Эта короткая-длинная жизнь

Выпускной вечер в седьмом классе прошел весело, но в душе была тоска: не очень хотелось взрослеть, вступать в большую жизнь. Мне нравилось ходить в эту школу, слушать преподавателей, учиться, быть среди своих знакомых ребят. Но все это закончилось. Выдали аттестат об окончании семи классов, и… катись куда хочешь.

Валерка подал документы в художественное училище и мне предложил сделать то же самое, но я пошел сначала в авиационный техникум. При сдаче документов заглянул в аттестаты ребят, там были сплошные «пятерки», конкурс был до десяти человек на место, мне там делать было нечего, и я сдал документы в художественное училище на специальность «учитель черчения и рисования». Училище находилось на правом берегу реки Омки. Это было старинное двухэтажное кирпичное здание. Учили там четыре года, а потом направляли на работу в школы города. Преподаватели были художниками старой закалки, особенно я, запомнил отца и сына Беловых. Они и принимали экзамены. Было два творческих экзамена: натюрморт с гипсом и жанровая композиция. За натюрморт получил «тройку», а за жанр – «пятерку». Мне пришлось схитрить на экзамене, я принес заранее заготовленные маленькие рисунки, разбитые на квадратики; выбрав один из них посложнее, перерисовал на большой лист, тоже по квадратам, затем нанес свет и тени, и получилась эффектная композиция с фигурами. Белову – старшему очень понравилось, и он сказал всем, что так и на третьем курсе не каждый студент нарисует. Литературу и математику я сдал на «четверки» и легко прошел по конкурсу. Стал учащимся художественного училища имени Врубеля. Первые два курса много времени уделялось рисунку, чего я терпеть не мог. Рисунок – это усидчивость, а у меня ее не было. «Тройки» были моими основными оценками. Когда Белов – старший стал нас учить серьезной живописи, а он был народный художник СССР, я сразу оказался в своей стихии. Мое воображение выдавало такие сочетания цветов, что даже Белов удивлялся и восхищался. За живопись были только «четверки» и «пятерки». Занятия в училище проходили с девяти до шестнадцати часов, а во второй половине дня большинство учащихся продолжали совершенствовать свои творческие работы. А я или занимался боксом, или ходил на свидания, вечеринки и танцы.

Первые два года жил с родителями, а на третьем курсе перешел в общежитие училища. Отец получил новое назначение директора фабрики в Ярославле. Родители переехали в августе, а в октябре, в сорок четыре года, отец умер от сердечного приступа. У него было тяжелое ранение после войны, а он много курил и совсем не ценил свою жизнь. Однажды на даче отец очень утомился и сел отдохнуть на скамейку. Я, видя его усталость, сказал, что он совсем не бережет себя, что ему надо бросить курить. На что отец просто ответил: «А зачем мне жить? Мне уже все надоело…»

На третьем курсе пришлось подрабатывать: от матери я не получал ни копейки. В училище платили стипендию в двадцать семь рублей. Я трудился по вечерам на разгрузке вагонов; за четыре – пять часов работы мы сразу получали до пятнадцати рублей, а для того времени это были большие деньги. На соревнованиях по боксу иногда тоже перепадало, но это было раз в месяц. К тому же я ухитрился попасть в городскую сборную младших юношей, и нам на сборах давали талоны на еду, по три рубля в сутки. В общем, как-то перебивался, и даже неплохо, всегда был одет и сыт.

