Я пришёл дать вам победу

— Не могу я тебе отдать эту карту. Ни карту, ни какие-то сведения, понимаешь? — утирая носовым платком потную шею, произнёс Семён, затравленно глядя на лупоглазика. — Да и на кой ляд тебе это надо? Ты бухгалтерию-то просчитай. Добыча принесёт мизерный доход. У нас разведанных запасов по рудному золоту тонн пятьдесят всего и тонны три рассыпного. - он попытался использовать последний козырь, чтобы выскользнуть из дела с криминальным авторитетом.

— Не твоя забота. И кто тебе сказал, что я прошу отдать? Я предлагаю тебе её продать мне. Про-о-дать! И не дёшево, заметь! – дружелюбно хлопнул Сысой по плечу Семёна. — Ну, что ты язык в гландах спрятал? Не дрейфь! Ты сфотографируй её, и вся нервотрёпка. И бумага твоя на месте, никто её никуда не выносил, и у меня всё ровно, что мне нужно, — на руках. И овцы целы и бабок — полные штаны! Ха-ха-ха!

Багучаков упирался. Ещё бы. Портфель министра республики по полезным ископаемым достался ему не дёшево. Почти вся деревня, все родственники собирали в одну отару овец. Двадцать отличных маралов [1], которые ежегодно приносили изумительного качества панты под два кило каждый, пришлось отдать немалым довеском к мелкой баранине. Естественно, что Семён рассчитывал покормиться у доходного корыта вдоволь. Причём кормиться как можно дольше и как можно слаще. Не ограничиваться одним хапком. И тут приходит какой-то Сысой и предлагает по-панибратски предоставить материалы о месторождениях золота и других драгметаллов.

Как бы не так.

— Ты пойми, Владимир Николаевич, я ведь не торгаш какой, не знаю я цен на такой товар, — рассматривая на солнце очки, скривил в улыбке рот Багучаков.

— Доверься мне, не обману и цену дам порядочную. Честную.

— Знаешь, ты уж лучше бы дал мне процент в своём деле, на том бы и порешили, — простовато, поглядывая на Сысоя, сказал министр.

Сысой поперхнулся дымом.

— Ты то ли больной, Семён? Пуля на тебя мне дешевле обойдётся, а твоего сменщика я уж как-нибудь да и за денежку уболтаю.

Багучаков въехал, что планку терпения Сысоя он, кажется, перевалил, и последнее предложение было чересчур наглым.

— Да шучу я, Сысой, шучу. Ясен вопрос, что разойдёмся разовой суммой. Надо бы взбрызнуть наш проект, а?

— Ну, бумаги нам с тобой не подписывать, так что можно и полакомиться, — довольно потирая свисавшую над ремнём требуху, пропел авторитет...

-----------------------------------------------------------------------

[1] Марал (благородный олень) — крупный олень из отряда парнокопытных.

-------------------------------------------------------------------------

Интерлюдия.

Вершитель лениво пошевелил пальцем, и изображение на экране замерло. Присутствующие расслабленно задвигались на своих пуфиках.

— Седьмой, Вы можете ускорить процесс демонстрации? К чему нам все второстепенные картины? История с животным, посещение Москвы руководителем региона, эпизоды с криминальным авторитетом... Дайте нам выход на итоговое событие, которое привело к инциденту с устройством. Насколько я понимаю, участником происшествия является молодой человек, которого похители?

Седьмой обвёл взглядом членов Совета.

— Уважаемый Вершитель, прошу Вас и всех участников заседания набраться терпения. Понимаю, что приводимые здесь "прыжки" нарушают плавность хода истории, но уверяю вас, что они необходимы и все взаимосвязаны. Одно вытекает из другого. И как бы нам ни хотелось быстрее достичь кульминации, вынужден вас поставить в известность, что разрывы будут и в дальнейшем. Как вы уже правильно догадались, устройство было задействовано в отношении человека, о котором мы просматриваем ленту. Поймите: чтобы узнать, по какой причине он оказался в точке события, нужно было прокрутить факт его похищения. Чтобы понять, с какой целью его выкрали, мы посмотрели другие моменты. Дабы стало ясно, каким же образом у пожилого старообрядца оказалась молодая дочь, нам предстоит вновь отступить немного от линии. Кто такой этот старец, что это за община, в которой и произошёл инцидент, из-за каких людей он произошёл — для этого и смотрим мы с вами эту историю в таком несколько рваном стиле.

