секретарь горкома, встречая Васюнина у двери своего кабинета.

– Доложили, доложили! Такого человека в наши края… Это… Это – большая удача… Пограничник с боевым опытом. Чекист с чистыми руками и горячим сердцем. Это мы, можно сказать, как будто тайменя захлестнули… Ха-ха!

Складки на переносице секретаря собрались в узкую линию.

– Ты даже сам не знаешь, каков подарок ты мне сделал. Ты же… Эх, Сергей Ерофеевич! У меня ж ГПУ без головы. Данилова в Запсибкрайком отозвали, а вместо него Филина оставили.

Кубасов обречённо махнул рукой.

– Филин этот… Ни сова, ни ястреб… Ни город не тянет, ни районам помощи от него.

Борис Васильевич резво подскочил к Васюнину, схватил его за изувеченную руку и потащил к карте. Сергей поморщился от боли, но секретарь не обратил внимания.

– Ты посмотри, какие просторы… А знаешь, сколько врагов на этих просторах ошивается?.. Вон, недавно на овчинзаводе беляки производство развалили. Взяли субчиков. Камягин, Твердохлебов, Пестерев. А как маскировались? Не мужики – золото! Хрен подумаешь на них чего худого. Чуешь?

Васюнин неопределённо пожал плечами.

– Вот то-то и оно… Жуть!.. Короче, что я тебя убалтываю, как девку красную на греховные действия. Назначение твоё я согласую без проволочек. Сейчас Хабаров придёт. Это Пред. Горсовета. Он тоже будет за тебя. С твоим – то опытом, ты кого надо быстро прищучишь. Можешь хоть сегодня кабинет занимать. Всё здание ОГПУ в твоём распоряжении.

Васюнин изумлённо посмотрел на секретаря.

– Вообще-то, я зашёл на учёт встать. Из рядов Рабоче-Крестьянской Красной Армии списан по состоянию здоровья. И на ближайший год планов по трудоустройству никаких не строил. Направляюсь в Белоглазовский район. Лечиться буду у местных знахарей.

– Ты – лечиться. Данилов – на повышение. Остальные – из рабочего набора. Ни образования. Ни… А – а! – бросил обессилено руку Кубасов. – Ну не Филина же мне на ГПУ оставлять, право дело.

Секретарь внимательно посмотрел на Сергея, тяжело вздохнул и, как-то устало, прошептал:

– У меня же от округа людей не останется… Он же всех без разбора пересажает ради ромбика в петлице… Войди в положение… Прошу…

Васюнин молча достал папиросу, помял её пальцами, постучал гильзой об ноготь и, решительно засунув её обратно в пачку, сказал:

– Хорошо! Но оговорюсь сразу, не занося ногу через порог. Чтобы потом между нами не возникли недопонимание и ненужные споры. Произвола сотрудников, фабрикацию расстрельных дел на всевозможных «вредителей» и повальных «белогвардейских заговоров» ради выполнения спускаемого сверху плана, ради очередной «галочки» в отчётах, извращение законов, фальсификацию и повальные аресты я у себя не допущу. Буду служить честно. По совести, а не по заказу. По-другому не умею. Нравится вам это или нет, но по другому не будет. Это моё условие. Если Вас устраивает такой подход, тогда давайте попробуем. Я, конечно, до конца ещё не совсем уверен, что у меня получится служба в ГПУ, но попробовать готов.

– Мне нравится Ваша позиция, товарищ Васюнин, – раздалось от двери, которую широкой спиной подпирал тихо вошедший мужчина в сером пиджаке.

На вид ему было лет тридцать пять-сорок. Открытое лицо, прямой взгляд широко раскрытых глаз, формирующаяся, но ещё не отросшая борода и аккуратные усы.

– Хабаров, – представился он и протянул руку.

Васюнин ощутил крепость рукопожатия.

– Так вот, повторюсь, Сергей Ерофеевич. Мне нравится Ваша позиция. Но если по совести, то давайте по совести. Вы не боитесь, что в таком случае и сами попадёте в жернова?

Васюнин посмотрел на Кубасова, затем на Хабарова. Они напряжённо ждали его ответа.

