Слепой пас

– Знаешь, – говорит он, когда мы заходим в маленькую пиццерию с красными скатертями и пахнет тестом и сыром, – я думал, ты откажешься.

– Я и сама думала.

– А почему согласилась?

Я смотрю на него. Он стоит напротив, ждет ответа, и в его глазах нет того обычного выражения «мне всё похуй», которое я привыкла видеть. Там что-то другое. Любопытство? Интерес?

– Сама не знаю, – честно говорю я. – Просто… не захотелось домой, наверное. Опять сидеть одной и переваривать этот день.

Он кивает, будто понимает, и мы садимся за столик у окна, и я смотрю на него через стол и пытаюсь понять, какого хрена я тут делаю.

– Ну, – он берет меню, но даже не открывает, смотрит на меня, – тогда будем считать, что это часть эксперимента.

– Какого эксперимента?

– Выяснить, могу ли я протусить с чирлидершей больше пяти минут, не взбесив ее. А то у меня с этим проблемы.

Я не выдерживаю и улыбаюсь: – Спойлер: уже бесишь.

– Отлично. – Он ухмыляется. – Значит, эксперимент удался. Дальше будет только хуже.

– Обнадежил.

– Я стараюсь.

Мы заказываем пиццу, и я смотрю в окно на огни города, и думаю о том, что Лиам сейчас, наверное, еще в зале или уже дома, сидит и думает о своем, и ему даже в голову не придет, что его лучший друг и его бывшая девушка сидят в пиццерии и ржут над какой-то херней. Интересно, что бы он сказал, если б узнал? Я отгоняю эту мысль. Плевать.

Глава 3

Камилла

Знаете это чувство, когда ты просто хочешь съесть пиццу и забыть про весь мир, а вместо этого твой мозг начинает подкидывать какие-то левые мысли, от которых хочется лезть на стену? Вот у меня сейчас именно так, потому что мы сидим в этой дурацкой пиццерии уже час, я сожрала половину «Маргариты» и теперь тупо смотрю на Райана Каллахана и пытаюсь понять, когда он успел превратиться из козла, каким я его считала, в нормального человека, с которым можно просто сидеть и ржать над хоккеистами, которые на вчерашней тренировке чуть не убились, пытаясь повторить за чирлидершами базовые элементы растяжки.

За окном пиццерии уже темно, фонари горят жёлтым, народа почти нет только мы и пара каких-то студентов в углу, которые тоже решили убить вечер углеводами, судя по тому, как они наворачивают «Четыре сыра». Я сижу, откинувшись на стуле, и чувствую, как живот приятно тянет от переедания, и даже не помню, когда в последний раз так тупо и хорошо проводила время без всяких драм, без выяснений отношений, без попыток кому-то что-то доказать или кого-то в чем-то убедить.

– Знаешь, – говорю я, глядя на Райана и крутя в пальцах салфетку, которая уже превратилась в комок непонятной формы, – а ты не такой мудак, как я думала.

– Комплимент века, – усмехается он, и в глазах у него пляшут эти чертики, которые, наверное, сводят с ума всех девчонок в кампусе, хотя я стараюсь на это не обращать внимания. – Я прямо польщен. Надо будет в резюме записать: «Не такой мудак, как ожидалось». И выделить жирным шрифтом.

– Я серьезно, – говорю я, потому что реально серьезно, хотя сама не понимаю, зачем ему это говорю. – Я думала, ты будешь весь вечер подкатывать, шуточки там пошлые про чирлидерш, все дела, типа «о, покажешь мне пару движений», а ты сидишь и ведешь себя как человек.

– А я?

– Нормальный. Обычный. Не напрягаешь.

Он смотрит на меня. Долго так, пару секунд, даже слишком долго для простого разговора. Потом отводит взгляд куда-то в сторону, на витрину с пиццей, на которой написано, что сегодня скидка на «Пепперони».

– Просто ты не моя тема, Ривс, – говорит он, и голос у него какой-то другой, не тот, которым он обычно разговаривает с девушками на вечеринках.

– В смысле?

– В смысле не для подкатов. – Он пожимает плечами, и этот жест такой обычный, будничный, что это почему-то сбивает с толку больше, чем если бы он начал отпускать комплименты. – С тобой как-то… Не знаю. По-другому. Не хочется включать этого клоуна, которого все ждут. Того самого Каллахана, про которого легенды ходят.

Я не понимаю, что он имеет в виду. Совсем. Потому что я всегда думала, что этот «Каллахан, про которого легенды ходят» это и есть настоящий он. А сейчас выходит, что нет? Что есть какой-то другой? И почему-то от этой мысли внутри что-то екает, какой-то дурацкий щелчок, который я сразу пытаюсь заткнуть, потому что не время и не место и вообще это Райан, друг Лиама, и я не должна ничего такого чувствовать.