Попутно с учебой в художественном училище посещал вечернюю школу. Об этой школе надо рассказать особо. Ребятам, которые поступали на первый курс училища, старшеклассники советовали параллельно учиться в вечерней школе, так как после третьего курса некоторым исполнится восемнадцать – девятнадцать лет, и их «автоматом» заберут в армию. Доучиваться приходилось после двух-трехлетнего перерыва службы в Советской армии. Меня это не касалось, но я решил тоже окончить среднюю школу за компанию с друзьями. После этого можно было свободно поступить в институт. Я знал двоих ребят, которые поступили в Московский художественный институт имени Сурикова. У нас были очень хорошие преподаватели. В вечерней школе вместе со мной учились парни из музыкального и профессионально-технического училища, рабочие с заводов и ребята, которые ушли из дневной школы, чтобы учиться в аэроклубе на летчиков. Учеба в вечерней школе была три раза в неделю с шести до десяти вечера. Учителя читали лекции по предметам, ученики писали конспекты, выполняли контрольные. Кто хотел, тот учился, а я в девятом классе только тянул время, получая «тройки» и «четверки». В десятом классе все изменилось. У нас появился новый классный руководитель историк. Меня выбрали старостой класса, пришлось чаще приходить на занятия и лучше учиться. История и математика стали моими любимыми предметами. Мои успехи в математике поражали всех. На контрольных работах вместо одного варианта решал четыре и раздавал решения всему классу. Когда учительница объясняла новые теоремы, всегда настороженно смотрела на меня, не зная, что я сейчас выкину, потому что часто, прослушав ее доказательства, я предлагал свое решение. Она долго думала и всегда говорила: «Я буду принимать только свое решение!» Из-за моей активности многие учителя относились ко мне настороженно и недолюбливали, математичка в том числе. Тем не менее, за честь школы пришлось выступать мне – участвовать в математической олимпиаде, которая проходила в Омском педагогическом институте. Задания были из школьной программы девятого и десятого классов. Я сдал решение в первой пятерке. На следующий день увидел список победителей и очень удивился. Под вторым местом стояла фамилия В.А.Орлов. Я не поверил своим глазам и обратился к секретарю. Она подтвердила, что я являюсь победителем. Потом в нашей школе мне торжественно вручили грамоту и приглашение в физико-математическую школу при Московском университете им. Ломоносова, но у меня были другие планы на жизнь. Кроме того, надо было оплачивать проживание и питание в общежитии университета – тридцать рублей. Так что математик из меня не получился. Зато, каким я пользовался уважением в школе! Директор школы всегда со мной здоровался первым. Моя фотография висела на стенде «Лучшие учащиеся школы». Только из-за «немецкого» и литературы аттестат был подпорчен. Сочинения по литературе писались кое-как и сдавались всегда с опозданием, а немецкий язык не было времени учить, как положено.

Для сдачи экзаменов по математике в школе мне поставили отдельный стол, подальше от других выпускников, чтобы я никому не помогал. Как только я отчитался по своему билету, меня тут же «попросили» из класса. После получения аттестатов вручили грамоту от РОНО и красивую дорогую книжку. Вечером было застолье, на котором я так напился, что потерял книжку, но грамота и аттестат сохранились. Спасибо учительнице физики, которая сильно надрала мне уши, чтобы я пришел в себя и протрезвел.

Хочу рассказать об одной встрече на олимпиаде. Когда я выполнил задание и вышел в фойе, меня окликнули. Это был знакомый по боксу Олег Кужель из другой школы. Оказывается, его пригласили для подстраховки: если бы у его приятеля сдали нервы, то он бы выступил на олимпиаде. Олег был легендарной личностью, я часто дрался с ним в спарринге. Он был старшим сыном полковника. Три года назад его отца перевели из Архангельска в Омск. Полковник был маленького роста, толстый, веселый человек. Мать – красавица эстонка, роскошная светловолосая женщина. Она не работала, а занималась воспитанием двоих сыновей. Олег был копией матери: выше среднего роста, белокурый, с правильными чертами лица. Младший – Гарик, копия отца: маленький, толстенький, всегда веселый. Мать относилась к детям по-разному: если Олега она боготворила, то с Гариком была просто вежливой. Даже мне, парню пятнадцати лет, пришла мысль, что Гарик не ее сын. Видимо, их родители просто сошлись вместе, каждый со своим ребенком. В армии так часто случается.

Гарик был везде середнячком: и в учебе, и в спорте. А вот Олег, я таких людей в жизни больше не видел, был всегда и везде первым. В школе с первого класса учился на одни пятерки. За отличную учебу его два раза посылали в лучший пионерский лагерь «Артек». Он всегда входил во все школьные спортивные команды и был первым. В боксе был чемпионом города в своей возрастной группе. Учился в музыкальной школе на скрипке и всегда участвовал в концертах. Писал стихи и рассказы, печатался в детских, юношеских газетах и журналах. Характер был не таким миролюбивым, как у брата; борец и в жизни, и на ринге. Девчонки были от него без ума. Я тоже был яркой личностью, но ему уступал. Мне не нравилось, что он пытался над всеми главенствовать, но меня он отличал от всех, видимо потому, что я тоже был боксером, обладал талантами и внешней красотой. Ему нравились мои натюрморты с цветами. Одну картину я ему подарил. Потом его мать попросила сделать еще несколько таких, обещая хорошо заплатить. Я очень уважал их семью, поэтому после летней практики подарил им еще две картины. В благодарность мать Олега подарила мне два набора масляных красок и всегда приглашала на воскресные обеды. Она очень вкусно готовила, особенно какие-то эстонские, латвийские блюда с рыбой, и пекла замечательные маленькие пирожки с мясом. Мне, голодному студенту эта пища казалась «божественным даром», по сравнению со столовской кашей, щами и тухлым компотом. Жаль, но через год я уехал из Омска, и мы с этой семьей расстались навсегда.

