Пламенная кровь. Акт 1

– Уверен, – все также немногословно отвечает тот.

– Мне льстит твое доверие, сын, – Хорват пожимает плечами, и казалось, краткий допрос окончен – но мерзлые голубые глаза сенатора говорили об обратном. Он внимательно смотрел в лицо сына, словно они общаются с ним в мыслях, – Карен, – вдруг говорит Баул, смотря за мою спину. Возле прохода в горницу показалась немолодая женщина, одетая в увесистое коричневое платье с белым фартуком, – отведи нашу гостю в купальню и подай ей чистые одежды, – служанка послушно подходит ко мне и протягивает руку, обтянутую морщинистой и по старчески дряблой кожей,  – мы с сыном переговорим наверху, надеюсь у тебя, Джуллиан, еще остались неотложные дела.

– Разумеется, сенатор, – хохотнул блондин, медленно поднимаясь с дивана, – меня ожидает другой сенатор во дворце.

Служанка по имени Карен уводит меня наверх, и последнее, что я вижу: как Джуллиан вальяжной походкой покидает поместье, и как оба Хорвата неспешно топают по лестнице вверх.

***

Баул Хорват потирает подбородок, спрятанный за короткой бородой. Его светлые глаза направлены на сына, что сидел в кресле напротив него – их разделял дубовый стол и один толстый книжный том. Кабинет сенатора был полон пергамента и старого оружия, которое годилось скорее в коллекцию, чем на поле боя. Висящий над камином меч томно поблескивал мутной сталью, лежащий в прозрачной витрине арбалет покрылся толстым слоем пыли. Стены дома отца давили на Августина, и с каждым проведенным внутри мрачной коробки мгновением, ему давалось сложнее делать вздохи. Когда они беседовали на первом этаже, воспоминания колючей проволокой впивались в мозг. Он не мог не смотреть на лестницу, под которой шли едва заметные очертания тайной двери в подвал. В нем когда-то была заточена его мать. Он снова осекся о стены подвала – они нарисовались в голове без его ведома. Август с трудом увернулся от голоса матери, ударивший ему по вискам, когда он шел по ступеням. Ее дух давно покинул поместье, но призраки прошлого торчали из каждого кирпича, и Августин плотно сжимал челюсти, прогоняя призраков прочь. Он жмурится, когда всплывает ведение, в котором мать расчесывает свои рыжие локоны.

– Так значит ты намерен использовать эту девушку в своих великих планах? – низкий тон сенатора возвращает парня обратно в кабинет.

– Почти, – Август тянется за чашкой горячей ягодной настойки. Она остыла, но парень все равно спешил смочить пересохшие губы, – ее зовут Лея Хайворд. Пока ей неведомо то, за что я хочу бороться, но уверен, мы с ней мыслим одинаково. Вскоре она преисполнится моими благородными идеями, и вместе мы сможем изменить древние порядки в королевстве.

Отец усмехается и качает головой. Эти благородные идеи не дают ему покоя вот уже десять лет. Поначалу он думал, что годы наделят сына мудростью, вычистив разум от юношеской жажды справедливости, но Августу уже исполнилось двадцать три, а эта жажда с возрастом становится только сильнее. Украдкой отец слышал о том, что сын обрастает дружбой с военными: простыми солдатами и офицерами, не столь почетными, но среди прочих имен он слышал имя Дарлина Рифера, именитого воина. Уже тогда Баул понял, что Августин ни за что не отступит, а вести о его дружбе с военными были скверным знаком. Тяжелые руки сенатора скреплены в замок на округлом животе, скрывающемся за плотной тканью черной туники.

– Моя длинная жизнь научила меня одному – все, что золотом блестит в твоих глазах, ржавчиной отдает в чужих, – взор Баула строг, если смотреть на него в ответ, можно порезаться. Он не стремился к спору, лишь давал почву для раздумий, как делал всегда. Он знал, о чем пылает сердца сына, и его решительность порой напоминала Баулу самого себя в молодости. Когда он смотрел на сына, не мог не видеть в его лице свое отражение.

– Моя цель мила далеко не каждому, – согласился Август, и его взгляд вдруг ожесточился, – думаю, ты сыграл большую роль в ее появлении.

Баул ни повел даже бровью, пускай слова сына его задели. Он смиренно выдохнул и почти незаметно напряг челюсть. Сенатор понимал, что детство Августа оставило на нем неизгладимый след, и понимал, что этот след больше напоминает шрам. Ему не хватит всей жизни, чтобы искупить свои грехи, так считал Баул Хорват.