– Отчего же не боюсь? Я ведь не дурак. Всё прекрасно осознаю. И даже уверен, что доносы на меня полетят в ваши кабинеты и в верха по линии ГПУ сразу после первого же моего разбирательства с особо ретивыми сотрудниками, которые признания из арестованных выбивают ногами. Боюсь, конечно… Но вы знаете, товарищи, я думаю, что если мне удастся оградить хотя бы десяток простых колхозников, граждан, от произвола, я буду готов пойти под эти жернова.

– А ты не допускаешь, что твои труды будут напрасны? Вот ты выпустишь человека, а после твоего ареста его опять закроют, – прищурился Кубасов.

– И такое вполне возможно, – спокойно ответил Сергей Ерофеевич. – Но я буду знать одно точно. Я хотя бы попытался, а не закрыл на беспредел глаза.

– Ну что же, – потёр подбородок Кубасов, кинул взгляд на Хабарова и продолжил: – Могу сказать однозначно, Сергей Ерофеевич, что ты можешь быть уверен в том, что с нашей стороны… – он опять посмотрел на Хабарова и, увидев его кивок в знак согласия, закончил: – получишь полную нашу поддержку. Пока это будет в наших возможностях. Мы ведь тоже ходим по лезвию. И в завершение – возьми особо под себя лично на контроль Барнаульский округ и Рубцовский.

* * *

… Дружбин протёр впалые от усталости и недоедания глаза и откинул дверной засов.

Васюнин приехал с Филиным. Сергей Ерофеевич пытался отвертеться от сопровождающего, искал причину отправить помощника куда-нибудь в район, но не смог ничего придумать и вынужден был взять Филина с собой.

Филин сразу же по-хозяйски, не удостоив взглядом Михаила, прошмыгнул в избу, решительным рывком откинул занавеску на печи, перешевелил ручищей головёнки спавших ребятишек и, нагнувшись, дёрнул кольцо подполья. Васюнин грустно вздохнул и устало опустился на скамью у входа.

– Вот, гражданин Дружбин, поступило на Вас донесение!

Из погреба высунулась фуражка Филина. Он нервно срывал с лица прилипшую паутину.

– Нету тут ни шута. Ветер празднует победу.

Васюнин обвёл взглядом скудную обстановку жилища.

– Зерно куда спрятали?

Михаил обречённо посмотрел на Алёну и достал из печурки [3] миску с пшеницей.

– Вот. Сушить поставил.

Филин тупо уставился на жёлтые зернышки.

– Ты чё, издеваешься? Это всё?

Михаил дёрнул плечом.

– Всё. Я и принёс-то только то, что в сапог через голенище насыпалось. Не вру. Ей богу! – и осёкся.

Уловили… Филин вскинулся, как наскипидареный.

– Ей бо-огу? Комсомолец? Богом кроешься?

Васюнин поморщился. Опёрся руками в колени и рывком встал.

– Собирайтесь. Поедем! Будем разбираться.

Алёна заломила в молчаливой истерике руки. Кинулась к Михаилу. Он растерянно смотрел по сторонам, не соображая, что нужно сделать. Он понимал, что его забирают, но не мог сосредоточиться и построить очередность своих действий.

«Собирайтесь. А что брать-то?»

Что могла собрать Алёна, когда в доме и так нет ничего? Положила пяток картофелин, одно яйцо варёное, исподнее чистое, портянки сухие. Васюнин толкнул дверь и вышел в сенки. Противна была ему процедура увода людей из их насиженных мест.

Он стоял у крыльца и нервно курил, мелко затягиваясь и с силой, со свистом выталкивая сизый дым из ноздрей. Со стороны колхозной конторы по улице, спотыкаясь, спешил секретарь парткома. Шаг его мог бы быть расторопнее, но мешала подбитая колчаковцами нога.

Рядом с ним, пытаясь на ходу пожаловаться на кого-то, семенила Марчиха. Женщина она была дородная, невысокая, и юбка у неё была объёмная. Пылил подол Марчихи прилично, издалека можно было принять за шлейф от двуколки председателя. Васюнин понял, что спешат по его душу и, дабы облегчить страдания инвалида, шагнул на встречу Юдину.