Вершитель помолчал, встал с пуфика, прошёлся до экрана, вернулся и посмотрел на Седьмого.

— Хорошо. Я принимаю Ваши доводы, что разъясняющие моменты необходимы. Пусть будет так. Хотя, откровенно говоря, хочется уж поскорее добраться до момента инцидента. У меня грешным делом уже закрались сомнения, а был ли инцидент или нам всё подсовывают, как неудавшееся кино... Да, и поясните, при чём здесь корова? Она-то каким боком?

Седьмой загадочно улыбнулся.

— Мне подумалось, что судьба животного и человека, дальнейшее их размещение в одних и тех же кущах, имеет право быть показанными. Добро к добру.

Вершитель едва заметно усмехнулся

— Добро к добру... Добро к добру... Романтик Вы, Седьмой... Продолжим просмотр.

Эпизод 8. Тихон и Демид.

… Кто не знал Тихона, тот ни за что бы не угадал в нём сына Демида. Это были два совершенно не похожих друг на друга человека.

Вероятно, Тихон взял больше от внешности матушки Агапии. Женщина она была дородная, пухленькая, росточка невеликого, и голос имела нежный, обволакивающий. Добрая была родительница. Воспитание сыну Агапия дать не успела, преставилась при вторых родах, когда мальцу шёл пятый год. Брат Тихона народился мёртвым, и, отнеся матушку Агапию с братцем на погост, зажили Тихон с Демидом одни.

Поселения, как такового ещё не было. Стоял один небольшой дом, в котором жили Демид с Тишей, да малая сараюха, где кудахтали десятка три несушек. Хорошие стояли времена. Хоть и приходилось Тихону с раннего утра копаться по хозяйству, ходить на охоту с отцом, удить рыбу, заготавливать дрова — жизнь отшельников мальца не угнетала.

В те годы отцу по голове солнечный удар ещё не примерился, и бредни насчёт попранной веры великомученика Аввакума его не посещали. Это потом, когда суровой зимней ночью тридцать первого года постучался в избу беглый душегуб Фёдор, и, отогревшись, попросил предоставить ему возможность остаться жить на этих землях, вот тогда и объявил Демид, которому в тот год стукнуло сорок лет, что веры они с сыном старинной, и ежели нехристь Фёдор готов принять их устои, то пусть остаётся.

Четырнадцатилетний Тихон от удивления разинул рот и, идиотски лупая глазами, слушал отца. За длинную, бессонную ночь Тихон открыл для себя много странного.

Человеческая речь у отца неожиданно куда-то пропала, а заговорил он на какой-то тарабарщине. Оказалось, что семья Демида, гонимая поповской властью, бежала в тайгу, чтобы сохранить ростки истинной веры. Сам Демид величается — честный отче, святый отче. Он духовник, лекарь заблудших душ.

Тихон вдруг вспомнил, что видел как-то в сундуке потрёпанную старую книгу. Книга была большая, толстенная, в потемневшем деревянном переплёте, который был обтянут протёршейся местами тканью, а закрывалась книга медными застёжками на ремешках. Страницы, к которым казалось, стоит только прикоснуться, и они рассыпятся от старости, были обтрёпаны по краям.

Тихон пытался было почитать её, но слова текста кувыркались во рту на языке, а стройной мысли выдать не могли. Промучился Тиша минут десять с незнакомой писаниной, да и забросил книгу назад в сундук. Сейчас он понял, что речь отца льётся прямо со страниц той самой книги. Были там такие слова, и мысли похожие тоже были.