Получив аттестат о среднем образовании, я убрал его подальше и позабыл о нем. Третий курс училища был гораздо легче. Школа была позади, и я из «троечников» перешел в «хорошисты». Художественное училище давало большой объем знаний по искусству. Учили всем видам графики, которая только была известна; мы осваивали акварель, пастель, гравюру, различные техники живописи, скульптуры, фотографии и еще многое, сразу все не вспомнишь. Позже, я встречался с ребятами, которые заканчивали художественные институты, выяснилось, что они мне уступали во многом. В чем-то они были выше, в отдельной специализации, например, оригинальней могли оформить книгу или эффектней выполнить гравюру, но так свободно сделать многофигурную композицию, как я, могли немногие. А мои натюрморты с цветами практически у всех вызывали профессиональную зависть.

Третий курс пролетел незаметно; я подрабатывал грузчиком и еще устроился художником-оформителем на фабрику, расписывал стенды для «красного уголка». Расписание моей жизни было «жесткое», поэтому, ни один час в сутках не проходил впустую: учеба, бокс, иногда девчонки, танцы и работа. От матери ничего не получал, она занималась младшим братом и собой. Да я и не просил. Она работала экономистом в стройтресте, вечерами подрабатывала на базе уборщицей, за два часа работы имела неплохие деньги, мясо, овощи и фрукты. Брат учился во втором классе. Они мне писали редко, да и я, тоже ленился писать.

В конце второго курса руководство в училище изменилось. Бывший директор, а он был больше хорошим администратором, чем художником, тяжело заболел и уволился. Вместо него из отдела культуры нам прислали отставного полковника, бывшего политрука. До этого он был директором дома «престарелых», директором музея, а теперь стал руководителем Художественного училища. Если бывшего директора мы видели два-три раза в год на линейках и выставках, то этого, по три-пять раз в день, во всех уголках училища. Всем он давал ценные указания, как надо учить искусству. Преподаватели просто закрывали классы, чтобы он не мешал их работе. А он, потоптавшись у дверей кабинета, бежал к следующей двери. Энергии в нем было много. Один раз он битый час без бумажки держал речь перед нами: начал с космоса, прошелся по всей внешней и внутренней политике, рассказал об армии, где мы будем скоро служить, но ничего не мог сказать об искусстве. Вот такого «кадра» нам прислали из отдела культуры.

Через год судьба сыграла со мной злую шутку. В нашем училище курсом старше учился один из родственников директора. Этого парня я несколько раз видел на городских соревнованиях по боксу. Он дрался в полутяжелом весе и на ринге выглядел неплохо. У него, как и у меня был первый разряд по боксу. Одна черта мне в нем не нравилась, на вечерах он всегда был окружен компанией и старался подавлять всех окружающих. Но меня они никогда не задевали, и я их тоже обходил стороной.