– Товарищ Васюнин! Товарищ Васюнин! – ещё на подходе заголосил секретарь запыхавшимся голосом. – Звонят… Вам… Звонят… Из городУ… Быстрее…

Сергей Ерофеевич оглянулся на избу Дружбина. Филин ещё не вывел Михаила.

– Садись в машину. Сейчас поедем.

В дверном проёме показался Дружбин с небольшим дорожным узелком в руках. За ним, зычно сморкаясь, вынырнул на ступеньки Филин. Следом, прижав к глазам платок, появилась Алёна.

– Так! Быстро все в машину. Город на проводе, – объяснил Васюнин Филину.

Звонил Горлов, старый знакомый Васюнина. Они не были друзьями, но Горлов, как и Васюнин, прошёл армейскую школу и в органы попал так же по приглашению секретаря горкома партии.

– Слушай внимательно и не перебивай.

Голос звучал взволнованно и зажато. Телефон трещал. Напряжённость терялась частично по пути, но испуг чувствовался в каждом слове.

– Дома тебе появляться не стоит. Твоя лояльность кое-кому не по нраву. Дополнительно поклонись Филину. Ты меня понял?

Сергей не стал благодарить Горлова. Он понимал, что Горлову это ни к чему. И ещё он понимал: то, что сейчас сделал для него Горлов, нельзя измерить никакими словами благодарности. Горлов дарил Васюнину жизнь.

– Тэк…тэк! – задумчиво протянул Сергей, протирая ладонью мокрую от пота трубку телефона.

Решение сформировалось в голове и он кивнул сам себе, словно соглашаясь с вариантом.

– Т-э-эк! Филин! Придётся тебе, брат, баранку сегодня покрутить, – выглядывая в окно конторы обратился Сергей Ерофеевич к своему заму, курившему на крыльце. – Савчук! – крикнул он водителю.

Савчук с трудом вынул своё тело из машины и притрусил к окну конторы.

– Я! – вскинул он руку к козырьку.

– Остаёшься в деревне. Скоро должен прибыть отряд. В Войково кулачьё вздыбилось. Приведёшь отряд туда.

– Сергей Ерофеевич, – подошёл Филин,– да какое там кулачьё в Чупино? Их там и не осталось вовсе. Мирошниченко рази чё, Никола. Дак и то, он свою хату под контору колхозную добром отписал. Сам пришёл и предложил. И лошадь с коровой, и инвентарь – всё в колхоз сдал. Без утайки. Я лично проверял. А остальных чупинских я ещё по зиме определил в Колыванскую комендатуру на спецпоселение.

Васюнин прожёг подчинённого ненавистным взглядом.

– Не знаю. Может залётные какие нагрянули. Нам информацию донесли – значит должным образом надо отреагировать.

– Ну, эт конечно. Это само собой. А мы то с Вами куда? И с этим чё теперь делать? – мотнул головой в сторону Дружбина Филин.

– Отряд идёт из Ильинки. Пока дойдут до Чупино, мы с тобой арестанта успеем доставить на станцию. Поезд как раз подойдёт. Отправим его с кем-нибудь из Шипуновских в округ. Вернёмся в Барнаул, допросим. В Шипуново возьмём пулемёты в машину и сюда вернёмся. – на ходу изворачивался Васюнин.

– Понято! – вытянулся Филин, поддёрнул локтями галифе и втиснулся на место водителя.

Озёра Чаячьего блестели зеркальными блюдцами. Вдоль дороги тянулась поросль мелкого кустарника.

– Тормозни! – тронул Филина за рукав Сергей Ерофеевич.

– Припёрло, – пояснил он, увидев в глазах водителя немой вопрос.

– А-а! – понимающе осклабился Филин и свернул на край дороги.

Он не успел ещё заглушить машину, как раздался выстрел. Особенно громкий в малом замкнутом пространстве. Жгучая молния вонзилась Филину куда-то под вздох, он хватанул ртом воздух, но воздух не пошёл в лёгкие. Филин испуганно хлопнул глазами и ещё раз разинул рот. Нет. Это всё!

