Я пришёл дать вам победу

Василий, тяжко вздохнув, принялся драить травой с песком жирный от пищи котелок и не сразу заметил, как Евсей неловко оступился на скользких камнях, упал в воду, и его потащило, переворачивая, ударяя о валуны, ревущее течение. Конь тревожно заржал, и Шилов, подняв голову, увидел мелькнувшую в пенном водовороте руку Евсея. Лунного света хватало, чтобы отслеживать происходящее в реке.

Ещё гремел по камням отброшенный в сторону котелок, а Василий уже припустил изо всех сил вдоль берега вдогонку за удалявшейся фигурой бородача. Действуя, как запрограммированный автомат, он схватил на ходу с земли колечко скрученной верёвки, прибавив скорости, обогнал мелькнувшего в буруне Евсея, добежал до склонившегося над водой ствола ветлы [1], захлестнул один конец верёвки за дерево, другим обвязал себя и ринулся в горный, холодный поток. Он поспел вовремя. Бородача проносило как раз мимо. Боясь упустит момент и не успеть ухватить мужика, Василий бросился на него, как будто нырнул с обрыва.

Мощное течение играючи, словно насмехаясь, довольное ещё одной своей дополнительной жертвой, потащило тела двух людей вниз, вырывало Евсея из рук Василия, хлестало мелкими камешками по пальцам спасателя, но надёжная верёвка натянулась, звенела, но не давала утащить барахтавшихся мужиков дальше своей длины. Постепенно, преодолевая удары беснующегося потока, не обращая внимания на боль в разбитых в кровь босых ногах, Шилов, подхватив Евсея под мышки, подтянул его к берегу. Сапоги уплыли. Они стали единственной добычей ненасытной речухи на ужин. Голова Евсея была в крови, левая рука беспомощно телепалась на воде, но сам он был в сознании. Подбежал Маркел и вытащил обоих на берег. Василий замёрз, зуб не попадал на другой, всё тело трясло мелкой дрожью. Может, и не от холода, а от нахлынувшего адреналина.

— Дядько, дядько, — с нежностью в голосе звал Маркел, встав рядом со старшим на колени и наклонившись к его лицу..

Евсей приоткрыл глаза.

— Ничё, паря, ни чё! Поживём ишшо, — натянуто, через боль, произнёс Евсей.

Василий бережно помог Маркелу взвалить дядю на плечи, и осторожно, мелкими шагами - Маркел от тяжести на плечах и опасаясь причинить боль Евсею, а Шилов от непривычки ходить босыми ногами по камням и колкой траве, они тронулись к костру.

— Надо бы шину наложить, — разложив у огня на бревне мокрую одежду, кивком указал на сломанную руку бородача Шилов.

Маркел и сам это понимал без сторонних подсказок. Он молча отошёл от костра к деревьям, там в темноте что-то затрещало, и через пять минут Маркел вернулся с берёзовой корой в руках. Разглядев её повнимательнее в свете костра, он принялся мастерить лубок на место перелома. Василий, не зная, есть ли у бородачей что-то наподобие бинта или перевязочного материала, оторвал широкую полосу от своей нательной рубахи, чтобы использовать её для фиксации руки на груди Евсея.

Через час дядька слегка оправился, пришёл в себя и с благодарностью посмотрел на Василия.

— Да хранит тя Бог, паря! Спаси Христос!

Небо перемигивалось звёздами с летящими из костра искорками. Гудела по валунам недовольная, оставшаяся без жертвы голодная река. Пришлось довольствоваться одними сапогами.

Закончился четвёртый день пути.

-----------------------------------------------------------------

[1] Ветла — так в России чаще всего называют иву белую, или серебристую. Произрастает: на плавнях, по берегам рек, арыков, прудов и водоёмов, на плотинах, насыпях, откосах, вдоль дорог и около жилья в населённых пунктах.

-----------------------------------------------------------------

Эпизод четвёртый. Год 1998.

Их ждали.

Удивительно, но стоило им перевалить через невысокую и неширокую гряду, [1], неожиданно перегородившую путникам тропу, тянувшуюся вдоль берега речухи, уводя её в сторону, как они увидели, что за очередной рекой, более широкой и не такой свирепой, чем та, по берегам которой эти дни пробирались Шилов с бородачами и которая как раз впадала в эту - величавую, стояли человек пять мужиков и смотрели в их сторону. Стояли не просто из праздности, любуясь красотами природы, а именно ждали. И ждали, несомненно, их. Казалось, что они заранее знали время прибытия каравана из трёх лошадей. Посмотрели в каких-то своих талмудах расписание и вышли встречать строго по времени.

