Эта короткая-длинная жизнь

У Валерки мать работала телефонисткой в управлении на четвертом этаже, а моя мать – оператором машин на третьем, поэтому мы с ним часто ходили в обеденный перерыв к нашим родителям. Столовая находилась в подвале. Такое обилие булок и пирогов можно было встретить только на картинах старых мастеров в Эрмитаже или Русском музее. Несколько столов плотно приставлены к стене, около них движется вереница людей к кассе. А на столах горы из хлеба – такого живописного вида, что, став художником, я не раз изображал эту картину. А каков запах свежеиспеченного хлеба! Да, детство наградило и приятными воспоминаниями.

С Валеркой мы ходили на праздники, получали подарки. Память хранит дружбу с ним, хотя близкими друзьями мы не были. Он был тихий и застенчивый, очень гордый – не любил принимать помощь от школы или от знакомых. Хотя его матери было очень трудно: она одна воспитывала двух мальчиков. Я, наоборот, был забияка и драчун, Валерке от меня часто доставалось. Все приемы борьбы, какие мне показывали мои приятели с улицы, проходили через Валеркино тело, которое плюхалось или на пол, или на мой диван. В новогодние праздники мы с ним, сидя за столом, рисовали Дедов Морозов. За вечер ухитрялись нарисовать по десять – пятнадцать штук. Потом приходила его мать, хвалила за рисунки и отправляла меня домой. Они жили в четвертом подъезде, а я в третьем. Однажды Валерке подарили серого пушистого котенка. Он очень гордился этим красивым созданием. Мне стало завидно, и я упросил родителей привести в нашу комнату дворового пса. Отец сказал, что если я буду учиться на «четверки», то это возможно. Но на другой день я получил «двойку», а пес обгадил весь коридор и изгрыз туфли отца, за что и получил пинок под зад. А Валеркина кошка долго у них не прожила: она подавилась костью и умерла – ветеринаров у нас тогда не было рядом.

В соседнем дворе знакомого мальчика приняли в Суворовское училище. Когда мы с Валеркой увидели его красивую форму – черную с красными лампасами, то тоже захотели стать суворовцами. У этого мальчика отец потерял на войне обе ноги, поэтому его через военкомат устроили в училище. У Валерки отца по документам вообще не было, а про своего отца я решил сказать, что он инвалид. В военкомате дежурный нам битый час объяснял, что в Суворовское училище направляют только через районный исполнительный комитет, и дал целый список документов, которые надо оформить в разных инстанциях. Мы были очень разочарованы и вскоре потеряли этот список. Так суворовцами мы и не стали. Но мой отец с гордостью говорил знакомым, как я без чужой помощи ходил в военкомат и пытался устроиться в Суворовское училище.

В третьем и четвертом классах я дружил с Генкой Бояркиным, который жил в нашем подъезде на пятом этаже. Он был одного со мной возраста и физически очень сильный, но страшный трус. Генка преклонялся перед всеми, кто был наглее или активнее. Я не видел, чтобы он дрался или хотя бы ссорился с кем-то. Генка всегда был в стороне и занимал позицию молчаливого наблюдателя, а если его серьезно затрагивали, то просто ревел, и от него сразу отступали. Может быть, он смог бы стать по-настоящему сильным, но отец сделал все, чтобы изуродовать его внутреннее «я». Когда сын из школы приносил «тройки», отец шлепал ладонью по его заду или давал подзатыльник, а если «двойки», то начиналась настоящая порка старым офицерским ремнем. Генка менялся в лице даже при виде этого ремня, а если его били, терял человеческий облик и походил на затравленного зверька, попавшего в зубы матерому хищнику. Меня отец тоже порол ремнем, но я знал, что это заслуженно, поэтому старался терпеть и особенно не расстраивался. Наши отцы считали, что так требуется для воспитания, но, как показала жизнь, они глубоко ошибались. Воспоминания об этих моментах всегда отравляют мне память об отце, а из Генки они сделали раба перед наступающей силой. И если я на силу отвечал силой, то Генка на силу мог ответить, увы, раболепством и подхалимажем. Отец Генки был каким-то партийным работником в Управлении, на фронте старшиной в роте разведчиков. В праздники на его груди блистали ордена и медали. Словом, был заслуженный вояка. Всю жизнь стремился вырваться вперед, но не хватало образования. Закончил только четыре класса сельской школы и Высшую партийную школу при Горкоме КПСС. Он умел то грубостью, то лестью добиваться своего. Последняя его должность – глава Центрального района города Омска. Прожил большую жизнь – восемьдесят семь лет, но за эти годы переломал столько судеб людей, что даже страшно подумать. Когда он встречался с моим отцом, имевшим тяжелое ранение после войны, то всегда посмеивался, что тот не имел ни одной медали. У моего отца в Кремле были связи, и Генкин отец, узнав об этом, всячески старался ему понравиться. Я однажды услышал, как отец говорил матери о Бояркине: «Страшный человек. Карьерист! Надо от него держаться подальше!» Бояркин с моим отцом вначале первый здоровался, льстиво разговаривал, а потом, ничего не получив от него, отвернулся и не замечал. Нехватку своего образования он старался с лихвой возместить в сыне, сделав его первым человеком в научном мире города Омска. Генка окончил школу с серебряной медалью, поступил в технический институт. После его окончания, с помощью отца, закончил аспирантуру, защитил кандидатскую и докторскую диссертацию, получил «профессора»; в науке ничего не сделал; скромно умер в сорок девять лет. Отец устроил ему всю жизнь, женил и похоронил. Неизвестно, как бы сложилась его жизнь без влияния отца.

