Хроники Ворокуши

– Что есть Ярия? – повторил свой вопрос Царь, – для тебя, Ной? – и взглянул на сына, высокого, стройного, немного нескладного, в силу возраста, отрока, от неожиданности, подскочившего с резного, инкрустированного нефритовыми вставками, табурета, стоявшего справа от стола несколько в стороне, в вызолоченной нише стены. Вскочив, Ной чуть было не свалил точёную из морёного дуба колонну, которую венчала крупная, грубой работы, «голова» одного из их первопредков, кажется Сита – Янеса. В народе поговаривали, что именно его взяли живым на Небеса посланцы самого Творца.

Это была древняя работа, чуть ли не прижизненный портрет, вырубленный из камня и поражавший своей архаичной простотой. Казалось, он олицетворял собой всю ту страшную суровость Начальных времён, когда человек только – только совершал свои первые шаги по освоению незнаемых мест Приэдемья. Когда ещё были живы Первоотец и Первоматерь всех живых и уже ушедших, когда совсем недавно затворились Врата Светлого Рия и возле них заступили на свой бессменный пост грозные безмолвные Стражи – вестники Огненного меча, дабы ни один, отныне, смертный не посмел преступить Священный Порог.

Отец вопрошал спокойно, даже как –то тихо, без пафоса, что называется, по-отечески. Ной сразу и не нашёлся что сказать, ведь на первый взгляд ответ был настолько очевиден, что и не требовал никогда какого – то особенного осмысления. Всё и так понятно. Это как если у человека спросить, что для тебя вода, или что для тебя хлеб. Всё очевидно, а попроси обосновать – ещё и голову поломаешь.

Но сама ситуация – внезапность обращения к нему отца в своём чертоге, при священном государственном делании, когда ему, до этого момента, только лишь разрешалось присутствовать, молча сидя в сторонке, слушать и наблюдать. А тут целый вопрос!

Ной попытался придержать покачнувшуюся «голову Сита – Янеса», но она, к превеликому счастью, устояла самостоятельно. Царь иронично улыбнулся, искоса поглядывая на смутившегося отрока, щёки которого залил пунцовый румянец, и который нервно искал место, куда можно было пристроить свои длинные худые руки, что всегда почему – то мешались в самый неподходящий момент. Наконец Ной решил, видимо, что раз уж они, руки, есть и девать их некуда, то пусть просто висят вдоль тела. Затем, несколько успокоившись, поднял свои бездонные, цвета лазоревого яхонта глаза, обрамлённые пухом длинных, девичьих ресниц и спокойно посмотрел на Царя.

«Стать моя, – удовлетворённо подумал государь, с гордостью глядя на сына, – а уверенность дело наживное… А, вот глаза, ни дать, ни взять, моей Битаны, горлицы синеокой!» и царь улыбнулся, подумав о чём – то уже очень личном. Он чуть дёрнул бровями и слегка кивнул головой, как бы приглашая сына к разговору. Потом, подписав очередной свиток и передав его Секретарю, спросил:

– Что – нибудь скажешь? М –м?

Ной снова смутился и потупил взгляд, чуть склонив голову набок. Помолчав, пожал плечами и твёрдо ответил:

– Я не готов.

Царь кивнул головой в знак согласия и снова погрузился в работу. Ной постоял ещё немного и уже было хотел спросить разрешения у отца, чтобы вновь присесть, как в голове вдруг прозвучал его царственный голос: «Я рад, сынок, что ты не стал сразу отвечать на мой вопрос. Значит воспитание твоё идёт правильным путём. Правитель никогда не должен говорить пустых слов, сотрясать словесами воздух, ты оплот Творца на земле, ты проводник Его воли, которая потом окажет, будучи воплощённой, влияние на тьмы и тьмы наших подданных, вдохнёт в них жажду жизни, напитает их силой творчества и побудит их к созиданию. Не отвечать сразу надо тоже уметь…»

Досточтимый Арсена, буквально интуитивно понял, ведь он уже долго служил во дворце, что Государь стал с кем – то общаться на тонком уровне «взором ясным», как это называли посвящённые ярийцы, и как – то весь собрался, чуть втянув голову в узкие плечи. В такие моменты Главный секретарь старался докладывать немного тише, почти шёпотом, подавать бумаги чуть медленнее, боясь хоть чем –то отвлечь Владыку от такого «тонкого делания», просто благоговея перед этой способностью прямых потомков Первоотца.