Сказку врёт Демид или правду говорит — Тихона волновало слабо. Вот когда пришлось и самому начать жить по батюшкиному уставу, тут Тихон взроптал. Но противиться родителю не мог и справно нёс повинности. И никто уже теперь и не помянет лихим словом Демида — душегуба, порешившего собственноручно отца его милой Агапии, не желавшего давать благословения дочери и «пришлому самоходу из Расеи», потому и пустившегося после убийства в бега со своей суженой, которая безропотно последовала за любимым. Бежали от карающего меча власти и от возмездия родных Агапии.

А вот от совести куда бежать?

А Фёдор веру принял. Окрестился с именем Фрол. Неизвестно, искренне ли он клал крест двумя пальцами или для видимости, только чтобы не прогнали, но года через полтора, когда привёл из тайги и разместил временно, с позволения духовника, в нарушение устоев веры, в своём доме измождённых мужика и женщину с двумя ребятишками годов по четырёх, он уже сам занялся наставничеством и склонял молодую пару к принятию истинной веры. А в сорок первом, отвесив поклоны всему честному люду, Фрол ушёл на войну.

«Прости, отче! Чрез веру преступлю, но ворога бить пойду. Благослови! Не стерплю, штоб чужак землю нашу топтал».

Там и сгинул...

— Бог вам судья, чада. Пред ним за жизнь свою мирскую ответ держать будете, — произнёс Демид, накормив в тот день скитальцев, спустя час после их появления в поселении. — Но здесь мы открыты друг другу, потому секретов у нас нет. Знать мы должны, какая причина погнала вас прочь от глаз людских. Бумагу про вас Фрол мне показывал, но хочется услышать из первых уст подробности...

... И стал Михаил Дружбин Мефодием, а жена его Алёна — Милицей. Одного мальца — Степана крестили именем Евсей, а другого — Ваньшу — Елизаром. Община пополнилась новыми людьми, надо было строить дополнительное жильё.

Лес заготавливали километрах в тридцати от поселения. Лиственницы стояли ровненькие, звонкие. Двумя лошадёнками брёвна стащили к месту застройки за месяц. Месяц ставили дом и к октябрю супружескую пару с детьми заселили. Оказалось, что Дружбины имели от роду годов чуть более двадцати, и жили окольцованными второй год.

Эпизод 9. Год 1933.

— Хучь ты мне и сродственник! Хучь и кровь от крови мы с тобой, но обчественное замать не дам!

Слюни летели во все стороны. Бунин абсолютно оправдывал свою фамилию своим вырвавшимся наружу нравом. Он метался по тесной избёнке, сотрясая над головой сухонькими кулачками.

— Ишь, чё удумал. Дурней себя ищешь, Минька?

Он резко подскочил к Михаилу и сунув ему под нос кулачок, проверещал:

— Ты, змей, у меня ишшо попомнишь!

Дружбин с досады хрястнул сапогом об пол. Корил он теперь себя за то, что не дождался ухода дядьки, да умная мысля приходит опосля.

* * *

Когда радостный Михаил втиснулся в свою хибарку, Бунин, отвалившись спиной на стену, по-хозяйски облокотившись левой рукой на припечье, восседал за столом. Алёна, накинув чистую тряпицу на выскобленные доски стола, выставила всё, что было в доме. Как иначе то, дядька родной, мужнин, как-никак, пришёл в гости. Отдавая пряным рассолом, стояла квашеная капуста, парила только что вынутая из чугунка картошка. Блестели твердыми боками огурцы. Заначенная для великого события бутылка самогона так же потела холодным стеклом на столе.

— Дядько, здоров были, — приветливо воскликнул Михаил.

— Здоров, здоров, Минька! — вальяжно протянул Бунин. — Вот, заглянул на огонёк. Дай, думаю, проведаю племяша. Погляжу, как живёт. Чем дышит.

— Дак, чего уж. Живём помаленьку, — неуверенно обведя взглядом стенки дома, произнёс Дружбин. — Жировать – не жируем. Братовья малые вот только всё на подножном корме. Голодно немного.

