Я пришёл дать вам победу

Шилов торжествовал. Программа, которая изначально ему самому казалась авантюрной затеей, и он, откровенно говоря, не рассчитывал, что его задумки могут быть реализованы, усилиями товарищей-большевиков претворялась в жизнь невероятными темпами.

— Скажу честно, друзья, я не ожидал такой оперативности. Вы меня просто убиваете. Ну что же, видимо, придётся мне спать по четыре часа в день, как наш дорогой Владимир Ильич. В ускоренном порядке предстоит изложить на бумаге ряд Декретов, которые необходимо будет принять на Первом Всесоюзном Съезде.

Сейчас перед вами стоит задача по подготовке и проведению Всероссийского Съезда, на котором намечено образовать Народное правительство РСФСР. Декрет я подготовлю. И, кстати, по Владимиру Ильичу: надо бы и ему возвращаться на Родину.

— Нет, ты определённо издеваешься! — вспыхнул Южин. — По Съезду ещё куда ни шло... Хотя мы не лошади ломовые, ну да ладно, втянемся в ритм. А вот по Ленину... Как ты себе это представляешь?

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — продекламировал Василий. — Придумаем чего-нибудь. На то голова и дадена, чтобы в неё есть и думать, пока пища в желудок летит.

* * *

Василий не определился, какие песни будет исполнять на встрече с казаками, поэтому он со Шляпниковым прихватил оба инструмента.

Филатов ожидал уже у ворот, несмотря на то, что до назначенного времени оставалось ещё минут пятнадцать. Причём был он не один. Рядом переминался с ноги на ногу напряжённый, как натянутая струна, видимо, весь на нервах, хорунжий. Василий непроизвольно тоже напрягся, собрался. Допустить, что казак его кому-то сдал, Шилов не мог, но тогда что происходит. Что за человек находится рядом с Филатовым.

Откозыряв, подхорунжий лизнул взглядом по орденам Василия, протянул руку.

— Здорово живёте, пан подхорунжий, — приподнял фуражку, а затем ответил на крепкое рукопожатие казака Шилов.

— Слава Богу. Разрешите представить, — и отодвинулся в сторону, пропуская перед собой хорунжего.

— Хорунжий четвертого Донского казачьего полка Генералов, — слегка наклонив голову, отрекомендовался офицер.

— Прапорщик Чепаев, — пытаясь проникнуть в глубину глаз Генералова, произнёс Василий.

— С Вашего согласия мне бы хотелось, чтобы пан хорунжий тоже поприсутствовал, — с какой-то ноткой смущения или извинения объяснил присутствие Генералова Филатов.

— Я собрал казаков на верхнем этаже. Внизу у нас женатые размещаются. Не стоит лишний раз беспокоить.

Этаж казармы был пронизан по всей длине широким и вместительным коридором, который при плохой погоде можно было использовать для военных учений. По обе стороны коридора находились жилые помещения для казаков сотни. Потолки покрыты масляной краской.

Всё пространство коридора было уже заполнено казаками. Завидев офицеров с Василием и каким-то штатским, казаки расступились, пропуская к небольшому помосту, сколоченному из досок, в середине казармы. Проходя мимо рядов, Шилов с почтением приподнимал фуражку примерно на каждом десятом казаке. Не часто, но иногда взгляд выхватывал в рядах казаков отблеск серьги в ушах. Больше было в левом ухе, и Василий отметил для себя, что многие казачьи семьи потеряли на войне мужчин, и во многих семьях остались последние кормильцы, такие как вот эти казаки. С серьгой в правом ухе попались лишь трое[5]. Шилов пошатал помост ногой, удовлетворённо хмыкнул и заскочил на него. Доски скрипнули, но не прогнулись. На помосте стояли тумбочка и стул. На тумбочке — кружка и графин с водой.

«Ох, лети вашу мать в трубу! Вот так подготовились», — отметил Василий.

И тут же подзавис на мгновенье.

«Что за мать, какая труба? Откуда это? Уж точно не моё. Вася, ты ли чё ли? «Матьматьмать» И только эхо было мне ответом. Опять зашкерился, сучара. Хоть бы вякнул чего в диалоге».

Не снимая шинели, он повернулся во все стороны, предоставляя возможность казакам оценить Георгиевский бант, при этом вновь приподнял фуражку.

— Здорово живёте, братья казаки!