Евсей приветливо помахал здоровой рукой, и ему ответили. Четверо резво подбежали к двум берёзам, стоявшим на берегу как одна большая рогатина, и дружно стали что-то тянуть. С левого берега, на котором находились Василий с попутчиками, огромной змеёй, вздрагивая между двух берёз этой стороны, поднялся подвесной деревянный мост и повис в метре от поверхности воды.

Несмотря на то, что холмы были относительно пологими, поросшими травой и не каменистыми, спуск путников с гряды занял минут двадцать. Когда подошли к переправе, Шилов заметил, что на другом берегу их дожидается только один человек. Остальные дружненько отступили в неизвестном направлении.

— Нельзя им с тобой беседовать, — увидев в глазах Василия немой вопрос, пояснил Евсей.

На слова благодарности Евсей был скуп, но отношение к спасителю обоих мужиков после происшествия стало братским. Обратив внимание на то, что течением у Василия сорвало и унесло кирзачи, старший попросил Маркела соорудить парню импровизированную обувь: - из перемётной кожаной сумы вырезать подошвы и подвязать их сыромятью к стопам. Не любитель пустых разговоров, он во время привалов с охотой беседовал с Василием на отвлечённые темы: про охоту, про тайгу, - и только на щепетильные вопросы: «Зачем он похищен? Куда его ведут?» — ответа Василий так и не получил.

— Придёт срок, всё узнаешь. Не для лихого дела мы посланы. Благое свершили, - успокаивал парня бородач.

— Вы посланы... А вы – это кто? Я имею в виду не конкретно вас - Евсея и Маркела, а в более широком смысле... Вот кто... вы... такие? – допытывался Шилов, но Евсей лишь прятал в густой бороде беззлобную ухмылку.

— Чада божьи. Люди...

Несмотря на кажущуюся хрупкость и ненадёжность, мост был достаточной ширины и крепости, чтобы по нему спокойно в поводу перевели с одного берега на другой лошадей.

* * *

... Белая борода старца развевалась на уровне опоясавшего худую фигуру узкого ремешка. Она была даже не седая, а бесцветная от возраста. Изрезанное глубокими морщинами лицо, с крючковатым, тонким носом, отталкивало взгляд, но бездонные, голубые, глубоко посаженные глаза притягивали своей колкостью и загадочностью. Облачён старик был по-старинному. Такую одежду Василий раньше видел только в кино и на картинах. Как будто сошёл на современную землю грешную один из древних волхвов. Белое, длинное до пят платье. В избитых красными пятнами и буграми вен руках, старец держал отполированный посох, с набалдажником в виде головы марала. Дожидался путников на берегу он один. Подошедший к старцу Евсей что-то кратко ему обсказал, изредка мотая головой то на свою зафиксированную на груди руку, то в сторону Василия. Духовник Тихон оценивающе рассматривал доставленного в общину Шилова. Выслушав Евсея, он утвердительно кивнул и что-то ему ответил. Евсей подошёл к Василию.

— Ступай к отцу Тихону. И не юли, когда разговаривать будешь. Будь честен пред ним, как пред Господом и самим собой.

Василий пожал плечами и направился к старцу. Не доходя метра, он остановился и ради вежливости отвесил символический поклон.

— Доброго Вам дня!

Тихон словно не услышал приветствия парня, пристально всматриваясь в его глаза.

— За праведника Евсея благодарствую тебя, Василий Иванович. Веруешь ли ты в Господа Исуса нашаго, чадо? — голос у старца был низкий, но подсевший с годами до скрипа.

Шилов оглянулся по сторонам в поисках Евсея, но тот куда-то отошёл, и рядом стоял лишь серьёзный Маркел.

"Это чего тут происходит? Свидетели Иеговы хреновы. Куда вы меня припёрли?"

— Крест ношу.

— И крест кладёшь щепотью Никоновой? — подслеповато прищурился старец.

Василий, недоумевая, поискал глазами поддержку у Маркела. Тот, понимая состояние парня, с поклоном шагнул к Тихону.

— Дозволь, отче честный, молвить? Кукишем крестится, отче. Сам видел един раз.

Тихон огладил бороду и ободряюще улыбнулся.

— Ништо, чадо. Ништо. Мы научим тя блюсти святость старой веры!