С Генкой у меня был интересный случай в пионерском лагере. Мои родители, чтобы отдохнуть от меня, на все лето устраивали в хороший пионерский лагерь в городе Ишим. Природа там была просто великолепная, лагерь находился в сосновом лесу, рядом речка, озера, сопки, в июле было много ягод. О такой красоте можно только мечтать. Было одно «но» – ишимские ребята, а их было подавляющее большинство, они всегда находились во вражде с омскими подростками. Я три года ездил в эти лагеря, и каждый сезон заканчивался драками. Мне доставалось больше всех, так как я первый лез в драку и не прощал никаких оскорблений в свой адрес. Генка в этот лагерь приехал в первый и последний раз, со всеми ишимскими ребятами передружился, из-за страха быть побитым. Он здоровался с ними за руку, льстиво улыбался, и ему сказали, что в последний день смены его бить не будут, Генка стал их другом. Меня же, наоборот, обещали «отметелить» по первое число. Так оно и вышло: за два дня до окончания смены мы с Генкой шли из столовой, а в уединенном сквере нас ждала группа «ишимцев» из десяти-двенадцати человек. Бежать не было смысла, и я сказал Генке: «Закрой мне спину. Отобьемся!» У «ишимцев» не было здоровых ребят, а мы были и выше, и сильнее. Генка как-то спокойно мотнул головой в знак согласия. Я, недолго думая, первому врезал в челюсть – он упал, следующего ударил ногой – он отскочил; с третьим сцепился «намертво» и повалил. На меня сверху навалилось человек пять, подо мной оказались двое, и пока я их бил, пять человек сверху «дубасили» меня. Так продолжалось минуты две, пока драку не разогнал пионервожатый. Я вскочил, весь истерзанный и грязный, вижу: Генка стоит в стороне, наблюдает за происходящим. Он не дрался, а спокойно наблюдал, как меня били. Когда я во дворе нашего дома рассказал об этом ребятам, Генка устроил истерику со слезами и криком, все отвернулись от него и не разговаривали около месяца.

Друг с другом во дворе мы тоже не очень церемонились: почти каждый день кто-нибудь кого-нибудь под горкой или за кустами «дубасил». Мне тоже часто доставалось от старших приятелей. Однажды, играя в песочнице, я отобрал машинку и ударил мальчишку младше меня – это был брат парня, который помогал мне у пруда. Сначала я забеспокоился, но мой старший приятель на это не обратил внимания. На другой день я встретил во дворе их отца – крупного мужчину без руки – он потерял ее на фронте. Этот человек, молча меня, остановил и так посмотрел в глаза, что я от страха сжался в комок. Потом он отвернулся и ушел. Эту встречу я помнил долго и мальчишку обходил стороной. Не знаю, почему его отец-фронтовик ничего мне не сказал: или увидел мой страх, или вспомнил, что он и его жена работали на фабрике под началом моего отца. Но мужик был решительный и смелый. Я во дворе слышал о том, как он получил трехкомнатную квартиру на семью из семерых человек. А мы в это время жили в одной комнате двухкомнатной коммунальной квартиры. Дело было так: когда распределяли жилье в новом доме, он пришел на собрание управления, закрыл за собой дверь, достал топор, показал орден Красной звезды и сказал:

– Я уже пять лет мотаюсь по баракам – дети болеют, жена заработала туберкулез. Я инвалид войны. Если сейчас не дадите ордер на квартиру – всех вас порубаю. А там будь что будет!