— Сла..а Б..б..о гу-у! — разнеслось недружное гудение над рядами.

— Давайте, браты казаки, сгутаримся на берегу. Я сам из Яицких и многих диалектов донских не знаю. А вы моих не ведаете. Без балачек Будем говорить на всем понятном языке. Общепринятом. Добре?

— Любо! — ответил за всех Филатов и казаки закивали.

— Я что хотел сказать, пан прапорщик, здесь окромя нашей сотни ишшо казаки из сотни пана хорунжего. Как, не супротив?

Василий расстегнул шинель. Обвёл взглядом волнующееся море тел и голов.

— Я не против. И давайте будем по имени — отчеству. Кличут меня Василий Иванович. Чепаев. Воевал. Раны имею. К вам меня никто не посылал. По своей воле пришёл. Напросился у пана подхорунжего и пришёл. Потому как поговорить о жизни с вами имею желание. Как казак с казаками. Как не мало понюхавший навоз за волами на пашне, таская соху. Кой-кому здесь это, явно, ведомо не понаслышке.

Казаки одобрительно загалдели. Василий подождал, пока реакция сойдёт на нет.

— У казака с измальства заложено, уже как правило, обходиться тем, что есть. И не быть в долгу. Долг, он хуже неволи. Не в долг у вас что-то брать, и не давать вам в долг — пришёл я сегодня. Самым отвратительным пороком в человеке считается обман. И не только делом, но и словом. Так вот, я даю вам слово, и его я точно сдержу, чтобы не лишать себя вашего доверия. Всё сказанное мною сейчас и всё то, что будет сказано далее, — истинно моя убеждённость и вера.

Казаки как-то заметно подобрались, подтянулись.

— Воля и Вера! Вот наши атаманы. Не любо нам слово «свобода». Нам волю давай! Над казаком нет хозяев. Казак полагается на себя, на родственников и ближайших соседей. Совесть — вот единственный судья для казака. Его совесть. Казак готов нести ответственность за свои поступки. Защищать родной дом. Хранить память о своих предках, беречь традиции.

— Любо! Любо! — казалось, гром двух сотен глоток приподнял потолок казармы.

— Конечно, «Любо». Кто же откажется от воли? А вот теперь давайте разберём всё по порядку. Разложим, так сказать, по полочкам. Как вы считаете, что есть нынешняя война? Свободу или волю она несёт? Или вообще чего-то другое? И кому несёт?

Поднялся вновь невообразимый гам одновременно орущей своё мнение толпы. Каждый считал, что именно его мнение самое верное и пытался переорать остальных, доказывая свою правоту. Шилов поднял руки.

— Браты! Таким макаром мы друг друга не услышим. Ни я вас, ни вы — меня. Да вы друг друга не услышите. Давайте поступим так: сначала я вам обскажу, как всё вижу, как считаю, а потом вы, по очереди, через пана подхорунжего, поясните мне и всему обчеству, как вы понимаете тот или иной вопрос. Добре?

Монотонный гул был свидетельством согласия казаков.

— Так вот, — продолжил Василий.

— В моём понимании война, которая сейчас идёт, это всемирная бойня. И развязана она капиталом. Кому война, как говорится, а кому мать родна. Простым людям она несёт боль, горе и лишения. Народ несёт огромные людские потери. И материальные — само собой. А кто-то в это время обогащается, наживается на бедствиях и тяготах войны. Производят снаряды, патроны, оружие и продают за баснословные деньги. Продукты выметают из государственных запасов и торгуют ими на рынках по ценам, какие совесть позволит. А совесть у них, как раз и молчит. А между тем у российской буржуазии растёт зависимость от иностранного империализма. Россия стоит перед угрозой потери самостоятельности. Германец всё больше топчет наши поля. Палит огнём наши дома. Наши бездарные генералы просерают одну битву за другой. Его Императорское Величество катается на своём поезде и принимает бравурные доклады этих генералов-пустышек. Он не видит, что война уже истощила экономический ресурс государства. Всё! Мы оказались не готовы к длительной войне. И народ уже не желает мириться с таким бедственным положением. А наместник Бога на земле и верхушка не хотят ничего менять. Вот такое моё видение нынешней войны.

Казаки было намеревались начать свои рассуждения, но Василий рубанул резко рукой, и все замолкли.

— Какой же выход, спросите вы?..