В конце июня выпускной курс всегда устраивал прощальный вечер, собрался на него и я. Нагладился, начистился и ждал в общежитии своих подруг. Они немного опоздали, зато принесли бутылку вина. Это вино я спрятал в тумбочку, чтобы выпить потом, так как в училище было много своей выпивки. С хорошим настроением мы подошли к актовому залу. Вдруг оттуда выскакивает мой приятель и держится за испачканный кровью рот. Он прошепелявил, что ему выбил зуб тот самый родственник директора за то, что в танце он не уступил красивую девчонку. Я буркнул: «Пойдем, посмотрим!» Вошел в зал, танцующие пары с одной стороны, сдвинутые столы с вином и закуской с другой. Народу тьма! Это были выпускники и их знакомые, родители и преподаватели. Гремела музыка. Все окна были открыты, но духота стояла страшная. В углу за столом сидели пятеро наших обидчиков. Мы, аккуратно лавируя между танцующими парами, двинулись в их сторону. У меня не было никакого желания драться в зале и портить всем настроение. Я просто хотел пригласить его на улицу и спокойно выяснить отношения, а если случится, то и «помахаться» с противником. Но, увидев меня, этот парень вскочил и бросился ко мне. Он «летел», как бык на корриде, глаза были красными от выпитого вина, раскрытый рот издавал какие-то угрозы. Чувствовалось, что он плохо соображал, его кулаки были устремлены в сторону моего лица. Я автоматически сделал «нырок» под его руку и несильно ударил в солнечное сплетение, второй удар нанес снизу в челюсть, тоже несильно. Он как-то неестественно «хрюкнул», закатил глаза и упал на спину, опрокинув стулья и стол с посудой. После грохота падающего тела и истерического крика каких-то девчонок в зале наступила мертвая тишина. Я нагнулся и попробовал приподнять плечи и голову нападавшего, но липкая и темная жидкость заставила меня отдернуть руки. Из пробитого затылка и рта текла кровь. «Быстрее скорую!» – хриплым голосом крикнул я куда-то в сторону. Затем стал раздвигать стулья и столы, чтобы вытащить тело на свободное пространство. Я мгновенно сообразил, что «влип» в неприятную историю. Первая мысль была – бежать! А куда? Зачем? Все равно свидетелей драки много – весь зал. Через некоторое время приехала милиция и врачи. Санитары быстро унесли неподвижное тело. А меня, в сопровождении сержанта, повели в кабинет директора на второй этаж. За столом не сидел, а прыгал на стуле разъяренный директор, размахивая тощими руками: «Посажу! Сгною! Сдохнешь в тюрьме! Раздолбай!» Мне почему-то стало смешно, видимо, на нервной почве. Мелькнула противная мысль: «От тюрьмы и от сумы не зарекайся!» Несколько моих знакомых ребят уже оказались за решеткой, и все боксеры. Одни за драки, другие за воровство и изнасилование. «Вот пришел и мой черед…» – с горечью думал я. Молодой лейтенант составлял акт происшествия, выслушивал свидетелей. Я скупо отвечал на его вопросы и смотрел в окно. Там, на обрызганных солнечными лучами ветвях, беззаботно прыгали два воробья и о чем-то спорили между собой. А в моей груди была гнетущая тоска. На столе зазвонил телефон, и директор схватил трубку, потом, молча, передал ее лейтенанту. Тот выслушал и громко сказал: «Есть!», – повернулся ко мне и небрежно бросил: «Пошли на обследование». В больнице я сдал кровь на анализ, потом молодой врач долго стучал меня по пальцам молоточком, изучал мои глаза и задавал вопросы. Написав свое заключение, отдал бумагу лейтенанту. В милиции уже майор внимательно просмотрел написанное врачом и лейтенантом, и произнес:

– Тебе крупно повезло, ты абсолютно трезвый и не нападал, у тебя, получается – самозащита, и все свидетели дали показания в твою пользу. А твой соперник был пьян, затеял драку, упал, пробил себе голову, сломал ребро, прокусил язык… Во всем виноват только он сам. Ты свободен!

Теплая волна пробежала по моему телу. Я снова ожил. Но мне еще не верилось, что я свободен. Только когда вышел из сумрачного помещения милиции и увидел солнце, понял, что все неприятности позади.

На следующий день меня вызвали в кабинет директора. Тот, молча, протянул мне лист бумаги с печатью, где я прочитал: «За неоднократное нарушение дисциплины в стенах училища и так далее… студент третьего курса Орлов Валерий Алексеевич отстранен от занятий в этом учебном заведении на срок до одного года. Печать и подписи пяти преподавателей были внизу этого документа. Из кабинета я вышел в каком-то тумане: с одной стороны, я ожидал «пакости» от администрации, но с другой пытался на что-то надеяться. Вся жизнь моя рушилась сроком на один год. Не успел я прийти в общежитие и завалиться на свою койку, как притащилась «Жаба» – толстая комендантша и скрипучим голосом, обращаясь вроде бы ко мне, а может в окно, произнесла:

– Раз ты, Орлов, больше не являешься учащимся, то по закону тебе дается неделя для устройства в другом месте. У меня все «койко-места» на учете. Желающих много, а мои возможности ограничены.