– Дружбин! – позвал притихшего на заднем сидении Михаила Васюнин.

– Вот что, брат, Дружбин! Жизнь так повернулась… Сейчас мы с тобой вернёмся в деревню. Машину бросим под горой. Ты… очень… – размеренно, с паузами, чтобы пассажир успевал воспринимать смысл слов, произнёс Сергей Ерофеевич.

– Ты меня слышишь? – неожиданно рявкнул он, и Дружбин, вздрогнув, подскочил на сиденье.

– Д-да! Я слышу!

– Прекрасно, – выталкивая Филина из машины под откос, продолжал Васюнин.

– Ты очень осторожно проберёшься домой. Соберёшь своих, необходимую мелочь и выйдешь так же осторожно к Чёрной забоке [4]. Так, чтобы вас никто не видел. Я ждать буду.

Машина дребезжала на кочках, слова Васюнина прерывались, но Михаил понял, что ему дали свободу. Не такую, о какой он мечтал, обнимая Алёну на свадьбе, но эта нынешняя свобода была много дороже. Это была свобода жизни. Он понял, что будет его семья теперь, скорее всего всю оставшуюся жизнь, беглой. Беглой, но живой. И рядом с ними будет этот человек. Спаситель… Васюнин…

… Ночь подмигивала звёздами, когда путники подошли к реке. Чарыш тихо шумел тёмными волнами. Где-то, на другом берегу, незлобливо тявкнула собачонка, ей лениво откликнулась другая, и это всё, что нарушило беспокойную тишину. Здесь, именно у этого обрыва, в тихом закутке на мелководье, местные жители причаливали свои лодки после дневной рыбалки. Неожиданно с воды раздался едва слышный всплеск и звякнули уключины. Не торопясь, проблёскивая металлом вёсел, лунную дорожку на реке преодолевала небольшая лодка.

– Ждите здесь, – прошептал Васюнин и осторожно стал спускаться с крутояра к воде.

Он ступил на скользкую, омытую и утрамбованную волной, прибрежную глину как раз, когда днище плоскодонки зашуршало о мелководье.

– Доброй ночи, хозяин! – окликнул Васюнин гребца.

– Кого тут черти носят? – недовольно вскинулся мужик. – А ну, отыди дале, не искушай, человече! Не ровён час, зашибу!

– Да ты остынь, уважаемый, – как можно спокойнее сказал Сергей. – Я из органов. Помощь твоя требуется.

– Эт чего-жь надать? – раздалось из лодки и сверкнул огонёк спички.

Луна, полужирным месяцем, не успевшим ещё нагулять бока, вырвалась из небольшой тучки и, обрадовавшись простору, заиграла лучами на волнах. Васюнин увидел, что в лодке стоял мужик годами за шестьдесят. Нечёсаная борода клинышком торчала из-под капюшона дождевика.

– На ту сторону нам срочно надо переправиться, отец! Время не терпит.

– Хм! – взлохматил бородёнку мужик и осветил папироской крупный нос.

– Эт можно, конечно, коль надать! Дык чёжь свету не дождатси? По ночи блукать, чай не с руки?

– Дело важное, сам понимать должен! Нельзя до утра тянуть, отец! Выручай!

Мужик тяжело засопел. Бросил окурок в воду, сел на доску.

– Добро! Полезай! Надать, так надать. По темени мотыляться туды-сюды, радости намурлыкали, – забурчал он себе под нос.

– Не один я. Сейчас остальных кликну.

– Ишшо не лучче! – хлопнул ладонью себя по коленке мужик.

– И сколь там вас?

– Дак – пятеро.

– Ишь как. Пятеро. И куды я вас сажать буду? Потопнем. Не паром у мне, чай.

– А если в два захода? Грести и мы сможем, чтоб тебя не утруждать. А, отец? Выручай.

– Та не хай! Волна вроде не велика. Авось пронесёт. Кличь своих.

– Тю, так вы с малятами, – пропуская Михаила с ребятишками, протянул мужик.