Государь такие изменения в поведении Главного секретаря сразу улавливал и подбадривал робевшего царедворца на сбавлять быстроту подачи материала, тем временем, продолжая «взором ясным» общаться, например, с Царственной супругой по поводу успехов в образовании сына, которая находилась в это время в великолепном царском экипаже, размеренно двигавшемся в сопровождении личной гвардии Царицы, из летней резиденции в столицу Ярии, отстоявшей от неё верст на тридцать к полудню в сторону Пояса холода. Или рассуждать о видах на урожай знаменитого на весь мир ярийского зерна с Царицей-матерью, проживавшей безвылазно в «Хрустальном тереме» у Прибрежных гор близ устья Праты, одной из четырёх Великих ярийских рек, или с послом Ярии в государстве Чаань, стоявшем навытяжку в посольском дворце, что высился блистающей пирамидой за несколько тысяч вёрст от самой Ярии в центре главного города Чаань Сыынуу недалеко от великолепного дворца чааньского государя, уточнять ситуацию по вопросам понижения пограничных сборов при вывозе закупленной ткани для Особой гвардии или как сейчас, с сыном, стоявшим совсем рядом и о многом другом, одновременно решая межгосударственные и внутренние вопросы ярийских земель в своём рабочем чертоге вслух и тут же проглядывая и визируя государственные бумаги. Именно это и приводило в благоговейный трепет всех, кто хоть раз присутствовал при подобном чуде.

Такой способностью обладали исключительно прямые потомки Первоотца и Первоматери, причём мужчины в большей степени нежели женщины, но бывало и наоборот. При желании они могли управлять погодой, подчинять животных, останавливать разгулявшуюся стихию, усиливать рост деревьев и трав. С каждым поколением возможности эти становились все слабее и слабее, но не настолько, чтобы не суметь остановить шторм или смирить разъярившегося медведя. Уже приходилось постоянно тренировать себя, чтобы поддерживать очень высокий уровень возможностей, тогда как первые наследники Эдама владели этим даром неограниченно просто… просто потому что он был у них сразу, с момента создания, всегда! Ведь это он, Первоотец, ещё будучи насельником Рийского сада на горе Мерь, где мера всему обитает, провёл наречение тварей, прежде познав их первоимена и дав им их названия, став их властителем, ибо кто нарекает, тот и подчиняет. Творец оставил ему эти Знания при изгнании, именно они- то и породили Дар.

Они, изгои, владели энергиями, понимание природы которых, хоть и давалось, но с огромным трудом, они могли проникнуть в самую суть таких вещей, о существовании которых простым смертным и знать то не позволялось, они касались смыслов всего сотворённого и созданного Творцом и знали первоимена всех земных и иных тварей. Ной тоже пытался приобщиться к этому Великому знанию, всячески развивая и усиливая в себе Дар. Многолетние упорные постижения Дара породили отменные возможности, он уже не был тем нескладным мальцом, стыдливо стоявшем в чертогах отца, но тот вопрос, заданный отцом, не оставлял его с тех пор никогда, мерцая в непостижимой глубине ярийского сердца.

Вот и сейчас, немного передремав и снова наблюдая рассеянным взглядом за красотами родных земель, проносившимися за прозрачной стенкой высокоскоростной ваганы, мчавшейся по пространственному тоннелю в направлении Великого Обского прохода, Ной снова задумался: «А что же есть Ярия? Для меня?»

Да, из землеведения любой ученик, любой ведомый ответит ведуну, что это обширные благодатные земли, словно чьей-то гигантской рукой выложенные вокруг Оси мира в виде четырёх огромных островов в океане, в самом центре которого стоит Рийская гора Мерь, где мера всему обитает.