– Та девушка, Лея, она юна и невинна. Кажется, она совсем не понимает, что к чему. Тебе придется постараться заставить ее помогать тебе.

– Наши отношения пока складываются не лучшим образом, – Август облокотился о спинку кресла, постукивая пальцами по деревянному подлокотнику, – она желает мне смерти. Я с ней крайне строг. Но только так я обучу ее дисциплине. Вскоре она поменяет свое мнение, – Август медленно выдохнул, прикрыв глаза. Медленный пульс отбивал ритм в горле, – она… она та, кого я искал. Человек, за которым я гнался последние восемь лет, человек, чье существование считалось безумной легендой, сейчас омывается в твоей купальне, отец.

Последние слова были сказаны шепотом. Тогда сенатор начинал осознавать, о чем говорит сын – но до последнего не желал признавать, что это случилось. То, что Август искал с пятнадцати лет, то, о чем слышал с рождения от матери, и то, из-за чего вступил в отряд Избирателей. Баул Хорват не верил, что сказки, о которых он слышал от Лидии Хорват, оказались правдой.

Они были похожи с сыном во многом – холодными глазами, холодным непреступным сердцем и холодной раненой душой. Но было нечто, что огромной пропастью разделяло их – это стремление к переменам, которое двигало младшим, и которое пугало старшего.

Глава 6

Босыми ногами я встала на холодный каменный пол и осмотрелась вокруг в полной растерянности. Служанка по имени Карен оставила меня одну наедине с бадьей, задутыми и затвердевшими свечами, остывающей кристально-чистой водой. Купальня в доме сенатора сильно отличалась от той каморки с корытом, в котором я привыкла мыться: здесь был и очаг, чтобы не мерзнуть, и целая полка с травами для принятия ванны, и большое зашторенное окно. Карен дала мне в руки щетку, кувшин, полотенце и указала на полную до краев емкость размером с двух взрослых людей. От воды шел полупрозрачный пар. Я забралась в бадью, и моя кожа сразу покраснела от высокой температуры, вода почти обжигала мое грязное тело. Я почувствовала себя вареной морковью в котелке супа на костре. Старательно прохожусь щеткой вдоль рук, пока от меня кусками отваливается засохшая грязь – ее было так много, словно я провела ночь не в темнице, а в свинарнике. Прежде зеркально чистая вода стала мутной, будто я плавала в болоте. Оставшись в одиночестве и в тишине, я не заметила, как начала тонуть в переживаниях, и даже кипяток, щипающий кожу, был не в силах меня отвлечь. Меня шатало от одной мысли к другой. Я думала о своей связи с огнем и пыталась выдавить из себя пару искр сейчас, пока никто не видит – тщетно. Потом беспокоилась за Кая, представляя, как его шею сдавливает ободок металла с длинной цепью – мне казалось, что Пламенных во дворце держат, как псов. Думала о родителях, у которых сбылось страшное пророчество— они потеряли двух детей. Ради нас с Каем они полжизни прятались в Хауле, и все для того, чтобы я испортила их старания одной оплошностью. Наверное, они сидят за столом на нашей крохотной кухне и оплакивают брата, а может, они нещадно винили меня в своих потерях, и были в том правы. Я привела Августа в наш дом, позволила ему остаться на пару суток, и в глубине души желала, чтобы он оставался с нами подольше.

Мокрые волосы прилипли к спине, когда я поднялась из бадьи и аккуратно спустилась на пол. По выпуклым мурашкам, набежавших на мое тело из-за резкого холода, покатились тяжелые капли. Я тщательно вытираюсь полотенцем, пытаясь согреться и подсохнуть, после чего ищу повязку на глаз. Копошусь в красной юбке сарафана – случайно задеваюсь о воспоминания о маме, в котором она принесла мне это платье – а после встряхиваю одежку, надеясь, что повязка выпрыгнет на пол, но ее нигде не видно. На стуле возле входа, где я оставила одежду, тоже. Испугано озаряюсь по сторонам, понимая, что лучше выйду голой, чем останусь с открытым золотым глазом. Я поднимаю взгляд и сталкиваюсь с собственным отражением в зеркале напротив; оттуда на меня выглядывает мокрая испуганная девчонка с разноцветными глазами. Я редко вижу себя без повязки. Дрожащими пальцами убираю влажные пряди и внимательно смотрю то на зеленый глаз, то на желтый, и разглядываю их с такими интересом, будто вижу впервые. Стоит солнечному блику просочится в щель штор, глаз зажигается золотом, и я тут же накрываю его ладонью. Отшатнувшись, туго заматываюсь полотенцем и сажусь на пол, раздумывая, как мне выйти из купальни без повязки. Может, я смогу бродить по коридорам с закрытыми глазами?