Как вы думаете, с какого такого перепугу рабочие Петрограда периодически выходят на митинги, забастовки? От жиру бесятся? Веселухи им не хватает? Поорать, потолкаться друг с дружкой, бабу соседскую обсудить походя? Да нет же. Они пытаются докричаться, достучаться... До царя. До Думы, что надо менять жизнь. Остановить войну. Но их не слышат. Не хотят слышать. Не хотят даже слушать. Эти министры, воротилы заводские, они-то не страдают. У них всё хорошо. Они только богатеют. Им по барабану (ять-ять-ять. Какой в буй барабан? Ладно, может проскользну) кайзер придёт сюда, или Николай останется. Они-то всегда сумеют пристроиться. Любому хозяину готовы служить. А простой люд думает уже о том, что нужно нам, в таком разе, новое государство. Своё. Народное. Которое будет отстаивать интересы народа, а не буржуя. И править в этом государстве тоже должен народ. Понятно, что весь народ в Думе не усядется, — усмехнулся Василий.

— Мест не хватит на всех желающих порулить страной. Нет. Люди будут избирать своих депутатов. Давать им наказ и отправлять их в Думу, чтобы те сообща там законы для хорошей жизни народа принимали. Казаки своих изберут. Крестьяне своих, рабочие своих...

Утомил я вас, наверное, браты? Давайте я вам песню сыграю[6]. А вы слушайте и думайте.

Шилов минуты две ломал голову, с чего начать. Просто залихватскую казачью выдать? А смысл? Надо такую, чтобы по мозгам вдарило и включило их. Душу всколыхнуло. Он понимал, что песню нужно не просто спеть, её нужно исполнить не голосом, а душой и сердцем. Её нужно прочувствовать, пропустить через переживания. В сознание вплыл образ Ивашова из «Неуловимых» — с грустью в глазах и душевной болью.

Поле, русское поле.Светит луна или падает снег —Счастьем и болью связан с тобою.Нет, не забыть тебя сердцу вовек.

----------------------------------------------------------------------

[1] По статистическим данным уже в 1913 году в России насчитывалось примерно 2,5 млн. беспризорников.

[2] Бобёр — имеющий при себе много денег

[3] Клифт — пиджак, куртка, пальто

[4] Прахоря (Прохоря) — сапоги

[5]Серьга в правом ухе означала, что мужчина — единственный сын в семье. Его жизнь нужно было беречь, не посылать на самые опасные задания. Серьга в левом ухе говорила о том, что он — последний кормилец семьи, и от него зависят мать, братья, сёстры или дети.

[6] Казаки говорят не "спеть песню", а "сыграть песню".

-------------------------------------------------------------------------

Эпизод двадцать пятый. Год 1916.

Василий уже привык к реакции публики, следовавшей после окончания его песен. Что ранее в пехотном полку, что теперь в казачьем, последние аккорды потонули в трепетной тишине. Слушатели словно боялись всколыхнуть её, будто видели зависшие между каждым из стоящих слова песни и собирали их глазами в строчки.

— И вот теперь к вопросу о совести, — нещадно рубанул по этой хрупкой тишине Шилов.

— Во все времена казаки отличались своей смелостью и отвагой. Ответьте сами себе, куда вы направите свои смелость и отвагу?

Пойдёте ли вы с пикой и шашкой на рабочих, которые в силу своих возможностей, не имея этих самых пик и шашек, не имея винтовок и пулемётов, одними голыми руками пытаются бороться за светлое будущее всего народа страны? За будущее крестьян, за будущее казаков. Как вы, казаки, воспитанные в верности присяге, верности своему народу, поведёте себя? Сольётесь с народной революционной массой или же останетесь верны царю-батюшке? Какой поступок вы совершите и какую ответственность готовы нести за этот поступок? Как вы собираетесь защищать свой курень? Объединившись с народом страны или в надежде, что армия императора с его бездарными генералами внезапно, как в сказке, сможет отстоять земли русские и не пропустит врага до порога вашего куреня? Не даст порушить станицы. Но знаете, есть такая поговорка: «Чем глупее начальство, тем меньше оно сомневается в своей мудрости». Так и здесь. Издавая тупые приказы, генералы считают себя великими стратегами, решения которых не могут быть неправильными. Когда человек не знает, к какой пристани он держит путь, для него ни один ветер не будет попутным. Думайте, браты казаки. Понимаю, вопросы трудные. Их надо осмыслить. Вы — думайте, а я вам пока что песню сыграю.