С этой прекрасной горы проистекает Небесная река или Поток, который своими благословенными водами образует вокруг неё Священное озеро, из которого уже, в свою очередь, вырываются мощные речные протоки, направляющие свои воды в четыре стороны света. Они-то и разделяют эти огромные земли на четыре Острова, почти ничем не отличающиеся друг от друга: ни горами, ни равнинами, ни лугами, ни лесами, образуя знаменитый Ярийский крест.

На полдень, в сторону Великого Обского прохода и Бушующей Протоки несёт свои стремительно бурные воды великолепная Прата, которая по большому счету, только в силу сложившейся традиции называлась рекой, как и три остальных, будучи на самом деле даже и не протокой, а скорее проливом с очень быстрым течением вод, шириной не менее восьмидесяти вёрст каждый. Даже в ясную погоду почти невозможно было увидеть её противоположные берега, только местами еле уловимые тёмные полоски на границе неба и земли говорили о том, что это всё-таки пролив, ограниченный берегами, а не морские просторы.

Во время Великого дня, когда зимние льды сходили на нет и воды открывались, по просторам Праты начинали сновать целые флотилии юрких рыбацких судов, неспешно шли торговые корабли и баржи, перевозящие всевозможные товары и грузы, резвились прогулочные яхты и лодейки. Иногда, по сверкающей глади проходили величественные военные красавцы – «навы». Моряки со всех судов радостно приветствовали военных, подавая знаки корабельными гонгами и запуская искрящиеся сигнальные огни.

Три других реки – это бегущий на восток, зажатый среди скалистых обрывистых берегов быстрый, как полёт стрелы, и ревущий, как могучий зверь, Диграт. Воды его, изо всех четырёх рек, были особенно сладостны, целебны и чисты. Отсюда их, только для питья, поставляли на все острова мощные водоводы, накапливая в огромных водохранилищах, а для орошения садов и пашен использовали воды из равнинных озёр и горных рек. По живописным берегам Диграта располагалось множество здравниц, славившихся своими «целебницами» и множеством опытных и знающих лекарей – травников. Там поправляли своё здоровье, отдыхая от деяний праведных, ярийцы со всех уголков Великой Ярии и союзных земель, а на согретых Ярь-звездой лугах паслись огромные стада коз, овец и коров, из молока которых здешние мастера выделывали творог и ароматные сыры. Отдыхающие очень любили их вкушать, запивая вкуснейшими ягодными морсами, или совсем недавно снова вошедшим в моду ядрёным, освежающим квасом, как раз после посещения лекарей, травников и костоправов. «Для сладкой дрёмы иль бодрости духа», – как любили говорить ярийцы. Кому как нравилось.

Царевич улыбнулся и с выражением блаженства на лице, потянулся всем своим могучим телом после чего откинулся на спинку кресла. Он вдруг вспомнил…

Вспомнил свои беззаботные детские годы, славное и какое-то воздушное ощущение времени, проводимое в здешних садах и рощах с мамой и папой, бабушкой и дедом, многочисленными родичами и ещё великим множеством всякого народу, составлявшего «Белую свиту» Царей. Все были одухотворены и единомысленны, дружны и деятельны; всё было пронизано нежным теплом и мягким светом могучей и загадочной Ярь-звезды, величие которой вызывало трепет в маленьком детском сердце, ещё открытом всему вчистую, без подвоха, без опаски.

Время Великого дня проходило незаметно и весело. Игры с братьями и сёстрами, купания в тихих прибрежных заводях, катания на лодейках и воздушных шарах – всё вызывало восторг! Особенно же нравились всем походы в густые заросли лесной малины, что буквально заполонила все рощи по округе и где даже произошёл случай, страшный и в тоже время странный, для маленького Царевича, совсем недавно встретившего своё шестое полнолетие.