— Аааа, — к Шилову пришло понимание, и он даже расслабился внутренне, — так вы раскольники! Старообрядцы?! Эти, как их... Во - кержаки! А я-то башку ломаю, что это мне Евсей с Маркелом отдельную миску, кружку и ложку выдали и не позволили держать их в одном рюкзаке. А оно вон чего... Читал про вас, как же, как же. Ни хрена себе, вот это я попал в замес! Жутко интересненько становится, господа-товарищи.

Все, стоявшие рядом — и отец Тихон, и Маркел, — отринулись от Василия, как от вспыхнувшего факела, и замотали руками, осеняя себя крестным знамением.

— Свят, свят. Не можно так говорить, чадо. Никак не можно... Не марай уста свои скверной... Ну, ништо, ништо. Образуется всё, отмолю грех твой непреднамеренный, — милостиво перекрестил Василия духовник и повернулся к подошедшему в это время Евсею и продолжавшему креститься Маркелу. — Есть в ём благость, благоверные! Чую. Есть.

Старец отвернулся и гордо вскинув лысеющую голову, посеменил мелкими, но твёрдыми, шажками к стоявшей невдалеке добротной избе. Евсей, примеряясь к ритму шагов апостола, пристроился рядышком и, что-то внушая ему, ушёл тоже. Маркел облегчённо выдохнул из себя страх за Василия и придвинулся к нему.

— Принял святый отче нашу работу, паря. По душе ты ему пришёлся, знать и нам повинностей лишних не будет ни каких. Слава те, Исусе!

— Я что-то не до конца въехал, — провожая недоумённым взглядом Тихона со старшим из бородачей, протянул Шилов. — Мне кто-нибудь может поподробнее всё разжевать? Какая работа? Окстись! Ты о чём вообще? Шандарахнуть по башке так, что разум хрен знает насколько отключился, связать, как пленника, привезти на свой хуторок в ебенях несусветных, непонятно с какими целями — это ты называешь работой? И дедушка, оказывается, ещё мог быть и недоволен? Видал ты — принял он работу... Прораб хренов... Да ни пошёл бы он...

— Свят, свят, - замолотил пальцами, вновь накладывая крестные знамения Маркел. — Да чтожить из рта твоего погань так и хлешшет беспрестанно?.. Белица Анисия у батюшки Тихона подросла. Муж ей надобен. Община наша небольшая, все возрастные оженились. Кровь мешать не можно. Вот тебя в наречённые и выкрали мы.

— Ну извини за мой русский. А чего ты от меня ожидал, в конце концов? Танцев с бубнами от радости? Ни шиша себе, — присвистнул Василий, взъерошив короткие волосы. — Без меня меня женили! Отлично! И сколько ж лет той белице? Судя по батюшке, то лет пятьдесят, как минимум.

— Два десятка. — буркнул Маркел и, не оглядываясь, пошагал к избам.

— Как это? Старик у вас что, ещё тот ходок? — догнал его солдат.

— Придёт час, она сама тебе расскажет, а может, и отче откроется. Наберись терпения.

Маркел подошёл к одному из домов, отёр о камышовую половицу у входа сапоги и, перекрестившись, шагнул в темноту дверного проёма. Василий спешно шаркнул пару раз по камышу самодельной обувкой, и намерился пройти следом, но упёрся в ладонь Маркела:

— Погодь. Тебе времянку соорудили эвон под берёзами. — указал в сторону берега подвижник. — Не нашей ты веры, нельзя нам под одним кровом. Поживи, покамест, один. Не боись, то не надолго.

— Эт как так? - изумился Шилов. — Во время пути у одного костра дрыхли вместе, под одним небом, под одним пологом. А дотелепались до домишек — и сразу: «Пшёл вон, ты не наш»? Да вы не ох@ели ли, други?

— Охолонись, — Маркел положил руку на плечо Василия. — Я даже закрою глаза на твоё сквернословие... Потому как понимаю твоё состояние, но и ты услышь меня. Выкинь из груди гнев и услышь разумом спокойным. Преодоление совместно неудобств в дороге — то одно, а здесь уже совсем иное. Стерпи. Говорю же, не более недели тебе побыть в таком положении. Все чрез то прошли.

Шилов стоял, как оплёванный, у крыльца Маркеловой избы и беспомощно крутил головой по сторонам, ища хоть какой-нибудь мало-мальской поддержки без разницы от кого. Но с помощью никто не спешил. Он медленно побрёл к времянке, на которую ему указал Маркел. К небольшим окнам избушек прильнули жители общины. Любопытными взглядами они провожали Василия, словно хотели понять: «Каким ты будешь товарищем? Уживёмся ли?»