– Ваша одежда, – служанка, что раннее привела меня в купальню, держала в руках скромное платьице из льняной ткани с завязками на груди, наподобие того, что носили другие крестьянки. Она замирает на месте, когда видит меня, забившуюся в угол, и удивленно ахает, когда натыкается на мою желтую радужку. Ее тонкие брови кривятся, и губы нервно шевелятся в попытках что-то сказать. Я снова накрываю рукой глаз и отвожу лицо в сторону, надеясь спрятаться от ее взора – заметив мое смущение, служанка встрепенулась. Она сделала пару неуверенных шагов в сторону столика и оставила на нем сложенное стопкой платье, прежде чем подойти к стулу, на котором я оставила свою одежду – она встряхивает рубиновую юбку, из которой, очень кстати, выпадает повязка. Но почему это не могло произойти минутой раньше? Служанка неаккуратно крутит платье в руках и недовольно покачивает головой. Пока я надеваю повязку, краем уха слышу ее шепот – «Это нужно выбросить», бормочет женщина, и я замираю. Повязка выпадает из моих рук, так и не успев лечь на лицо.

– Нет! – резко кричу я, понимая, что она задумала избавиться от подаренного мамой платья. Мои брови подлетают к верху, когда я осознаю, что не услышав я вовремя ее шепот, это могло бы произойти, – прошу, не выкидывайте его!

– Оно очень грязное, нет смысла его отмывать, – она говорила сердито, пока ее взгляд был прикован к моему золотому глазу. Не могу ничего поделать с тем, что противная дрожь проходится по горлу к губам.

– Я отстираю его, – говорю сквозь всхлип, и первая слезинка дорожкой тянется к подбородку, – прошу, только не это платье.

Служанка хмурится, а после равнодушно пожимает плечами. Сложив мой сарафан стопкой, она оставила его рядом с новым платьем. Мне стало неловко за свои детские слезы, и представляю, в каком недоумении пребывает эта женщина. Она медленно топает к выходу, поглядывая на меня через плечо и видя, как я снова забиваюсь в угол, укутанная в полотенце. Сквозь пелену подступивших слез смотрю на неряшливо свисающую красную юбку: при свете дня грязные пятна и плешь на бархате заметны куда четче, чем в темнице. Насыщенный алый под слоем пыли, что въелась в ворсинки юбки, побледнел на пару тонов. Но мне все равно – я буду стирать его до тех пор, пока к нему не вернется прежний парадный вид.

Служанка остановилась на пороге, столкнувшись с нежданным гостем. Я заметила, как она зашевелилась в неловком поклоне и дала человеку пройти в купальню – Августин без стеснения зашел в комнату, рыская серыми глазами в поисках, видимо, меня, и удивился, когда нашел меня в углу, сжатую до размера мизинца. Последний час он провел с отцом в его кабинете, но я надеялась, что они задержатся там подольше. Он стоял в белой форме, в которой привез меня в поместье; на его поясе весели ножны, те самые, которые я разглядывала в поселении. Из них торчала рукоять меча, что Август всунул мне тогда в руки с предложением убить его. Из-за смущения я еще больше прибилась к стене: мои пальцы вцепились в полотенце, пока щеки покрывались румянцем из-за его внимательного взгляда на моем лице. Мне не удалось даже вскрикнуть от возмущения, возглас застрял где-то в горле, и я, распахнув рот, просто таращилась на него в ответ. Август завис, разглядывая мои разноцветные глаза, но без того шока, с каким на них смотрела служанка. Парень нагнулся, придвигаясь ближе ко мне, совсем не беспокоясь о том, что я голая. Шаткое положение спасало только полотенце.

– Так вот что ты прячешь за повязкой, – спокойно проговорил тот без всякого удивления. Но вдруг его брови сдвинулись к переносице, и Августин угрюмо посмотрел на выход из купальни, – давно ты так сидишь? – его длинный палец указал на дверь, пока в сердитых глазах мрачнел туман, – она видела твои глаза?