Собрание сразу согласилось с его доводами, и выдали ордер на трехкомнатную квартиру. Но в новой квартире герой прожил всего четыре года, так как умер в сорок лет от обширного инфаркта.

В четвертом подъезде нашего дома жили еще два моих приятеля, Мишка и Игорь, оба из семей военных. Мишка был крупным белобрысым парнем. У меня с ним часто возникали стычки, из которых я выходил победителем. Его мать не стала жаловаться моим родителям, а подговорила парня из соседнего двора, чтобы тот меня побил. Парень был старше меня года на два и, хотя с детства хромал на одну ногу, был сильнее меня. После того, как я, поверженный и весь истерзанный, сидел в снегу и ревел, он пошел в квартиру Мишки. Позже я узнал, что Мишкина мать накормила его разными пирожными, дала шоколад и много всяких конфет. Через неделю мы забыли все ссоры и мирно играли вместе во дворе, забегали домой друг к другу. Мне запомнилось убранство Мишкиной квартиры: я был поражен красотой мебели красного дерева в стиле модерн (как узнал позже). Одежда у них была красивая и дорогая: кожа, вельвет, шелк. Интерьер тоже очень впечатлял: на стенах висели дорогие картины в старинных рамах, а на подставках-тумбочках располагались проигрыватель и приемник. И все это, оказывается, было немецкое. Мишка рассказывал, что его отец во время войны восстанавливал железные дороги и мог беспрепятственно вывезти из Германии любые вещи. Мужик, чувствуется, был не промах: видимо, обчистил какую-то богатую немецкую квартиру. Мишка был светловолосый крупный парень – похож на немца, и мы часто смеялись, что отец и его тоже вывез из Германии. Он обижался, говоря, что похож на мать. Она была высокой белокурой женщиной, а отец, напротив, был маленьким, толстым человеком с глубоко посаженными колючими глазами. Странная была семья! Когда попадал к ним в квартиру, ее красота сначала восхищала, а потом начинала давить, и хотелось уйти на свежий воздух. Летом мы сильно завидовали Мишке, у него было два спортивных велосипеда иностранной фирмы. Такие велосипеды у нас в стране появились в девяностые годы, но тогда, в шестидесятые, это была редкость.

Мне больше нравилось ходить в гости к другому приятелю – Игорю. У него был добрый отец, всегда предлагал сладости и расспрашивал о жизни и учебе. Там я всегда чувствовал себя раскованно. Обстановка квартиры была простая – светлый мебельный гарнитур советского образца. Игорь мне запомнился как честный, крепкий парень. Он часто помогал мне в уличных стычках. Однажды, я сделал из железного детского пистолета оружие, которое стреляло пулей: набил его порохом, зарядил и предложил Игорю опробовать в действии. Тот сразу согласился, но я его отговорил и предложил не нажимать на курок, а сделать пороховую дорожку к отверстию в стволе и поджечь порох – тогда и произойдет выстрел. Пуля была настоящая: их мы собирали на стрельбище в военном училище. После того, как мы спрятались за камнями, я поджег порох, и через две-три секунды прогремел выстрел. От пистолета осталась только ручка, а все остальное разнесло. После этого я испугался проводить подобные эксперименты, а Игорь был готов к ним всегда. Смелый был парень! Во дворе все его уважали. Жалко, что в нашем доме они прожили недолго и скоро переехали в другой город.