– Ладно, – говорю я, чтобы прервать эту странную паузу, которая затянулась уже до неприличия. – Поехали домой, а то Пайпер меня уже заспамила. Она там, кажется, представляет мои похороны в пиццерии. Уже десять сообщений: «Ты жива?», «Тебя не убили?», «Если что, я знаю, где лежит труп, я сериалы смотрела».

– Думает, я тебя убил и закопал под сыром? – усмехается он, вставая и доставая карту, чтобы расплатиться.

– Думает, ты меня соблазнил и закопал под сыром. Для нее это одно и то же, просто в первом случае трагичнее.

Он ржет, и я замечаю, что смех у него нормальный, не наигранный, не тот, которым он ржет на вечеринках, чтобы все видели, какой он классный. И эти чертовы ямочки снова тут как тут, появляются на щеках, и я понимаю, почему девчонки по нему текут, хотя сама себе в этом никогда не признаюсь.

Мы выходим из пиццерии, и я впервые вижу его машину. Черная Ауди, спортивная, с низкой посадкой и тонированными стеклами, стоит прямо у входа, как будто знает, что она тут самая крутая. Я не разбираюсь в тачках, вообще плевать на них, но эта выглядит дорого. Очень дорого. Такие не покупают студенты, даже если работают с первого курса.

– Ничего себе, – говорю я, останавливаясь и рассматривая машину. – Неплохо для студента. Прямо очень неплохо.

– Не для студента. – Он открывает мне дверь, и я замечаю, что он делает это автоматически, даже не задумываясь, как будто его так воспитали, хотя кто его воспитывал, если у него папаша инвестор и вечно занят. – Для спортсмена, которому папаша купил игрушку, чтобы не стыдно было перед командой. Типа «мой сын не хуже других». А другие там на «Порше» ездят, если что.

– А сам ты чего хочешь? – спрашиваю я, залезая в салон, который пахнет кожей и его парфюмом дорогим, но не навязчивым, каким-то древесным, что ли.

– В смысле?

– Ну, машину. Если бы не папа, ты бы какую взял?

Он задумывается на секунду, садится за руль, заводит мотор, который урчит как сытый зверь. Потом усмехается:

– Ту же самую. Я люблю, когда быстро. И когда красиво.

Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбку:

– Предсказуемо.

– А ты хотела, чтобы я сказал про экологичность и низкий расход топлива? Про то, что главное надежность, а не скорость?

– Я хотела, чтобы ты сказал что-то умное. Что-то, чего я не ожидаю.

– С тобой сложно, Ривс.

– Привыкай.

Он выезжает с парковки, и я откидываюсь на сиденье, смотрю в окно. В машине играет что-то ненапряжное, джаз или типа того, не его обычный трек-лист с вечеринок. За стеклом проплывают огни ночного города, фонари, витрины, люди, которые куда-то идут по своим делам, и я вдруг ловлю себя на мысли, что мне хорошо. Просто хорошо, спокойно, без всяких там «а что он подумает» и «а что я должна чувствовать». И это так непривычно, что даже страшно становится, потому что обычно я либо в напряге, либо в работе, либо в драме, а тут просто сижу и еду.

– Слушай, – говорит Райан, не глядя на меня, уставившись на дорогу, – а ты чего вообще думаешь про Лиама?

Я напрягаюсь. Весь расслабон как рукой снимает.

– В смысле?

– Ну, вы же два года были. А теперь он сидит на скамейке и смотрит на тебя, как побитая собака, которую выкинули на мороз. Я чет не пойму, вы расстались или нет? Потому что он ведет себя не как расставшийся.

– Расстались. Давно. Год назад.

– А он ведет себя не как расставшийся год назад. Он ведет себя как брошенный вчера.

– Это его проблемы. – Голос у меня звучит жестче, чем я хотела. – Он сам выбрал. Он сказал, что хоккей важнее. Что ему надо в НХЛ, что отношения на расстоянии это не для него. Что иногда любить значит отпускать. Ну вот, я отпустила. А он теперь пусть сам разбирается.

Райан кивает. Молчит какое-то время, просто ведет машину, глядя на дорогу. Я вижу, как свет фонарей скользит по его лицу, делая его то светлее, то темнее.

– А ты? – спрашивает он.

– Что я?

– Ты на него смотрела сегодня. Я видел. Когда он подошел к бортику. Ты смотрела на него так, будто не знаешь, что делать.