Все, что я делаю – молча киваю. Камень подо мной нагрелся, и его холод больше не кусал оголенные ноги. Август удрученно вздохнул, свесив голову, и устало провел ладонью по лицу, а потом встал на ноги и пошел к выходу из купальни. Я любопытно вытянула лицо, услышав, что он подозвал служанку. То, как он произнес ее имя – Карен – заставило меня поежиться. Он завел ее в купальню, придерживая за плечи – женщина растеряно смотрела по сторонам, изредка задевая непонимающим взглядом мое лицо. Враждебный блеск металла сверкнул, когда Август достал меч из ножны – и я взвизгнула, когда Избиратель полоснул им по шее служанки. Женщина сдавлено вскрикнула, в ее распахнутых глазах застыл ужас, морщинистые ладони схватились за дыру в глотке. Из приоткрытых губ забрюзжали сгустки крови, и несколько капель струей вылетели на каменную плиту, когда она испустила последний вздох. Фартук с рюшами смочили багровые ручьи. Женщина свалилась на колени, а после упала в ноги Августа, запачкав его штанины красным. Меня затрусило, когда ее мертвые глаза уставились на меня. Вязкая лужа крови тянулась к моим ногам, отчего я едва снова не вскрикнула. Спрятав лицо в ладонях, я с ужасом понимаю – эта женщина не могла себе представить, что умрет сегодня на пороге купальни.

– Никто не должен знать про тебя. Никто не должен видеть твои глаза, – Август цедил сквозь сжатые зубы, но его лицо оставалось спокойным, словно он не видит трупа возле своих ботинок, будто только мне мерещится ее вспоротая глотка. Август снял с рук перчатки, заляпанные кровью, и сбросил на пол. Он подошел к бадье, где я купалась, и окунул в воду меч, смывая со стали липкие пятна. Мутная вода окрасилась бледно-красным.

Я смотрела в белый плащ, выводя взглядом золотой полумесяц – пускай он был мне ненавистен, но лучше пялится на плащ, чем на истекающий в крови труп. Меня покачивало всякий раз, как я случайно задевала взглядом синеющее лицо служанки. Запах трав на полке растворился в мерзком кровавом зловоние. Ненависть к этому человеку мешалась со страхом – казалось, что мое тело будет валяться рядом с мертвой служанкой, стоит ему отмыть лезвие. Я вздрогнула, когда он с шумным лязгом отправил меч в ножны, а после он пошел к выходу, перешагивая лужу крови, даже не поведя бровью. Он покинул купальню, оставив меня наедине с мертвой женщиной и смрадом, витающим вокруг нее в воздухе.

***

Интересно, когда Алакин соизволит явиться – сенатор всегда опаздывал, отчего Джуллиан раздражался, но все же терпеливо и послушно ждал. Избиратель развалился на мягком кресле перед письменным столом, захламленным пергаментом, и скучающе обводил взглядом дубовые просторы кабинета. Во дворце было принято вешать сливовые шторы, но у Алакина они были красные, и они тяжелыми мешками волочились у арки, ведущей на открытый балкон. Джуллиан склонил голову в бок, рассматривая запылившийся круглый стол в углу комнаты, на котором остались чаши с недопитым вином. Видно, принц Георг заглядывал прошлым днем к сенатору. Бревна в камине мягко тлели после вечерней топки – Джуллиан убедился, что сенатор беседовал с принцем, когда заметил оставленный на камине перстень. Принц часто дергал кольца, когда вел напряженные беседы, и не замечал, как снимает их с пальцев. Казалось, украшениями наследника был усыпан весь дворец.

Над камином висел большой портрет, и Джуллиан ухмыльнулся, любуясь нежным лицом героини. На полотне была нарисована Женевьева, единственная и горячо любимая дочь сенатора. Горячо любима она была порой и в объятиях Джуллиана, пока не отправилась в школу для девушек на юг. Парень не помнит, чему ее обучали – он помнит только ее сладкие губы, которые он целовал от скуки, и свои слащавые обещания о помолвке.

Он снова перевел взгляд на письменный стол. Алакин всегда был окружен беспорядком – но и занят он был больше, чем другие сенаторы, хотя бы тем, что обхаживал королевскую семью. За последние двадцать пять лет службы он успел завоевать симпатии всего двора – всех, кроме разве что Джуллиана, пускай тот служил ему верой и правдой. То, что Джуллиан прихвостень Алакина, известно только им двум. Их объединяла нелюбовь к Пламенным людям – благодаря ненависти к рыжеголовым они быстро нашли общий язык несколько лет назад. Тогда, к слову, Алакин тоже не отличался своевременностью. Джуллиан служил ему взамен на обещание, что как только они покончат с существованием Пламенных, он позволит ему снять белый плащ и облачиться в доспехи. В придачу он обещал ему войско, так, чтобы преданность Джуллиана не увядала подобно бревнам в камине. Так их союз и сложился, сплоченный лишь выгодой, но никак не искренней дружбой. Искренняя дружба объединяла Джуллиана с Хорватами, но, увы, они в этой слезливой войне за одаренных остались по разным сторонам баррикад.