В этом она была абсолютно права: получить место в общежитии было невероятно тяжело. Я сам в свое время целых три месяца снимал угол, прежде чем сквозь строй желающих протиснуться в общежитие.

Сначала у меня появилась мысль поехать в Москву и попытаться поступить в Суриковский институт живописи. Но с моими оценками за третий курс и отрицательной характеристикой не имело смысла пробовать. В моем подсознании жила еще одна детская мечта стать летчиком. Мне всегда хотелось быть боксером, летчиком и художником. На ринге я «дерусь» уже два года, кое-чего достиг: иметь в шестнадцать лет первый юношеский разряд по боксу – совсем неплохо. В искусстве тоже есть успехи: профессия художника мне очень нравилась еще и потому, что она меня кормила. Благодаря своим работам по искусству я накопил пятьсот рублей на сберегательной книжке. На эти деньги смогу спокойно прожить три месяца.

Насчет авиации мне в военкомате сказали, что прием в летные училища начинается только с восемнадцати лет. Значит, у меня в запасе еще два года. Взвесив все «за» и «против», я решил поехать в Ярославль. Там, у матери, я прописан, попробую поступить в Ярославское художественное училище, дальше буду заниматься боксом, пойду в аэроклуб учиться на парашютиста, найдутся и какие-нибудь «шабашки» для заработка, чтобы не зависеть от матери. С ней поговорил по телефону – мать была не против моего решения, правда, несколько раз назвала меня «идиотом» и «тупицей».

В своем бывшем училище я взял документы, с друзьями и подругами расстался довольно легко, мы обещали друг другу писать. Через неделю поезд уносил меня из этого северного города. Лежа на верхней полке, смотрел в окно и вспоминал, как шесть лет назад ехал с отцом и матерью в Ярославль на таком же поезде. Только с отцом мы ехали в богатом, мягком купейном вагоне, обедали в вагоне-ресторане, то есть жили полной жизнью преуспевающих людей. А сейчас я еду в плацкартном вагоне, где вентиляция не работает, кругом орущие дети, пьяные соседи, которые если не спят с диким храпом, то «горланят» песни противными голосами; еда всухомятку, а ехать надо трое суток. Одно мне понравилось в этом путешествии, когда поезд три часа полз вдоль Байкала: еще работала старая ветка, и поезд неторопливо «плелся» по берегу озера. До воды было очень близко – какие-то пять-десять метров, а кругом высились скалы, лежали валуны, свечами тянулись к небу сосны. Красота неописуемая. Саянские горы отличаются от Кавказских: они не такие высокие, как южные, но со своим северным величием.

В Ярославль поезд пришел рано утром. Я расспросил на вокзале, как можно добраться до нужного адреса. Получил совершенно разные ответы, но все-таки нашел наш дом. По сравнению с омским домом это была жуткая насмешка ненормального архитектора. Коридора почти не было, туалет и ванная совмещены, комнаты проходные, потолок я свободно доставал рукой. Были, правда и свои плюсы: третий этаж, солнечная сторона и кирпичный дом, но «Хрущевка» и есть «Хрущевка». Последние три года в Омске мы жили в удобной, просторной «сталинской» квартире, где в коридорах можно было играть в футбол, на кухне закатывать банкеты, а в комнаты приглашать родственников, которые не стеснят своим присутствием.

Мать встретила меня упреками, брат с большим неудовольствием, потому что я выкинул его из насиженного угла и взамен предоставил место в проходной части комнаты, на сквозняке.

Вот так началась моя ярославская жизнь.

Глава 4

В госпитале, я с большим уважением относился к медсестрам, они для больного значат гораздо больше, чем врач. Они постоянно находятся рядом, в сложной ситуации ты только с ними можешь поделиться своими неприятностями, я уже не говорю об уколах. А мое тело получило столько этих процедур, что по одному виду медсестры, сразу могу сказать, мастер она или посредственный ученик. Искусство делать уколы вырабатывается годами. Ты еще спишь, видишь сладкие сны, а опытная медсестра тихо подходит, легко отбрасывает одеяло, мягко стукает по ягодице и… укол готов, а ты продолжаешь тихо сопеть. Но в этот раз мне не повезло, подошла неопытная практикантка, их допускают только в палаты выздоравливающих. Она бесцеремонно разбудила меня, перевернула на живот и стала «издеваться» над моим задом: вместо того, чтобы легко и быстро воткнуть злополучную иглу, она медленно вводила ее на определенную глубину, потом также медленно нажимала на поршень шприца и выдавливала жидкость мне под кожу. Я испытывал такую боль, что не только сон бежал от меня, но и сама душа просилась наружу. После таких процедур настроение портилось надолго.