– И носят вас черти. Видать и впрямь дело важное, коль с детьми прётесь в ночь. Ну, расселись, чё ли? С Богом, тронемся, – и осекся было, но поняв, что сотрудник из органов не зацепился за фразу, спокойно выдохнул.

Вёсла глубоко ушли в волну и лодка, дрогнув, отчалила от берега. Борта практически сравнялись с водой и мужик грёб аккуратно, без рывков. Плыли молча. Пацанята прижухли на корме на коленях Михаила, уткнувшись головёнками ему в плечи. Ноги немели, но Дружбин боялся пошевелиться, чтобы не опрокинуть лодку.

– Тут пристать то трудно, – нарушил тишину мужик. – Берег пологий. Отмель большая. Брести вам придётся. Хотя, погодь-ка. Тут рядышком коса серпом изогнутым идёт.

– Ничего. Чай не сахарные, не растаем, – откликнулся Васюнин.

– Ну, ну, – буркнул мужик и осторожно затабанил веслом, выруливая в заводь, образованную вклинившимся в русло реки песчаным клином.

– Тут ловчее будет. Тихонько прыгай. Вишь, до берега чуток. Глядишь и не намокнете.

Стараниями гребца, действительно, как он только увидел в темноте, удалось подплыть к небольшому песчаному языку. До сухого песка лодку отделяла полоска воды с полметра шириной.

Васюнин допрыгнул без труда. Лодка отчалила по инерции назад, и мужик подгрёб вновь.

– Давай ребятишек, – сказал Сергей и протянул руки, принимая пацанят.

Даже Алёне удалось выбраться на берег, не замочив ноги.

– Спасибо, отец! Нет у нас ничего, чем отблагодарить тебя, – сокрушённо произнёс Васюнин и похлопал себя по карманам.

– Вот, возьми, – протянул он начатую пачку папирос.

– Не обессудь. Ей-ей, больше ничего нет.

– А я чё, за награды твои вас вёз, чё ли? – обиженно вскинулся мужик, но папиросы принял.

– Прощевайте.

Звякнули вёсла в уключинах, и лодка, оставляя небольшие буруны за кормой, заплескала в темноту.

Ныло плечо, затылок долбил нудный дятел, но Васюнин, усадив на загривок одного из братьев, уверенно пошёл в сторону гор. Мужик, что переправил их через Чарыш, человек, может быть, и хороший, но искушать судьбу не следует. Лучше убраться от этих мест подальше. Отдыхать некогда.

Доверчивость прошлого раза, когда они попросили у бабки в Красноярке картошки, едва не обернулась их арестом. Бабулька была услужливо-сердобольной. Сочувственно всплеснула руками, подскочила к ребятишкам, прижала их к подолу. Подол пах парным молоком, и голод усердно потянул струнки желудка.

– Да чёй-то вам картошечку голую исти? К присидателю нашему давайте вас сведу. Он в колхозной столовой накормит, как подобат.

– Да нет у нас часу – расхаживать, мать. В Пристань торопиться надо.

– А чегой-то пёхом?

– Лошадь копыто сбила. У Чарышского кинули. Вы, бабушка, не волнуйтесь. Мы картошки немного возьмём и тронемся дале.

Хозяйка согласно закивала головой.

– Да–да–да! Картоху, это можно. Картохи-то чё ж не дать? Вот, в сенках, ведёрко стоит набратое. Оттуль и нагребите сколь.

Алёна стянула с головы платок и протянула Михаилу. Он сноровисто стал выкладывать картофелины из ведра. Бабулька нежно гладила головёнки братишек.

Уходили озираясь. Хозяйка стояла у плетня и провожала подслеповатым взглядом из-под ладони.

Удалившись метров на двести от деревни и укрывшись за невысоким курганом, беглецы торопливо развели костерок и бросили в угли клубни. Дожидаться, когда картошка пропечётся, не хватило терпения. Михаил палкой выкатил картофелины из костра и, подув на них, поперекидывав с ладони на ладонь, немного остудив, протянул ребятне. Молодые зубы вонзились в грязную, хрустящую кожуру клубней. Васюнин улыбнулся.