Впервые интерес к рисованию у меня проявился еще в четвертом классе. В нашей комнате я сделал что-то наподобие мастерской художника, где находился мольберт, сделанный мною, лежали доска с бумагой, карандаши, кисти и акварельные краски. С большим азартом рисовал две недели. Родители не мешали, но и не поддерживали меня. Им не очень нравилось, что я занял часть небольшой комнаты. Вскоре, мое рвение утихло, и мастерская прекратила свое существование. А вместо нее на ящиках, обтянутых красной материей, появился новый телевизор «Рекорд». У Бояркиных был «КВН», экран которого был меньше нашего в четыре раза. А у Мишки и Игоря был телевизор «Темп», экран которого был больше нашего в два раза. Вот так мы и хвастались друг перед другом. Когда у нас не было телевизора, мы с Валеркой Соловьевым ходили смотреть телевизор в «Красный уголок», на работу к родителям. Отец писал записку – разрешение на вахту, и нас пропускали по воскресеньям смотреть детское кино и мультфильмы. Наш телевизор показывал очень плохо, антенный сигнал был слабый. Домовых антенн тогда не было, поэтому отец конструировал разного типа комнатные антенны, но все безрезультатно, но и такое качество было счастьем, можно было смотреть кино дома. Правда, вечером меня часто выгоняли на кухню, когда родители смотрели фильмы для взрослых. Но я был «малый не промах» и в дверях проделал маленькую дырочку. Особенно мне запомнился фильм под названием «Ханка» (кажется, так, но точно не помню) в нем было много любовных сцен, но я к ним отнесся спокойно, так как уже видел все это в натуре на школьном дворе. Часто на просмотр фильмов отец приглашал соседей, но мать это не радовало, потому что это были женщины: врач лет сорока, мастер производства лет тридцати и двадцатилетняя студентка. Все они имели на отца виды: он был красивым мужчиной со спокойным характером и начальником «со связями» в Москве. Конечно, такого полюбит любая женщина. Если в комнате мать молчала, то на кухне устраивала скандал из-за всякой ерунды. Отец всегда извинялся перед соседями за ее поведение. Со своим телевизором отец промучился еще года три, пока, наконец, не продал его.

Соседка, студентка, часто устраивала небольшие вечеринки у себя в комнате. К ней приходили молодые люди с такими прическами и в таких одеждах, которые я видел только в журнале «Крокодил». Этих молодых людей называли «стилягами». Но мне они очень нравились. Молодые, красивые, оригинально одетые, они резко выделялись на фоне серых, незаметных людей. Я хорошо помню одного из них, Жорика. Высокий, прическа, как у попугая хохол, черные волосы намазаны бриолином, пиджак с широкими плечами какого-то апельсинового цвета, рубашка, привезенная с южных морей, и галстук с невообразимым рисунком – папуас под пальмой, брюки дудочкой в обтяжку, и коричневые кожаные полуботинки на толстой подошве. Его внешний вид украсил бы любую обложку западного журнала. Он всегда приходил один, надушенный одеколоном с каким-то резким запахом, и был очень говорлив; в руках его была бутылка вина и пачка пластинок. Через стенку было слышно эту странную, но приятную музыку, называемую джазом. На следующий день, на подоконнике в кухне стояла вереница пустых бутылок, и когда никого не было, я собирал из каждой бутылки по капле, пробуя на вкус разные сорта вин. Больше всего мне нравился ликер. Он был очень сладкий и тягучий.

Четвертый класс был закончен мною довольно успешно, в табеле стояло поровну «троек» и «четверок». Зато по поведению у меня стояла «отлично», что было самое удивительное. Всех «хорошистов» и «отличников» направили учиться в «английскую» школу, которая находилась недалеко в новом трехэтажном здании. Мне тоже хотелось учиться в такой красивой школе. Но судьба-злодейка забросила меня в другую: старую, деревянную, одноэтажную школу-семилетку в километре от нашего дома. И мы с Валеркой Соловьевым шесть дней в неделю топали на своих двоих в такую даль. Трамваи ходили редко, пешком было быстрее и удобнее добираться. Рядом с нашей школой был казахский рынок и цирк. На рынке казахов было мало, в основном преобладали русские продавцы с картошкой, зеленью, овощами и молочными продуктами. Осенью приходили казахские караваны с верблюдами. Они привозили маленькие арбузы и яблоки. Мы ходили на этот рынок всегда, как в зоопарк: верблюды, ослы, лошади, овцы, куры, кролики представляли особый интерес для ребенка. Удивительно было наблюдать за их поведением. Верблюды, безразличные ко всему, тягуче жевали своими большими челюстями какую-то жвачку, а если их кто-нибудь разозлит, то иногда и плевали. Интересна была одежда у казахов – мужчин: летом и зимой те носили халаты: разноцветные, яркие, они пленяли глаз художника своей пестротой. Женщины были одеты скромнее, но зато увешаны множеством серебряных украшений. Особенно мне нравились их пояса – тонкая, ювелирная работа. Потом такие красивые вещи я видел в музее. Казахские арбузы в три раза меньше астраханских и по вкусу тоже им уступали. Но я никогда не видел, чтобы астраханские арбузы солили, а казахские продавали из бочек солеными, как огурцы. Вкус их был какой-то странный, резкий, терпкий. Они мне не очень нравились в таком качестве. Кумыс – кобылье молоко тоже продавали, но редко. Мой отец просто обожал эти два продукта, а мы с матерью были к ним безразличны. Мне запомнилось, как продавали молоко зимой: торговка стояла, сильно укутанная из-за мороза, а около нее лежали белые, круглые цилиндры – это и было замороженное молоко.