Я молчу. Потому что не знаю, что ответить. Потому что смотрела. И сама не понимаю, почему. И не понимаю, что это значит.

– Не знаю, – говорю наконец, и голос звучит устало. – Просто… странно видеть его. Столько времени прошло, целый год, я думала, что все пережила, что мне плевать, а он там сидит, смотрит своими щенячьими глазами, и я не понимаю, чего он хочет. И зачем. И почему именно сейчас.

– А ты чего хочешь?

Я поворачиваюсь к нему. В полутьме салона его лица почти не видно, только профиль, освещаемый фонарями на трассе, и я почему-то замечаю, что у него хороший профиль, четкий, как на фото в инстаграме, только живой.

– Я хочу в Сан-Диего, – говорю я. – Это единственное, чего я хочу по-настоящему. Все остальное лишнее.

Он усмехается, но как-то невесело:

– Значит, мужики в пролете?

– В пролете.

– А если кто-то захочет побороться? – Он смотрит на меня. Коротко, но как-то… по-другому. Не как на «чирлидершу с задницы» или «бывшую друга». А просто смотрит. Будто видит впервые, хотя мы знакомы уже два года минимум.

– Пусть борется. – Я пожимаю плечами. – Я посмотрю.

– Понял, – говорит он. – Принято.

Машина останавливается у моего дома. Я смотрю на подъезд, потом на него. В свете фонаря видно, что он улыбается, и эти ямочки снова на месте.

– Спасибо, Каллахан. За пиццу и за терапию.

– Обращайся, Ривс. – Он кивает.

– В понедельник не опаздывай.

– А то что?

– А то я обижусь.

– Испугала.

Я выхожу из машины, захлопываю дверь и иду к подъезду. Специально не оборачиваюсь, хотя очень хочется посмотреть, уехал он или смотрит вслед. Слышу, как мотор урчит за спиной, потом звук удаляется, и я выдыхаю.

В лифте смотрю на себя в зеркало. Глаза блестят, на губах дурацкая улыбка, от которой хочется самой себе врезать, потому что нефиг тут улыбаться непонятно чему.

– Тормози, – говорю я своему отражению. – Это просто Каллахан. Просто поели пиццу. Просто подвез. Ничего не значит.

Но улыбка не проходит.

Пайпер встречает меня в коридоре с лицом следователя прокуратуры, которая только что получила признание у особо опасного преступника. Руки скрещены на груди, взгляд буравит дыру, губы поджаты так, что их почти не видно. Она даже, кажется, не дышит, так ждёт моего появления, чтобы начать допрос с пристрастием.

– Ну? – говорит она. Голос низкий, серьезный, без дураков.

– Что «ну»?

– Где ты была?

– Ела пиццу.

– С кем?

– С Каллаханом.

Пайпер делает стойку. Я прямо вижу, как у нее в голове щелкает: «Информация получена, начинаю обработку». Глаза становятся размером с блюдце, брови уползают на лоб, челюсть слегка отвисает.

– С Райаном? – переспрашивает она на всякий случай, хотя отлично расслышала с первого раза. – Лучшим другом Лиама? Бабником, у которого список девок длиннее, чем состав хоккейной команды? Тем самым Райаном, который меняет девушек как перчатки и ни одной не звонит на следующее утро? Который в прошлом месяце ушёл с вечеринки сразу с двумя, я своими глазами видела?

– С ним самым.

– И вы просто ели пиццу?

– Просто ели пиццу.

– И он тебя подвёз.

– Подвёз.

– И ничего не было?

– Ничего.

Пайпер смотрит на меня с подозрением. Глаза щурятся, как у кота, который увидел мышь, но пока не решил, стоит ли нападать или можно просто понаблюдать.

– А почему ты улыбаешься? – спрашивает она таким тоном, будто уже знает ответ, но хочет услышать мою версию.

– Я не улыбаюсь.

– Улыбаешься. У тебя губы вон растянулись до ушей. Ты сияешь, как новогодняя ёлка. Прямо светишься изнутри.

Я трогаю лицо. Блядь. Правда улыбаюсь. И щеки горят.

– Не знаю, – говорю я, потому что правда не знаю. – Он просто… другой.

– В смысле? – Пайпер склоняет голову набок, как собака, которая услышала странный звук. – Это какая-то новая тактика? Он теперь «другой»?

– Ну, не такой, как я думала. Он не клеился, не подкатывал, не отпускал пошлые шуточки про чирлидерш. Ни разу. Даже когда я ему давала повод. Просто трепались. Как с нормальным человеком. Ржали над хоккеистами, над тобой, над Такером, который на тренировке чуть клюшку не сломал, пытаясь повторить за Пайпер какое-то движение. Он вообще ни разу не сказал ничего такого. Понимаешь?