В хибару Шилов заходить не стал - что там рассматривать? Он присел на бревно, лежавшее у стены, и оценивающе огляделся. Место для поселения апостолом было выбрано изумительное.

* * *

Второй час, не сходя с места, вертел башкой Василий и всё не мог налюбоваться красотами природы и не переставал восхищаться продуманностью размещения общины именно так, как она и была расположена.

Покрывшись густой растительностью, лиственными и хвойными деревьями, могучими кедрами, лощина раздвинула горы по сторонам на добрый километр. Речку пустила не по центру, а сместила по течению к левобережным скалам, тем самым ровную местность подставив под длительный солнечный прогрев. Небольшие полянки, которые община облюбовала под огороды и пасеку, природа мудро прикрыла со всех сторон стройным кедрачом, не ограничивая при этом доступ солнечным лучам. Жильё строили под пахучими серёжками берёз. Сторонний глаз поселение мог бы заметить, только если бы нарочито пригляделся. Десяток добротных домов подвижников, срубленных венцами из брёвен диаметром около сорока сантиметров, блестел глазницами окон.

В течение всего времени, прошедшего с момента появления Василия на земле общины, за пределы спасительных стен своих «крепостей» не показалась ни одна живая душа. Он ходил по тропинкам мимо жилищ, всматривался во мрак оконных проёмов, и ухмылка не покидала его лицо. Как малые дети, заметив, что он глядит в их сторону, жители отскакивали от окон в глубь комнат. Наконец, из избы старца Тихона, смущённо прикрывая платком половину лица, вышла молодая девушка.

Видя лишь одни глаза, Василий понял, что Бог наделил девицу приятной красотой. Нет, не картинной, обструганной, а именно живой, чистой.

— Добрый день, — поправляя под ремнём гимнастёрку, склонил в приветствии голову солдат.

Девушка быстро перекрестилась и юркнула назад в сени.

«Дубизм какой-то, — хлопнул ладонью с досады по бедру Василий. — Они что, издеваются, что ли? Я что, так и буду сам с собой беседы вести? Одни прячутся, другие молчат. И сколько эта херня длиться будет? На улице никого. Евсей не появляется, Маркел, как зашёл в свою хибару, так носу и не кажет. И "трухлявый" куда-то подевался».

Скрипнули дверные петли, и на крыльце, словно услышав мысли Василия, забелела худая фигура старца.

— Осмотрелся чуток, воин?

Шилов отрешённо махнул рукой.

— Да ты не машись, чай не мельница, — положив скрюченную ладонь на плечо иноверца, сказал Тихон. — Пойдём, пройдёмся и поговорим.

Интонации в речи духовника изменились, в них появилось что-то от человеческого языка, с каким-то отеческим теплом.

— Сложно тебе внимать наши слова?

— ЧуднО! — согласился Шилов. — Я уж думал, что вам подобных нет давным-давно. Нет, о том, что в Сибири, на Алтае и не только даже есть деревни, в которых живут сплошь старообрядцы, об этом я знаю. Но вот чтобы так, отшельниками, вдали от людей, от цивилизации... Добровольно уйти в горы, осознанно лишая себя человеческих благ... Ну, Агафья Лыкова — это понятно. Она испокон веку в тайге, потому как её родители не спрашивали у дочки, где и как она желает жить, просто ушли в леса, а Агафья, после смерти всех родных, уже по привычке продолжает оставаться в затворниках. И тут вдруг, здрасьте, — вы. Здесь, в какой-то сотне–другой кэмэ от райцентра. ЧуднО.

— Хм... Нам подобных, говоришь... Ты что же, нас за прокажённых каких-то считаешь? - остановился старец и, ухмыльнувшись в бороду, обхватил пальцами руку Василия возле локтя. — От грязи мирской уходят люди. Строят, кирпичик за кирпичиком, свою… Святую Русь внутри обезумевшего от бездуховности общества. Против порчи мира люд идёт… Ведь ты не будешь спорить о том, что мир в цивилизации становится всё грязнее, всё безнравственнее... Всё гаже и страшнее... Святость духовная становится как презренный плод... Капитал стал святостью для многих... И для его умножения перед нуворишами нет никаких запретов. Ни нравственных, ни правовых, ни религиозных... А вера… Что ж, поспорить можно по-всякому. Давай, присядем. Тяжко мне ноги таскать.