Вот пуля просвистела, в грудь попала мне –

Спасся я в степи на лихом коне.

Но шашкою меня немчура достал –

Пошатнулся я и с коня упал.

Эй, ой да конь мой вороной!

Эй, да обрез стальной!

Эй, да, ты, густой туман!

Эй, ой да батька-атаман,

Да батька-атаман!

На одной ноге я пришёл с войны.

Привязал коня, сел я у жены.

Месяц не прошёл, немчура пришёл,

Отвязал коня и жену увёл.

Эй, ой да конь мой вороной!

Эй, да обрез стальной!

Эй, да, ты, густой туман!

Эй, ой да батька-атаман,

Да батька-атаман!

Спасу со стены под рубаху снял,

Хату подпалил, да обрез достал.

С немчурою жить – торговать свой крест!

Сколько нас таких уходило в лес.

И тут казачий нрав рванул наружу. Рёв сотен глоток бился о стены казармы, терзал переплёты дверей, долетал до окон, отскакивал и впивался назад в глотки. Казаки захлёбывались в гневе.

Мудрые старцы признают, что гнев — это мощный разрушитель, но в то же время его энергия может обладать невероятным созидательным эффектом. Если разозлится человек робкий, то гнев поможет ему стать смелее и справиться с ситуацией в свою пользу. А если человек вспыльчивый, то ему следует направить гнев не на обидчика или самого себя, а на саму проблему — это придаст сил для её решения.

Василий обнажил казакам проблему и теперь они, преисполненные справедливого гнева, готовы были порвать в лоскуты любого врага, который бы посягнул на их курень, волю, родную землю.

Сквозь сбившиеся в кучу ряды казаков протиснулся хорунжий Генералов. Он ловко вскочил на помост к Шилову, оправил шашку и поднял призывно руку, требуя тишины.

— Говорю за себя, казаки! И слово моё верное, разумом принятое. Горе тому, кто рискнет поднять руку на вольного гражданина нового народного государства. Слово даю, казаки, никогда не отдам приказа, чтобы была применена сила к рабочим, которые идут на митинги. Никогда не исполню такого приказа от верхнего командира. Более того, я встану в один строй с митингующими и не позволю жандармам изгаляться над ними безнаказанно. И на Круге могу сказать то же самое. Со слов своих не сойду.

— Любо! Любо! — загомонили дружно сотни.

Василий, удовлетворённый результатом своего выступления, одарил казаков обезоруживающей улыбкой и провёл по струнам большим пальцем. Услышав звук гитары, казаки умолкли.

— Не хочу уходить от вас, братья казаки, оставляя после себя такой накал нервов. На покедова песню вам сыграю.

Ойся ты, ойся,

ты меня не бойся.

На горе стоял казак.

Господу молился,

И за волю, за народ,

Низко поклонился.

Ойся, ты ойся,

Ты меня не бойся,

Я тебя не трону,

Ты не беспокойся.

Уже после второго припева Василию подпевала вся казарма. Самые лихие кинулись в пляс. «Ойся, ты ойся...» плескалось радостно, вольно, не застревая ни в одной щербинке стен, потолков.

— Спаси Христос, брат казак! — провожали казаки Василия.

Рядом шёл довольнёхонький Шляпников. Счастливая улыбка озаряла его лицо. Очередной совместный выход в казармы сложился очень удачно. Ряды вооружённых формирований в стане большевиков прирастали всё новыми и новыми подразделениями.

Облака, будто следы пьяного муравья, запятнали небо. Небо выражало своё недовольство радостному возбуждению охватившему соратников. Оно раскинуло над городом курчавую серую пелену и грозилось извергнуть из своих глубин или дождь, или снег. В воздухе стало промозгло. Пронизывающая сырость протискивалась сквозь малейшее открытое пространство одежды, проникала к каждому участку тела и сжимала морозными объятьями. Мерзопакостная погодка.

Эпизод двадцать шестой. Год 1916.

— Александр Гаврилович, ты мог бы меня сопроводить до Морского штаба и там подождать некоторое время? Не думаю, что задержусь надолго. У меня встреча назначена, а с гармошкой идти к флаг-капитану, сам понимаешь, как-то не комильфо. А ты, что бы не мёрзнуть на улице, может быть пройдёшь в трактир и там подождёшь?