Дядька глянул на Стёпку с Ванькой, бритые головёшки которых торчали на печном лежаке.

— Ни чё, живодристики, выдюжим. Все голодуют, не тока вы одни. Все на подножном корме. Иде ж другое чё взять? Вот уборошную загуторим, там, глядишь, чё и отломится. Небось, государство не забудет.

Михаил задумчиво сидел у двери на лавке и, почему-то, не проходил к столу.

— Чё не садисси? Проходи, давай.Сидай. По стопарику дерябнем, нутро порадуем, — махнул призывно рукой Бунин.

— Да мне ещё на ток сегодня. Зерно пошло.

— И чё? Ты не за баранкой, поди ж. Па-а - думаешь, запах! — наливая в стаканы самогон, протянул Семён.

— Подсаживайся, паря. Эй, стригунки, а ну-у, …чё вам дядька дасть, — задрал голову к пацанам Бунин и щедрой рукой подал две ещё горячие картофелины. — Шамайте! Ни чё-о, выдюжим. Не дадим с голоду сгинуть. Не чужие чай. Подмогнём роднёй. Нешто мы не понимаем, как оно тянуть обузу родительску. Да-а, досталось тебе, Минька. Сеструха моя, царствие ей небесное, настругала голопузых, а тебе — маета.

— Да нет, я ни чё. Братовья же, — стараясь, как можно спокойнее, ответил Михаил, хотя слова Бунина ему не понравились.

— А чё, хлеба-то нет? — не слушая его, обернулся к Алёне, стоявшей справа от него у окна, Семён.

Женщина нервно теребила передник.

— Мука кончилась. Вот, думала к тётке Дарье сбегать, попросить в займы.

— Тю-ю! Да у нас то откуль мушица? Сами толокно промышляем, — отмахнулся дядька, опрокидывая стакан.

Задержал дыхание, провожая горячительную влагу по нутру, дождался, когда упадёт, зычно выдохнул, сунул в рот щепотку квашеной капусты.

— Зернишка бы чуток в колхозе получить. Хушь на пару лепёшек. Обещают, ныне отоварить. Чё на току то бают? Дадут?

Михаил хмыкнул. Взял с лавки чистую рогожку, расправил её и бросил к себе под ноги. В минутной задумчивости поскоблил пятернёй слипшиеся от мякины волосы и, махнув рукой, стал стягивать сапоги.

— Как же, дадут они. Пока сам не возьмёшь, шишь чего дождёшься.

Из сапог посыпалось на ткань зерно.

— Вот, зашёл в гурт. Зерно в сапоги насыпалось, – довольный своей выдумкой хвастался Михаил.

— На пару лепёшек наберётся. Столчём, пацанов накормим, – стягивая второй сапог, рассуждал Дружбин.

Дядька молча задвигал кадыком. Гнев спёр его дыхание. Нет, не зерна ему было жалко и не за колхозное добро он радел. Задело его то, что менее минуты назад он помянул о мечте получить зерна на пару лепёшек и вот, пожалуйста, племяш вываливает пшеницу как раз на эти две - три лепёхи. А у самого Семёна такой возможности поиметь зерна нет.

— Во – о – руе - ешь?.. У колхозу?.. У государства?.. Да ты как?.. Да ты…

— Дядь Семён, ты чего? — растерянно посмотрел на Бунина племянник. — Жрать то малым надо чего-то. Я ж не для себя. На себя и на Алёнку уж давно рукой махнул. У них вон брюхо к хребту прилипло. Они-то за что одну крапиву да пузики [1] трескают?

Михаил распалился. Крупные желваки загуляли по скуле.