Они опустились на вырубленное сиденьями бревно, устроенное рядом с говорливой рекой. У берега течение было спокойным, а бурлящий поток пенными бурунами плясал ближе к середине реки, словно хотел показать, что он недоволен прибрежным затишьем.

Старец мял пальцами вытянутые ноги, приклеившись взглядом к скачущим белёсо-серым барашкам, и молчал.

— Тебе привычна современная, поповская церковь, — наконец разлепил свои уста Тихон. — Ты её видишь ежедённо, читаешь о ней в газетах, слушаешь проповеди служителей церкви и даже не мыслишь, что другая вера — более истинна. А ить это нечестивый патриарх Никон совратил церковь с пути праведного. Попрал нашаго Аввакума — великомученика. Спасителя Исуса Иисусом зовут; кукишем, щепотью крестятся. Аллилуйю во храме Божьем поют три раза, а не два, как по старой вере.

Василий сел на бревне так, словно оседлал скакуна, расставив ноги по обе стороны, и напряжённо посмотрел на Тихона.

— Странные вы люди — попы. Да какая разница, как Христа назвать? Сколько пальцев держать? Сколько раз хвалу петь? Ну, стоит ли из-за этого волками друг на друга глядеть и по тайге прятаться?! Уж сколько веков вас мир не берёт.

— Э–э, чадо, неразумен ты, — встрепенулся старец и повернулся вполоборота к Шилову. — Ведь щепотью соль Иуда брал. И я — не поп. Я — несущий веру нашим общинникам.

Василий в бессловесном бешенстве воздел к небу руки.

— Боже… И что с того? Что вы зациклились на этих пальцах? Что эти два пальца? Тут — три вверху, там — три внизу. Один хрен.

Недовольно дёрнулась борода старца.

— Кто хранит уста свои, тот бережёт душу свою. Не сквернословь. Ни к лицу тебе, не твоё это.

Он степенно перекрестился и осенил крестом губы Василия.

— Большой палец, безымянный и мизинец соединяются, символизируя Святую Троицу, а указательный и великосредний, своим сложением, символизируют два естества Исуса Христа — Божественное и человеческое. Символ соединения во Христе Божества и Человечества.

Старец Тихон почертил посохом на песке какие-то непонятные рисунки, подождал, когда парень успокоится.

— Скажи, по нраву тебе храмы церковные? Красивые?

Шилов пожал плечами.

— Глупо было бы отрицать. Конечно же, нравятся. Красивые. И к чему Вы это?

— Купола золотом блестят, священники в дорогих облачениях расхаживают... Прав ли я в словах своих?

— Прав, дедушка, прав. Дальше-то что?

Тихон хмыкнул на Шиловское «дедушка» и продолжил:

— А видал ли ты храмы старообрядцев?

Василий задумался. Память подсказала, что наяву ему не привелось видеть ни одной старообрядческой часовни, церкви или иного какого молельного заведения. В журналах он как-то увидел мельком информацию о храмах староверов и отметил для себя некую странность. Чем-то они отличались от привычных ему, но понять, в чём же дело, так и не смог.

— Перед вратами не стоял, — медленно произнёс он.

— Но видеть, однако, видел, - слегка привстав и вновь опустившись на бревно, будто разгонял застоявшуюся кровь, констатировал Тихон, — Не заметил никакой странности?.. Не буду тебя мучить, скажу. В старообрядческой церкви всё по-настоящему. В ней нет места коммерции, капиталу. Купола в золоте ты там не увидишь. Для общения с Богом не нужно золото и золотые одежды священнослужителя. У нас сияет душа, а не показушное великолепие нарядов. И мне почему-то кажется, что число прихожан в старообрядческой церкви будет расти. Именно из-за чистоты её.

— Ну, не знаю, не знаю. У меня на этот счёт другое мнение имеется. Я не про чистоту, а про то, что паства старообрядческой церкви будет прирастать. Слишком строго вы винтики закручиваете. Не каждому это по нраву.

Старец молчал и ничего на выпад Василия не ответил.. Молчание длилось минуты три. Шилов не решался потревожить праведника.

— Хошь, али не хошь, а веру нашу тебе принять нужно. — наконец продолжил разговор Тихон. — Немощь меня грызёт, да и годов я уже на девятый десяток разменял, а белицу мою замуж выдать должен успеть. И хозяином у неё быть тебе Богом положено.

Успокоившийся было Василий вновь вспыхнул.