– Что, вкусно?

Мальчишки утвердительно мотнули головой.

– Сергей, посмотрите туда, – протянула руку в сторону деревни Алёна.

Васюнин резво вскочил на ноги. Вдоль ветхих плетней цепочкой растекались тёмные фигурки.

– Уходим. Это за нами.

Все вытянулись в струнку и уставились в сторону деревни.

– Быстро, быстро, – подгонял Васюнин, запихивая в платок оставшуюся картошку.

– Вот, старая! Сдала всё-таки, стерва!

Они успели уйти.

Сейчас Сергей решил подстраховаться и, не греша на переправившего их через реку мужика, поспешил поскорее покинуть прибрежную зону. Путники медленно углублялись в предгорье.

– Надо двигаться в сторону Чемала.

– Чемал? – переспросил Михаил.

– Да. Это в Ойротии. Мне один арестант рассказывал про это место. Благодатное, говорил. Климат там мягкий. Эх, карту бы нам. Но по моим расчётам Ойрот-Туру мы уже стороной обходим, это у них столица автономии, а дальше по-над рекой и до Чемала дойдём. Горами, конечно, ближе будет вёрст на тридцать, чем вдоль трассы, но там по ходу посмотрим, как парнишки себя чувствовать будут.

Васюнин устало опустился на поваленное дерево. Бережно снял с плеч уснувшего Стёпку и, бросив на траву мягкий узел с одеждой, уложил мальца.

– Название чуднОе какое-то, – хмыкнул Михаил. – Как будто вопрос задаёшь: «Чё мал?» Ну, вроде, чё не вырос?

Сергей, осторожно помяв пальцами плечи, в блаженстве вытянул гудевшие ноги.

– Чемал, если перевести с алтайского, это – муравейник. Понимаешь, на месте села паслись огромные стада овец и коз. Сверху они казались муравьями. Вот отсюда и пошло название. Там есть миссионерский стан. И храм на острове Патмоса. Надеюсь, что нас приютят на время и не сдадут.

Алёна устало клевала носом. Сон разморил всех, но Васюнин безжалостно толкнул женщину сапогом в ботинок.

– Пора. Встаём. Ещё с часок пройти надо, потом отдохнём подольше.

Михаил разбудил братьев. Ребятишки закуксились, но, посмотрев на усталые лица старших, умолкли и медленно пошли вслед за Сергеем.

Горы упорно не хотели приближаться. Казалось, протяни руку – и вот они. Но тонули в вечности минуты, оставались позади цветочные ковры, а первые взгорки с неумолимым постоянством почему-то убегали прочь.

Всадников заметили поздно, когда они вынырнули из ложбины и намётом припустили в сторону путников. До спасительной рощи беглецов отделяла широкая луговина плачущего седого ковыля. Спотыкаясь о кочки, нарытые кротами, путаясь в белёсых метёлках травы, люди бежали под защиту густых зарослей дикой облепихи.

– Михаил! Дуйте в горы, не останавливаясь. Я их задержу, – бросив узелок с вещами на землю, крикнул Васюнин.

– Да как же? – остановился Дружбин.

– Твою… Не время цацу из себя строить. Сказал – спасай шибздиков, – и, увидев, насколько испуганные и печальные глаза у Алёны, добавил:

– Я догоню вас… Ну, правда!..

Дружбины стояли. Было уже слышно, как хрякали под седлом взмыленные лошади.

– Я постараюсь. Бегите!

Выстрел хлестко шибанул по перепонкам Михаила. Заорали, спешиваясь, всадники. Ответно забухали их карабины.

Васюнин стрелял прицельно, не торопливо, размеренно. Прятаться было бессмысленно и негде. Он перекатывался в шёлковых нитях ковыля, стараясь как можно чаще менять месторасположение. Главное – не предоставить удовольствия стрелкам поймать себя в прицел.

С каждым шагом дышать становилось всё труднее и труднее. Наконец-то пошёл затяжной пологий предгорный подъём. Рот хватал разреженный воздух. Кислорода не хватало. Сердца бешено колотились.