За рынком, через улицу, располагался цирк. Деревянное здание старой постройки впечатляло своими размерами. Летом цирк не работал: артисты ездили по другим городам с гастролями. В октябре начинался новый сезон. В цирк я ходил два – три раза в год, видел всех знаменитых артистов того времени. Особенно запомнился Карандаш, маленький человечек с писклявым голосом. Внутри здания все было устроено, как обычно в цирках: арена, небольшой балкон для музыкантов, сидения для зрителей ярусами, фойе, буфет, туалеты. У входа висели большие афиши, которые я долго рассматривал, изучая, как нарисованы морды и фигуры животных. В Новый год цирк выглядел особенно празднично. У отца на фабрике раздавали билеты с подарками. В подарок входили фрукты и сласти: яблоко, апельсин или мандарин, вафли, конфеты, небольшая шоколадка. Все это я съедал за один раз и со спектакля уходил с пустыми карманами и набитым сладостями желудком. Новый год в Омске – это самое счастливое время за всю мою жизнь!

Школа нас встретила сильным запахом краски и хлорки. Мы должны были здесь учиться три года: пятый, шестой и седьмой классы. Директором был отставной капитан – артиллерист. Он был маленького роста и хромал на левую ногу, имел зычный голос и ходил в синих галифе и сапогах, иногда носил китель и пиджак темного цвета. На груди его красовались два ряда наградных планок и знак ранения. Мы его уважали и немного побаивались. Он преподавал географию. Мне его уроки запомнились одним высказыванием: «Бабы – дуры, вывешивают зимой сырое белье и думают, что оно сохнет, а что с ним происходит, сейчас будем рассматривать…» Это высказывание употреблялось часто и «бабы – дуры…» запали в мою детскую память.

Классный руководитель у нас преподавала математику. Все учителя были строгие, но доброжелательные, и часто мне прощали грубые выходки. Нас собрали из двух начальных школ, но несколько потасовок распределили в табеле рангов всех мальчишек, и каждому досталось место по способностям и заслугам. Я снова оказался примерно вторым или третьим по силе среди двадцати ребят. Сильнее меня был только Арбузов – третьегодник. Он старался не вмешиваться в наши распри, но и не позволял себя оскорблять, его больше интересовали девчонки, парень рано вырос. В соседнем, пятом классе, были свои лидеры. Как-то в буфете я сцепился с одним из них, но меня побили после школьных занятий, я больше к ним не лез, и меня тоже не трогали. Перед зимними каникулами в наш класс пришел новенький по фамилии Братцев, рослый парень, но он уступил мне после первой стычки на перемене. Он стукнул Валерку Соловьева, моего приятеля, а я, зажав его между шкафом и стеной, «отделал» кулаками по ребрам и животу, но по лицу не бил. Этим и закончилась наша ссора. Он поплакал, успокоился, но жаловаться не стал. Вот так мы и жили по своим детским законам.

Учительница физкультуры записала меня в школьную команду для выступления на городских соревнованиях. Они проходили почти каждый месяц, то по бегу, то по лыжам или гимнастике. Призовых мест я не занимал, но всегда был близко к лидерам. Один раз я выступал на городских соревнованиях по лыжам, дистанция пять километров. Учитель сказал: «Особенно рваться не надо, главное выставить команду для очков!» Нам выдали школьные лыжи на мягких креплениях: валенки закреплялись кожаными ремнями, своих лыж у нас не было. В воскресенье на краю города, за кладбищем, на хорошей лыжне собралось человек пятьдесят. Участников соревнований запускали по очереди через каждые пять минут. Наша команда тоже рванула вперед к победе. Через километр я еле ехал, с открытым ртом, и рваными креплениями. Сзади себя только и слышал: «Поберегись!» Вперед пролетали парни старше меня на два-три года, на настоящих гоночных лыжах с жесткими креплениями. Но мы прошли дистанцию, за что учительница физкультуры обещала дать нам грамоты, но, видимо, забыла…