— Это в каких же скрижалях Бог удостоил меня такой чести, что лично озаботился моей женитьбой именно с Анисьей И при чём здесь вообще вера? Без этой вашей веры что, нельзя нам слюбиться с Анисьей, если придёмся друг другу по нраву? Да и не хочу я тут от скуки дохнуть, в тайге вашей. Я цивильно жить хочу, в городе. Хату, машину, деньги, работу любимую иметь хочу... Хотел... Поймите, меня и так жизнь по тыковке шибанула кувалдой.

Василий нервно вскочил с бревна, но наткнувшись на бездонный взгляд старца, вновь сел рядом.

— Я всю жизнь мечтал стать офицером. Защитником... Поступил в Новосибирское высшее военное командное училище. Учился отлично... Но... Однажды… дебилоид, другими словами меня и не назовёшь, заметил, что денежное довольствие мы стали получать какое-то усечённое. И случайно из коридора услышал телефонный разговор нашего начфина с девицей...

По скулам Шилова прокатились желваки. Лицо налилось краской.

— Обсуждал он с ней поездку в Сочи. А потом он так поспешил к своей машине, что даже не заметил, как обронил красивый блокнотик. Я подобрал и погнался вслед за ним, чтобы ему передать его, да начфин уже уехал. Грешно, но заглянул в тот блокнотик и увидел я там «плюсики» напротив фамилий курсантов, у которых удержаны деньги из довольствия. И мне, дураку, нет чтобы с этим открытием к начальству сходить и всё выложить, так нет же — я принёс блокнот начфину и спросил, на каком основании он удерживает молчком у нас деньги. И главное, куда они уходят? Слово за слово, хреном по столу, перешли мы с ним на повышенные тона, а тут на крик и народ сбежался. А я не выдержал и при всех обложил урода по матушке. «Крыса, — говорю, — ты, майор, у своих пацанов воруешь»... В итоге выперли меня с четвёртого курса... Можно было попытаться пободаться, конечно, но припомнили один инцидент на втором курсе, собрали всё до кучи и... Аттестацию, естественно, я не получил и офицером не стал. Отправили в армию. Начфина потом из училища турнули, но мне от этого легче уже не стало. Не знаю уж, как так получилось, может быть, начальник училища поспособствовал, но мои документы попали прямо на стол к комбригу Иванову, и он, изучив их, вызвал к себе, выслушал мою историю и сказал: «Печальный случай. Вот что, боец, раскидываться людьми с башкой — преступно, поэтому начнём-ка мы с тобой движение по служебной лестнице с отделения. А там поглядим». И сержанта мне почти сразу присвоил. И ведь у меня могло всё сложиться, но теперь, из-за вас, я — дезертир. Понятно?

Василий в запале опять вскочил с бревна и во время рассказа бил тыльной стороной ладони о другую ладонь, считая, что с этими шлепками его аргументы будут восприниматься весомее.

— Не злись, смирись, человече! — спокойным, даже каким-то бесцветным голосом, произнёс старец.

— Желаешь славы земная, зато не наследишь небесная. Гордыня тебя крутит, чадо. От лукавого всё это, от бесов.

— Какие на хрен бесы?.. Бесы... Всё равно, уйду я отсюда. Не убьёшь же ты меня? Чем удержишь?

Пар быстро вышел и Василий уже тихо закончил:

— Хрыч старый!

— Что Бог дасть! — словно не услышав последних слов Шилова выдохнул отче, — Как Бог дасть! Поживём

С лёгким стоном старец поднялся с бревна и, сгорбившись, побрёл в поселение. Шилов царапал колючим взглядом сутулую спину духовника, словно пытался выдернуть из-под рубахи согласие старца на свой уход. Спохватился, догнал Тихона.

— А народу в селении много? Что-то, не вижу я никого

— Душ сорок, ежели малые чада брать. А нет никого в деревне потому, что повинности справляют. Скот пасут, сено готовят, ягоды — травы собирают. На огороде порядок ведут. У нас всяк трудом охвачен. Потому как семьёй единой живём. Праздность не хвалим. Дитё малое эвон, рыбу добывают. А Стрига, беглый, знать, инженер умный, тот станцию на быстрине правит. Свет у нас в домах, что в твоём городу. Лектрический, хе – хе.

На берегу реки, укрытая от чужого глаза густыми кронами берёз, стояла избёнка венцов в пять. Стрига приладил водоливное колесо, пристегнул ременной привод и бурный поток погнал по проводам электрическую энергию в жильё.