— Ворую, говоришь? – Он резко рубанул рукой, рассекая воздух. – Да, ворую! Что, обеднел твой колхоз от горстки зерна? Нартов вон харю нажрал такую, что лошадь его жопу еле тянет. Суставы у неё трещат. Этот член партии брюхом ноздри чешет, а Неплюевы, эвон, уже шестые в деревне, кто дитёв своих от голодухи хоронют. Ты хошь, чтоб и наших на луговину снесли? Это ж племяши твои. Кровь от крови…

— Хучь ты мне и сродственник ! Хучь и кровь от крови мы с тобой …

Бунин спешно плеснул в стакан самогон, закинул спиртное в глотку и, сграбастав куцый картуз с лавки, выскочил из избы. Михаил обречённо опустил опухшие от косовицы руки…

Алёна мелко вздрагивала плечами, глотая слёзы. Пацаны, проглотив картофелины, сладко посапывали на печи. Михаил нервно курил у двери, едва приоткрыв её, чтобы дым вытягивало в сени.

…В сенях жалобно заскрипели половицы. Запах свежего гуталина ворвался в жильё, опережая хозяев надраенных сапог. Дружбин слышал, что Васюнин был вообще - то не зверствующим сотрудником доблестных органов. Мужики, опасливо озираясь, судачили на перекурах, что в день, когда постучат в твою дверь, лучше было бы, если стучащим оказался бы Васюнин. Сергея Ерофеевича выдвинули в кресло начальника окружного ОГПУ по прибытии на родные земли, после того, как он упросил Блюхера отпустить его из армии по состоянию здоровья на покой. Стали сказываться старые раны Гражданской. Временами конвульсивно дёргало порванное осколками плечо...

* * *

... — Обидно, Сергей Ерофеевич! Такого начальника погранотряда мне на твоё место подобрать будет сложно. Может, потянешь ещё годик — другой. В погранучилище приметил я не так давно мужика смышлёного. Видно, что не из-за формы лямку армейскую тянет. Не пустоголовый. Чернышёв [2] приглашал меня на учения погранцов своего округа и там я наблюдал за этим мужиком. За дело радеет, и о бойцах думает. Он готовый начальник отряда. Его учить — только портить. Как выпустится, к себе планирую забрать. С ГПУ, думаю, вопрос утрясу. Вот ему и твоих ребят доверить не боязно. Дождись его, а?

— Василий Константинович, ты меня знаешь. Не припёрло бы, не просил. Сам за себя боюсь. И голова клинит. Контузия, наверное, проснулась. И плечо так рвёт, что готов зубами руку оторвать. В глушь уйду. Старики у нас на Алтае — знатные травники. Авось подлечат.

Блюхер задумчиво посмотрел на дернувшееся в непроизвольной конвульсии плечо Васюнина и твёрдой ладонью обхватил израненную руку комэска.

— Ну что ж! Давай, обустраивайся в лесах сибирских. Не ровён час и мне приткнуться надо будет, — криво усмехнулся и добавил. — На лечение.

* * *

... Васюнин прибыл в Барнаул аккурат к Октябрьским праздникам. Город готовился к демонстрации.

На центральном проспекте крепили транспаранты, прославлявшие величие народной революции.

Радостные, разгорячённые предпраздничной суматохой люди воодушевлённо развешивали на дома красные флаги. Казалось, что всё население города высыпало на улицы и занималось украшением фасадов. Работать на производстве было некому.

— Да-ра-го-ой! — раскинул в объятиях руки секретарь горкома, встречая Васюнина у двери своего кабинета. — Доложили, доложили! Такого человека в наши края… Это… Это — большая удача… Пограничник с боевым опытом. Чекист с чистыми руками и горячим сердцем. Это мы, можно сказать, как будто тайменя захлестнули… Ха-ха!

Складки на переносице секретаря собрались в узкую линию.

— Ты даже сам не знаешь, каков подарок ты мне сделал. Ты же… Эх, Сергей Ерофеевич! У меня ж ГПУ без головы. Данилова в Запсибкрайком отозвали, а вместо него Филина оставили.

Кубасов обречённо махнул рукой.

— Филин этот… Ни сова, ни ястреб… Ни город не тянет, ни районам помощи от него.

Борис Васильевич резво подскочил к Васюнину, схватил его за изувеченную руку и потащил к карте. Сергей поморщился от боли, но секретарь не обратил внимания.