– Король прибыл в замок, а вместе с ним и уйма хлопот, – деревянная дверь громко врезалась в стену, и недовольное бурчание Алакина ворвалось вместе со сквозняком, от которого затрепетали шторы. Сенатор был высок и жилист, выглядел моложе своих лет, на голове свисали каштановые волосы, поделенные ровным пробором точно по середине. Бордовый камзол с торчащим из-под него жилетом, расшитым золотом, подпрыгивал на теле, пока сенатор мчался к письменному столу, вовсе не замечая скучающего Джуллиана. Сенатор скрывал острый нос в пергаменте, за которым выглядывал еще десяток листов, и Избиратель наблюдал, как мелькают меж страниц хмурые брови. Алакин встрепенулся, когда наткнулся на белокурую макушку гостя, которого сам позвал в свой кабинет еще утром, – Ах да, Джуллиан.

– Сенатор Уолтер сообщил, что вы меня звали, – натянуто улыбаясь напоминает тот, а после откидывается на спинку кресла, – не думал, что мы так скоро встретимся с вами после того, как вы направили меня в Хаул. Ваше внимание мне льстит, но я бы предпочел хотя бы иногда отдыхать.

– А как же итоги? – опасно улыбаясь протянул Алакин, блеснув темно-синими глазами, – мы не подвели итоги. Вы вывезли оттуда Пламенного, но, как мне известно, поселение не тронули. Я просил его разрушить. То, что тебе удалось избежать свидания с нечистью, которая обитает в Черном лесу, еще не значит, что тебе повезет дважды. Разве тебе хочется возвращаться туда, чтобы доделать незаконченную работу?

Джуллиан пожимает плечами и с наигранной задумчивостью смотрит на деревянный плинтус, искусно изрезанный узором.

– Понимаете, я просто не вижу смысла в том, чтобы сносить это поселение. Пусть еще постоит, а там посмотрим, – Джуллиан нагло улыбается и прекрасно понимает, как сильно раздражает своей нахальностью сенатора. Синий глаз Алакина незаметно дернулся.

– Я все равно тебя отправлю туда вместе с твоими белогрудыми друзьями, но кто знает, как много Избирателей помрет в следующем походе, – пролепетал сенатор, намекая на смерть Гоба, но даже не представляя, насколько ужасна была его кончина. Джуллиан наплел ему что-то про разъяренного крестьянина, что зарубил бедолагу топором, и умолчал о встрече с Леей, которая сожгла Гоба заживо, – Впрочем, не суть дело. Возможно, тебе крупно повезет, и поселение наконец-то падет под гнетом нечисти. Главное, что Пламенный во дворце. Я приказал ему намешивать отраву для короля Воранда – так забавно было видеть его напуганное личико в тот момент, – Алакин смеется со своих слов, так, будто рассказал уморительную шутку, и Джуллиан фальшиво улыбается ему в ответ. Он почувствовал, как злоба припекла грудь от упоминания Пламенного, но та мигом улетучилась через открытый балкон.

– Как быстро вы взялись за дело. Кончина короля Воранда, безусловно, вам на руку. Но, с другой стороны, наш старик податлив, а его сын, возможно, станет упрямиться, как только его голову украсит корона. Такие украшения, обычно, оглушают людей к советам. Не боитесь потерять все свое влияние с приходом принца Георга ко власти? – ненавязчиво промолвил Джуллиан, закидывая ногу на ногу. Судьба короля ему была так же безразлична, как судьба Алакина, и потому он задал вопрос без всякого беспокойства. Алакин хмыкает, его синие глаза блестят, когда алые шторы разлетаются, пропуская толщу солнечного света. Он склоняет голову в бок и с изумлением смотрит на своего приемника, гадая, прикидывается он глупцом или является таковым.

– Ты прекрасно знаешь о моих связях с троном. Все дальнейшие королевские отпрыски воспитаны под меня, как и принц Георг, как и его три ребенка. Воранд взошел на трон независимым человеком, и я все равно смог его подчинить. Представь, что будет, когда на трон сядет Георг, которого я знаю с пеленок.