Еще было много всяких соревнований в Доме пионеров, выступали на состязаниях по баскетболу. В нашей школе не было спортзала, а уроки физкультуры проходили в актовом зале или во дворе. О баскетболе я слышал только по радио. Нам рассказали о правилах игры и – вперед! Мы бегали, как сумасшедшие, стучали по мячу, кидали в кольцо, несколько раз попали. Конечно, проиграли, но главное выступили командой! Учитель отбирал самых здоровых ребят, и такая команда должна была проявить себя во всех видах спорта.

Как-то раз в школе произошло важное спортивное событие. Около нас находился цирк, и каждый сезон приезжала новая труппа. Дети артистов всегда учились в нашей школе. К нам в класс пришли сразу два «циркача». Один был акробатом, другой катался на одноколесном велосипеде. Нас особенно поразил акробат, который в физическом развитии был лучше любого из нас во много раз. Высокого роста, красавец, гибкое тело – когда он раздевался на уроках физкультуры, мы все смотрелись «доходягами». Его литое развитое тело напоминало классические статуи древних скульпторов. Такой звенящей красоты я больше никогда не видел в своей жизни. О его силе и гибкости красноречиво говорили прыжки. Он мог с места сделать сальто вперед и назад. Когда был школьный вечер, «циркачи» демонстрировали нам свое искусство. Вся школа была в восхищении. Учились они по-разному: акробат – очень плохо, велосипедист – очень хорошо. Да им и не надо было хватать звезд с неба. Их жизнь уже стояла на твердых рельсах, они уже были артистами цирка.

Что я еще запомнил из событий этого времени? В шестидесятом году была денежная реформа, и все крупные бумажные деньги заменили маленькими металлическими монетами. Мать давала мне каждый день в школу по десять копеек на завтрак. Сумма невелика, но на нее можно было купить бутерброд с сыром и чай, а яблоко и конфеты приносил из дома. Однажды из школьного окна я увидел на дороге россыпь блестящих монет. Быстро сообразил, в чем дело и, дождавшись перемены, выскочил на улицу, из грязи вытащил целое богатство: мелочи оказалось на три рубля – огромные деньги для ученика шестого класса. У меня был похожий случай в студенческие годы, когда я, оказавшись без копейки в кармане, шел и мечтал найти пять рублей, и тут под ногами появляется смятая пятирублевая бумажка. Радость была неописуемая: с этими деньгами зашел в столовую и плотно пообедал на целый рубль, чего раньше себе позволить не мог.

В шестом – седьмом классах, с приятелем Валеркой мы стали посещать кружки в Доме пионеров. Валерка записался в изостудию, а я себе выбрал антропологический кружок, который посещал всего месяц, и все это время руководитель заставлял нас чистить чьи-то кости и черепа. Однажды мне в руки попался череп со всеми зубами и двумя дырками в затылке. Позже я сообразил, что это череп молодого человека, которого застрелили в затылок двумя выстрелами. Я поинтересовался у руководителя историей этого черепа, но он замял эту тему. А череп потом куда-то пропал. Мне надоела эта однообразная чистка костей, и я перешел в изостудию. У нас с Валеркой был очень хороший преподаватель, настоящий художник, мужчина за пятьдесят, с бородкой и длинными волосами. Он учил нас рисовать натюрморты, гипсовые слепки, фигуры, пейзажи, жанровые сценки. Благодаря этим занятиям я смог впоследствии стать хорошим художником.

В школе я был твердым «середняком»: литература, математика, немецкий язык – «тройки», а остальные предметы – «четверки». Но в седьмом классе произошел какой-то прорыв в учебе: геометрия, которую большинство одноклассников усваивали плохо, мне стала легко даваться. Теоремы доказывал, задачи свободно решал без всякой подготовки. Наша учительница была просто поражена, когда из троечников я сразу перешел в отличники. Жаль, что в будущих профессиях это не пригодилось. Моей мечтой детства было стать боксером, потом офицером-летчиком и художником. И все это воплотилось в жизнь.