— Ты посмотри, какие просторы… А знаешь, сколько врагов на этих просторах ошивается?.. Вон, недавно на овчинзаводе беляки производство развалили. Взяли субчиков. Камягин, Твердохлебов, Пестерев. А как маскировались? Не мужики — золото! Хрен подумаешь на них чего худого. Чуешь?

Васюнин неопределённо пожал плечами.

— Вот то-то и оно… Жуть!.. Короче, что я тебя убалтываю, как девку красную на греховные действия. Назначение твоё я согласую без проволочек. Сейчас Хабаров придёт. Это Пред. Горсовета. Он тоже будет за тебя. С твоим - то опытом, ты кого надо быстро прищучишь. Можешь хоть сегодня кабинет занимать. Всё здание ОГПУ в твоём распоряжении.

Васюнин изумлённо посмотрел на секретаря.

— Вообще-то, я зашёл на учёт встать. Из рядов Рабоче-Крестьянской Красной Армии списан по состоянию здоровья. И на ближайший год планов по трудоустройству никаких не строил. Направляюсь в Белоглазовский район. Лечиться буду у местных знахарей.

— Ты — лечиться. Данилов — на повышение. Остальные — из рабочего набора. Ни образования. Ни… А – а! — бросил обессилено руку Кубасов. — Ну не Филина же мне на ГПУ оставлять, право дело.

Секретарь внимательно посмотрел на Сергея, тяжело вздохнул и, как-то устало, прошептал:

— У меня же от округа людей не останется… Он же всех без разбора пересажает ради ромбика в петлице... Войди в положение… Прошу…

Васюнин молча достал папиросу, помял её пальцами, постучал гильзой об ноготь и, решительно засунув её обратно в пачку, сказал:

— Что, всё настолько плохо с этим вашим Филиным?

Борис Васильевич с какой-то безнадёгой махнул рукой:

— Это ласково сказано - плохо!

— Хорошо! Но оговорюсь сразу, не занося ногу через порог. Чтобы потом между нами не возникли недопонимание и ненужные споры. Произвола сотрудников, фабрикацию расстрельных дел на всевозможных «вредителей» и повальных «белогвардейских заговоров» ради выполнения спускаемого сверху плана, ради очередной «галочки» в отчётах, извращение законов, фальсификацию и повальные аресты я у себя не допущу. Буду служить честно. По совести, а не по заказу. По-другому не умею. Нравится вам это или нет, но по другому не будет. Это моё условие. Если Вас устраивает такой подход, тогда давайте попробуем. Я, конечно, до конца ещё не совсем уверен, что у меня получится служба в ГПУ, но попробовать готов.

— Мне нравится Ваша позиция, товарищ Васюнин, — раздалось от двери, которую широкой спиной подпирал тихо вошедший мужчина в сером пиджаке.

На вид ему было лет тридцать пять-сорок. Открытое лицо, прямой взгляд широко раскрытых глаз, формирующаяся, но ещё не отросшая борода и аккуратные усы.

— Хабаров, — подойдя к Васюнину, представился он и протянул руку.

Васюнин ощутил крепость рукопожатия.

— Так вот, повторюсь, Сергей Ерофеевич. Мне нравится Ваша позиция. Но если по совести, то давайте по совести. Вы не боитесь, что в таком случае и сами попадёте в жернова?

Васюнин посмотрел на Кубасова, затем на Хабарова. Они напряжённо ждали его ответа.

— Отчего же не боюсь? Я ведь не дурак. Всё прекрасно осознаю. И даже уверен, что доносы на меня полетят в ваши кабинеты и в верха по линии ГПУ сразу после первого же моего разбирательства с особо ретивыми сотрудниками, которые признания из арестованных выбивают ногами. Боюсь, конечно... Но вы знаете, товарищи, я думаю, что если мне удастся оградить хотя бы десяток простых колхозников, граждан, от произвола, я буду готов пойти под эти жернова.