Шляпников зябко передёрнул плечами и непроизвольно поёжился. Пальтишко на нём было, откровенно говоря, явно не в соответствии с сезоном и казалось сомнительным предметом для сохранения тепла.

— Д-да, я, наверное, в «Вену» зайду. Тем более, что и по пути. Найдёшь меня на Гороховой, восемь. Тут недурственный, скажу я тебе, кофе подают. Посижу, расслаблюсь, посмакую чашечку. А может, чайку попрошу...

Так, за разговором, иногда взбадривая замерзающие тела мелкой трусцой, соратники добрались до здания с вывеской «Ресторан И. Соколова». Шляпников завернул в бывшую «Вену», с началом войны сменившую название из патриотических соображений, а Василий быстро преодолел оставшиеся метров четыреста до Морского штаба и встал у той же скамьи, у которой ждал Альтфатера в прошлый раз.

При нынешней погоде ожидание было не из приятных. Благо, что капитан первого ранга в компании с Лишиным и Нагурским появились незамедлительно. Видимо, наблюдали в окно.

Российская знаменитость, первый в мире арктический лётчик, выглядел именно таким, каким его и представлял себе Шилов. Только изображение на фотографии, которое всплыло в памяти Василия, от фактической привлекательности стоящего перед ним живого оригинала отличалось просто разительно. Чистое, открытое лицо, с элегантными, изящными усиками, наличие которых странным образом придавало внешнему облику ощущение врождённого благородства и внутренней мудрости.

О, усы! Мужские усы — священны! На протяжении поколений волосы над верхней губой являются определяющим символом мужественности.

Ясный, приветливый взгляд скромного, тактичного человека. И между тем в нём отчётливо читался кавалер, который явно не переносит пустого позёрства. Ничто в нём не указывало на «крёстного отца» арктической авиации.

Подойдя к Василию Альтфатер и Лишин, не чинясь, без затей, пожали ему руку. Нагурский, посмотрев на офицеров, тоже непринужденно поздоровался с Шиловым за руку.

— Ян Нагурский, — представился он, с нескрываемым интересом, открыто, рассматривая Василия.

— Василий Чепаев, — ответил Шилов.

— Господа! — он окинул взглядом всех присутствующих, — У меня есть предложение: чтобы не радовать мерзкую погоду возможной нежелательной простудой наших дорогих персон, давайте пройдём в какое-нибудь помещение. В тепле, знаете ли, как-то сподручнее беседовать, чем на каждом слове зубами клацать. Например, можно заглянуть в какой-нибудь ресторан. Или вы можете что-то другое посоветовать?

— Почему бы и нет? — посмотрев на каждого из лётчиков, заключил флаг-капитан.

— Здесь неподалеку есть замечательный и недорогой ресторан. Кофе в нём готовят знатный. И кухня отборная.

— Действительно, пойдёмте в «Вену», — вставил своё слово Лишин.

— Точнее — к Соколову, — смутился лётчик.

— Там хоть и много публики обычно, просто литературно-артистический клуб какой-то, но тихий уголок найти можно. И кофе у них, действительно, отменный. Подтверждаю. И тепло. Для разговора вполне удобно.

— Я бы, помимо отменного кофе, ещё бы и червячка заморил, — улыбнулся Шилов. — С утра голодный.

Сунув боны на пятнадцать копеек швейцару, распахнувшему перед гостями двери, Василий с офицерами прошёл вовнутрь.

Атмосфера в «Соколове» впечатляла. Слева от входа располагался буфет со стойкой из красного дерева. На столешнице по краям и в середине, как заморские веера, раскинули лапы листьев миниатюрные пальмы. Пальмы, значительно бОльших размеров, в большИх кадках, возвышались и в зале. Под потолком распустившимися колокольчиками красовались шестирожковые люстры.

Между столиками с отдыхающей разношёрстной публикой носились официанты в тёмных фраках и белых накрахмаленных фартуках. В дальнем углу зала Василий заметил Шляпникова и незаметно подал ему знак головой, поведя из стороны в сторону.

«Не знакомы».

Импозантного вида метрдотель, с чувством собственного достоинства, бережно поднёс своё плотное тело к посетителям, приветствуя, почтительно кивнул и, без малейшего намёка на заискивания, обратился к ним:

— Откушать желаете, господа?

— Да-а! — протянул небрежно Альтфатер.

— Нам бы местечко потише, любезный.

— Пожалуйте-с, — и едва заметным жестом распорядитель подозвал официанта.