Джуллиан закусывает щеку, дабы случайно не выпалить грубую мысль. Порой он побаивался, что грандиозные планы его наставника рухнут куда громче, чем тело короля Воранда с трона. Если Алакин облажается, то вслед за ним полетит и Джуллиан, а он не хотел, чтобы его раскрыли, особенно перед семьей Хорватов, чье мнение он считал дороже забытого на камине перстня Георга.

– Тебе рано задумываться об этом, мальчишка, – вдруг произносит Алакин, выглядывая на парня из-под бровей, – просто делай свою работу и получишь желаемое место в армии. И власть, и хорошую жену, – Джуллиан догадывался, на что намекает сенатор, и потому слегка напрягся, – моя дочь скоро возвращается из академии. Она очень расстроится, если узнает, что в ее отсутствие ты загулял с другой девицей.

– Ах, это вам сенатор Уолтер напел? – ахнул Джуллиан, роняя ладонь на грудь, скрытую за белым камзолом. До Алакина дошел рассказ о том, как ему повстречались двое Избирателей с хромой девкой под рукой, и о том, как Джуллиан представил ее своей подружкой, – поверьте, не более, чем потехи молодости.

– Не шути со мной, Джуллиан. Моя дочь, леди Женевьева, возвращается в столицу к именинам принца Георга, и к этому моменту, я надеюсь, рядом с тобой не будут ошиваться другие женщины.

– Какого низкого вы обо мне мнения, сенатор, – прицокивая языком лепечет Джуллиан. У непревзойденного лидера была только одна слабость – необузданная похоть, и он сильно не хотел ограничивать себя в ней с приездом его милой Евы. Хотя, ограничивать себя приходилось не ради девушки, а ради ее отца – Алакин уж очень не любил видеть слезы в кристально-голубых глазах своей дочери. При всей своей гадкой натуре, сенатор питал теплейшие чувства к Еве, но скорее оттого, что она вышла из чрева женщины, которую Алакин любил больше жизни. Леди Амелин, вроде такое она носила имя, прежде чем Алакин убил ее за неверность. От нее осталась лишь ее дочь – и если Джуллиан будет вести себя, как леди Амелин, то, должно быть, разделит ее судьбу.

– Пора тебе повзрослеть и перестать вести себя как похотливый ублюдок, – фыркнул сенатор, и Избиратель заливисто посмеялся, откидывая затылок назад, – ты собрался сменить белые одежды на доспехи, чтобы отправиться на войну, но если ты продолжишь думать членом, а не мозгами, долго ты на войне не протянешь.

– Бросьте, сенатор. За такой срок я успею вдоволь насладиться женскими прелестями.

– Ты говоришь так, будто война начнется в следующей жизни, но война с Роксинбургом случится, как только король Воранд передаст трон своему сыну.

– Меня радует ваша решительность, но, боюсь, Правящий Сенат не разделит вашего рвения, – нагло ухмыльнулся Джуллиан, – полагаю, они еще не оправились от войны на севере. Пока вы убедите их в необходимости войны за Бесславное море, я успею состариться.

– С чего ты взял, что принц Георг намерен убеждать? – Алакин откинулся на спинку стула, постукивая пальцами по столу, – когда его коронуют, он будет приказывать, а не уговаривать, и имеет на то полное право. Эту мысль я закладываю ему порядком двадцати лет, можешь представить, как это долго? Если бы я внушал ему, что снег – черный, он бы и в то поверил за такой срок. Король Воранд не спешит на войну, но к тому моменту он будет кормить червей в земле, и до наших планов ему не будет никакого дела.

– Как будто ему сейчас есть хоть какое-то дело, – ироничным смешком проговорил Джуллиан и развел руками, – не забудьте внушить принцу Георгу и то, что меня нужно будет избавить от долга белого плаща, как только начнется война.

– Как об этом забыть? Ты же трещишь об этом каждую нашу встречу.

– Но и наши встречи не так часты, – пролепетал Джуллиан и посмотрел на балкон. Вечереет. Завтра утром ему придется вновь ехать до фермы Хорвата, чтобы привести ему Пламенную девчонку, которую чудом отрыли Лиза и Роланд на востоке столицы. Баул Хорват не держал в своем доме одаренных, но в этот раз сам предводитель Галлион настоял на том, чтобы Пламенную доставили в его поместье – Джуллиану оставалось лишь молча выполнить приказ.