— А ты не допускаешь, что твои труды будут напрасны? Вот ты выпустишь человека, а после твоего ареста его опять закроют, — прищурился Кубасов.

— И такое вполне возможно, – спокойно ответил Сергей Ерофеевич. — Но я буду знать одно точно. Я хотя бы попытался, а не закрыл на беспредел глаза.

— Ну что же, — потёр подбородок Кубасов, кинул взгляд на Хабарова и продолжил: — Могу сказать однозначно, Сергей Ерофеевич, что ты можешь быть уверен в том, что с нашей стороны… – он опять посмотрел на Хабарова и, увидев его кивок в знак согласия, закончил: – получишь полную нашу поддержку. Пока это будет в наших возможностях. Мы ведь тоже ходим по лезвию. И в завершение — возьми особо под себя лично на контроль Барнаульский округ и Рубцовский.

* * *

… Дружбин протёр впалые от усталости и недоедания глаза и откинул дверной засов.

Васюнин приехал с Филиным. Сергей Ерофеевич пытался отвертеться от сопровождающего, искал причину отправить помощника куда-нибудь в район, но не смог ничего придумать и вынужден был взять Филина с собой.

Филин сразу же по-хозяйски, не удостоив взглядом Михаила, на удивление прытко, для своих телесных размеров, прошмыгнул в избу, решительным рывком откинул занавеску на печи, перешевелил ручищей головёнки спавших ребятишек и, нагнувшись, дёрнул кольцо подполья. Васюнин грустно вздохнул и устало опустился на скамью у входа.

— Вот, гражданин Дружбин, поступило на Вас донесение!

Из погреба высунулась фуражка Филина. Он нервно срывал с лица прилипшую паутину.

— Нету тут ни шута. Ветер празднует победу.

Васюнин обвёл взглядом скудную обстановку жилища.

— Зерно куда спрятали?

Михаил обречённо посмотрел на Алёну и достал из печурки [3] миску с пшеницей.

— Вот. Сушить поставил.

Филин тупо уставился на жёлтые зернышки.

— Ты чё, издеваешься? Это всё?

Михаил дёрнул плечом.

— Всё. Я и принёс-то только то, что в сапог через голенище насыпалось. Не вру. Ей богу! – и осёкся.

Уловили… Филин вскинулся, как наскипидареный.

— Ей бо-огу? Комсомолец? Богом кроешься?

Васюнин поморщился. Опёрся руками в колени и рывком встал.

— Собирайтесь. Поедем! Будем разбираться.

Алёна заломила в молчаливой истерике руки. Кинулась к Михаилу. Он растерянно смотрел по сторонам, не соображая, что нужно сделать. Он понимал, что его забирают, но не мог сосредоточиться и построить очередность своих действий.

«Собирайтесь. А что брать-то?»

Что могла собрать Алёна, когда в доме и так нет ничего? Положила пяток картофелин, одно яйцо варёное, исподнее чистое, портянки сухие.

— Зерно-то, в тряпку ссыпать? - глядя на начальника поинтересовался Филин.

Сергей Ерофеевич метнул на подчинённого обжигающий взгляд:

— Оставь! Количество мы зафиксировали.

Васюнин толкнул дверь и вышел в сенки, и не задерживаясь, на улицу. Противна была ему процедура увода людей из их насиженных мест.

Он стоял у крыльца и нервно курил, мелко затягиваясь и с силой, со свистом выталкивая сизый дым из ноздрей. Со стороны колхозной конторы по улице, спотыкаясь, спешил секретарь парткома. Шаг его мог бы быть расторопнее, но мешала подбитая колчаковцами нога.

Рядом с ним, пытаясь на ходу пожаловаться на кого-то, семенила Марчиха. Женщина она была дородная, невысокая, и юбка у неё была объёмная. Пылил подол Марчихи прилично, издалека можно было принять за шлейф от двуколки председателя. Васюнин понял, что спешат по его душу и, дабы облегчить страдания инвалида, шагнул на встречу Юдину.