Во время очередного «набега» на малинник, оторвавшись незаметно от общей стайки царственной детворы, находившейся под пристальным взором Особой стражи, Ной тихо-тихо углубился в лесок и, увлёкшись лазанием вокруг малиновых кустов и поеданием душистой и удивительно сладкой-сладкой ягоды, совершенно неожиданно ухватился за что-то мягкое и влажное, чуть торчавшее среди переплетённых стеблей и листвы. Кусты вдруг фыркнули, потом чихнули и все как-то сразу зашевелись, захрустели и над головой Царевича поднялась гигантская, лохматая и откуда-то свысока урчащая груда чёрно-бурого меха. Ной посмотрел вверх и понял, что в дворцовом зверинце уже видел похожего зверя. Только там он мирно дремал возле небольшой печёры, довольно пыхтя после обильного обеда. Это был бэр, или как его ещё называли, медведь. А здесь он предстал совсем другим: непостижимо огромным и во всей своей ужасающей красоте, готовым одним махом просто перекусить мальчишку.

Бэр грозно взревел и, посмотрев на Царевича, начал медленно приближать свою огромную морду к лицу Ноя. Где-то вдалеке раздались визги и крики, призывно вострубил горн стражников, но время было упущено. Приблизившись, медведь шумно и коротко втянул воздух, затем влажным сопящим носом резко ткнул в грудь Царевича, но тот устоял и, что совсем уже неожиданно, взяв своими крепкими ручонками голову зверя, прислонился лбом к его лбу и закрыл глаза. Медведь по – началу аж опешил, но даже не попытался вырваться. Сначала злобно порыкивал, а потом, успокоившись, заурчал и принялся вылизывать мальчишке и руки, и лицо, и ноги. Прибежавшие на помощь ратники Особой стражи были поражены увиденным и сами невольно рухнули на колени…

Ной, живой и совсем не испуганный, спокойно гладил по морде свирепого зверя и весь, с ног до головы, светился и блистал переливающимся, холодно-огненным сиянием. Свет был такой силы, что стражи невольно прикрыли глаза руками и зажмурились, но, казалось, что он всё равно пронизывал и слепил даже сквозь ладони. Странно, что при всей своей какой-то яростной силе свет совсем не обжигал, напротив, он будто ласкал и умиротворял, поселяя в душах покой и тихую, тихую радость… К Царевичу бежали дети, с которыми он пришёл в рощу, откуда-то взялась целая дружина стражников, уже какие-то люди в одеждах цвета слуг пытались выяснить, всё ли в порядке, стражники на них покрикивали… Наконец в дали, над широким лугом, показалось несколько точек, которые стремительно приближались. В это время медведь грозно рявкнул, снова распугав детвору, прижался к земле, будто склонил голову перед Царевичем в прощальном поклоне и в два прыжка скрылся в зарослях малины, треща ломающимися ветками.

Отец Ноя, Царь Великой Ярии Ламех Сильный, едва услышав о случившемся, как был – в белой простой рубахе и портах, босый и с непокрытой головой, вскочил на первого подвернувшегося под руку «горбунка» и рванул в сторону Дальних рощ. За ним тут же последовали другие мужчины семейства, стража, лекари. Бабушка Адина осталась с невесткой, правящей Царицей Битаной, которой, будучи «на сносях», стало очень плохо. Твёрдой рукой наведя порядок среди суетящейся свиты Царица на Покое крепко обняла невестку… Оставалось только ждать.

…Тем временем Царь, не тормозя, сходу слетел с «конька», который без ездока застыл на месте как вкопанный, и не обращая внимания на челядь, склонившуюся в почтительном поклоне, подбежал к сыну, сгрёб его в охапку и крепко-крепко прижал к своей могучей груди. Подлетели остальные и сгрудившись вокруг Царя и Царевича, стояли молча не зная, как поступить. Ламех продолжал крепко обнимать, уже начавшего слегка сопротивляться Ноя, который чуть не задыхался в горячих объятиях отца. Царь сдерживал подкатывавшие к горлу рыдания, дабы подданные не видели слабость Правителя, но скупые слёзы, предательски сбегая по щекам, крупными каплями орошали голову сына. Отец только повторял «Сынок, живой» и целовал Ноя в уже мокрую от слёз макушку, потом снова повторял те же слова и снова целовал. Кто бы посмел окликнуть в этот миг Царя! Ни до, ни после Ной таким отца больше не видел!