— Проводите господ за одиннадцатый столик. Приятного аппетита, господа. — откланялся метрдотель.

Официант, полноватый мужчина с откровенными проявлениями надвигающегося неминуемого полного выпадения волос на голове, с круглым лицом и глазами слегка навыкате, перекинул через руку полотенце и в полупоклоне второй рукой пригласил господ проследовать за ним. Подвёл он их к столику под роскошной пальмой, которая практически укрывала его разлапистыми листьями. Шляпников располагался буквально через два стола правее.

— Могу предложить вам наши знаменитые сосиски, осетрину, телячьи отбивные, буженину, сыр швейцарский.

— Благодарю. Принесите, пожалуй, порцию бефстроганов с гречкой и четыре чашечки кофе, — распорядился Шилов, пристраивая поудобнее шашку и как бы невзначай поправляя своих Егориев, которые с шинели перецепил на гимнастёрку ещё в казачьих казармах.

— Сей момент. Бефстроганов буквально через пять минут, а кофе будет незамедлительно.

Официант шустро, несмотря на полноту, скрылся в направлении кухни. И действительно, офицеры не успели ещё устроиться как следует, а дымящийся кофе уже был на столе.

— Ну что же, перейдём к разговору? — поинтересовался Василий.

— Сергей Андреевич, Вы ввели в курс дела Яна Иосифовича, с какой целью я хотел с ним встретиться?

Эпизод двадцать седьмой. Год 1916.

Лишин отставил чашку с кофе и посмотрел на Нагурского.

— В общих чертах, Василий Иванович. Можно сказать дальними намёками.

— Очень дальними, — усмехнувшись уточнил Нагурский.

— Очень дальними намёками, — принял поправку Яна Лишин. — Знаете, не терплю неверно поданную информацию через десятые руки. Уж лучше пусть услышит от первоисточника.

— Если я правильно понимаю, Ваши, Сергей Андреевич, очень дальние намёки, всё же в какой-то степени заинтриговали Яна Иосифовича, раз он согласился на встречу? — расплылся в понимающей улыбке Шилов.

Нагурский пристальным взглядом посмотрел на Василия. Лишин ободряюще показал большой палец, мол: «Давай, не тушуйся!»

— Я и не скрываю, что мне жутко нравится быть первопроходцем. Первооткрывателем. Познать, прочувствовать, испробовать что-то новое, неизведанное ранее никем. Исключительно с этой стороны меня и заинтересовало это, исходящее от Вас, предложение, которое поверхностно озвучил Сергей Андреевич.

— И не поспоришь! Я с Вами, Ян Иосифович, абсолютно согласен. Тем паче, что и спорить-то бессмысленно, — рассмеялся Шилов.

— Кто же будет оспаривать первенство человека, поднявшегося первым на аэроплане в небо сурового края вечной зимы? Или кто осмелится говорить обратное, заявляя, что это не Ян Нагурский записал на свой счёт своеобразный мировой рекорд, когда на летающей лодке совершил две «мёртвые петли», да ещё и с пассажиром на борту? Годовикову, конечно, не позавидуешь, но чего не вытерпишь ради рекорда, верно? — заразительно, открыто засмеялся Василий, и офицеры тоже расслабленно улыбнулись. — Представляю, чего ему, бедняге, пришлось натерпеться. Вывалиться из кабины, находясь вверх тормашками... Извините, тут и штаны ненароком намочить можно. Насколько я понимаю, вы с Николаем решили попробовать установить, как долго гидроплан, направленный вертикально, может набирать высоту, и в какой степени и в какое время рули теряют силу влияния на управление? А внезапный мощный порыв встречного ветра неожиданно опрокинул Вашу лодку вверх дном? Не так ли, Ян Иосифович? —Василий свой рассказ сопровождал показом рукой всех совершённых Нагурским действий.

— Вы, естественно, как бывалый лётчик, не растерялись, взяли штурвал на себя и култых, — сделали незапланированную петлю. А потом, при следующем налетевшем порыве, ещё одну. Я всё правильно излагаю, Иван Иосифович?

Нагурский ошарашенными глазами смотрел на Шилова.

Ответить ему помешал официант, подоспевший с заказом Василия. Ловко перенёс тарелку с подноса на стол и с лёгким шорохом фартука удалился прочь. Шилов жадно втянул в себя аромат гречневой каши.