Каждое утро лечащий врач осматривал меня и шутил, что скоро я буду прыгать и скакать по лестницам как малолетний шалун. Я ему верил, потому что уже мог легко вставать с кровати, и на костылях прогуливаться на небольшое расстояние. Приходили массажисты гладили и мяли мои мышцы, которые потихоньку наливались силой и здоровьем. Никаких ЧП в моей палате не происходило – лежали те, кому скоро уходить в армию или получить «белый билет» на «дембель». Когда я ковылял по коридору, то проходил мимо палат тяжелобольных и всегда чувствовал, что-то тяжелое и гнетущее – это заставляло сжиматься мою душу. Такое чувство испытываешь на кладбище, когда смотришь на новые могилы. Казалось, что в распростертую «пасть» неба рвется какая-то сила из земли. Поэтому я старался быстрее пройти по коридору к себе в палату и на уютной койке, спокойно придаваться своим воспоминаниям.

Вспоминаю смерть отца; она была неожиданной и страшной для всех нас. Был человек, и… его нет. Отец никогда не жаловался на свои болезни, часто сидел в одиночестве, много курил. Я ему как-то сказал, что он не бережет себя. Отец ответил просто и ясно: «Я не хочу жить!» Для меня жизнь только начиналась и поэтому эти слова меня больно ударили. Я не понимал, как мой отец может не хотеть жить?! Отец достиг в своей жизни неплохих результатов. Был начальником фабрики (у него было около шестидесяти подчиненных), великолепная квартира в центре Омска, семья – жена и два сына. В свободное время занимался садоводством (имел небольшой участок за городом в красивом местечке), интересовался литературой – дома была большая библиотека. Почти каждый год ездил отдыхать в Сочи. Правда, у него после финской компании тридцать девятого года были два тяжелых ранения, может быть, они подорвали его физическое и психическое здоровье. Я не слышал, чтобы он когда-то ругался с матерью или соседями. Все «острые углы» старался обходить стороной – любил тишину. Мать была полной противоположностью отца: ей дай маленький повод, сразу устроит непримиримую войну.

Во дворе нашего дома всегда играло много детей, и почти у половины из них не было отцов. С какой завистью смотрели приятели, когда я шел за руку с отцом, с каким удовольствием они пристраивались рядом с нами, чтобы прохожие видели, что и они принадлежат к нашей семье. И вот отца нет. Ночью у него сильно заболела грудь, «скорую» мать не вызвала, до утра без сна он пролежал в постели, рано утром сам пошел в больницу, не дошел сто метров до здания, упал и умер. Когда мать получила свидетельство о смерти, там было написано – инфаркт миокарда. Сердце отца прослужило всего сорок три года.

Вот такие воспоминания навел на меня дом и переезд в Ярославль. Почему-то этот город я никогда не любил. В Ярославле прожил всего пять лет, потом была армия, Ленинград, и в Ярославль меня никогда не тянуло, а там были похоронены почти все мои родные. Отца похоронили на небольшом кладбище недалеко от железнодорожного вокзала, почти в центре, справа от церкви. Он был прав, когда говорил, что квартиру и похороны ему обеспечит Государство. Так как отец был начальником, мы всегда имели государственные квартиры, когда он умер, похороны организовало Государство: предоставило место на престижном кладбище, вырыло яму, положило тело в красный гроб, опустило, зарыло, сделало холмик и… забыло про его существование. Ни памятника, ни ограды отцу было не положено. Этим «покойницким» хозяйством занималась моя мать. В семье было маленькое сбережение, и оно ушло на деревянный памятник и железную решетку. Каждую весну мать приходила на кладбище, чистила могилу, сажала цветы, красила изгородь – всегда в голубой цвет. Там же на могиле она потеряла свое обручальное кольцо. Символично осталась «вечной» женой. Потом у нее было много любовных романов но, ни один из них не закончился замужеством.