Пайпер щурится еще сильнее. Теперь в ее взгляде появляется что-то тревожное, какая-то смесь любопытства и беспокойства.

– Камилла, ты в своем уме? Ты сейчас говоришь про Райана Каллахана как про… как про парня, который тебе нравится.

Я застываю.

– Чего? Нет. Ты охренела?

– Я охренела? – Она подходит ближе и тычет мне пальцем в грудь, прямо в ключицу. – Это ты сейчас стояла и рассказывала, какой он «другой» и как с ним «нормально». Ты защищала его, когда я сказала про список девок. Ты улыбалась, когда говорила о нем. Ты покраснела, когда я спросила, что было. Это пиздец, Камилла. Это первый звоночек. Самый громкий.

– Пайпер, заткнись. Он просто друг Лиама. Мы просто поели. Всё.

– Ага. – Она скрещивает руки на груди. – И поэтому ты улыбаешься как дура, когда о нем говоришь.

– Я не улыбаюсь!

– Улыбаешься. И глаза у тебя горят. Я тебя знаю, Камилла. Я видела тебя с Лиамом, когда вы только начинали. У тебя тогда такое же лицо было. Такое же глупое и счастливое. Ты тогда тоже говорила: «Мы просто общаемся, ничего серьезного». А через месяц уже рыдала у меня на плече, потому что он не поздравил тебя с днем рождения вовремя.

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Потому что где-то глубоко внутри, в самом темном углу сознания, шевелится червячок сомнения: а вдруг она права? Вдруг это что-то значит? Вдруг я реально…

– Ладно-ладно. – Пайпер поднимает руки, видя, что я сейчас взорвусь или расплачусь, или и то и другое одновременно. – Я молчу. Я просто наблюдаю. Но я за тобой слежу. И если что я первая скажу: «Я же говорила». И буду иметь полное право. Я даже футболку закажу с этой надписью.

– Иди ты.

– Иду. – Она разворачивается и идет в свою комнату, но на пороге останавливается. – Спокойной ночи, подруга. Не думай о нем слишком много. Это вредно для здоровья.

– Спокойной ночи, Пай.

Я ухожу в свою комнату. Падаю на кровать. Смотрю в потолок.

Надо мной наклеены светящиеся звезды – мы с Пайпер клеили их на первом курсе, когда только въехали, типа чтобы атмосфера была уютная, как в детстве. Сейчас они тускло светятся в темноте, и я смотрю на них и пытаюсь не думать. О том, что он сказал: «С тобой по-другому». О том, как он смотрел на меня в машине. О том, почему я вообще об этом думаю, вместо того чтобы спать.

– Хватит, – шепчу я в подушку. – Спи.

Просыпаюсь от того, что солнечный свет бьёт прямо в глаза, я забыла задёрнуть шторы, и теперь эти лучи нагло прут в комнату, не давая досмотреть последние сны. Вчерашний вечер всплывает в голове мгновенно, как будто кто-то щёлкнул выключателем: пицца, его машина, разговор про Лиама, его «с тобой по-другому», эти дурацкие ямочки, когда он улыбался на прощание.

– Твою мать, – шепчу я в подушку. – Хватит.

Встаю. Плетусь на кухню босиком, по пути пинаю рюкзак, который вчера бросила посреди коридора. Пайпер уже на ногах, сидит за столом с чашкой кофе и телефоном, листает что-то. Увидела меня, ухмыльнулась.

– О, проснулась, спящая красавица. – Она отрывается от телефона. – Как спалось? Каллахан снился?

– Заткнись.

– Ладно-ладно. – Она отпивает кофе. – На столе кофе, яичница на плите, если хочешь. А я пошла собираться, у меня первая пара через час. И да, ты сегодня выглядишь лучше, чем вчера. Меньше похожа на влюбленного дельфина.

– Пайпер!

– Уже ушла!

Она убегает в свою комнату, а я наливаю кофе, сажусь за стол и смотрю в окно. За окном обычное утро четверга, люди спешат на работу, студенты тащатся к остановкам, где-то лает собака. Ничего особенного. Просто день. А в голове каша. Я пытаюсь вспомнить вчерашний вечер по минутам, хотя сама понимаю, что не надо. Пицца. Его вопросы про Лиама. Мои ответы. Потом машина, этот дурацкий джаз, запах кожи и его парфюма. И как он сказал: «А если кто-то захочет побороться?» Что это вообще значило? Он просто трепался? Или… Нет. Не надо додумывать.

Я допиваю кофе, иду в душ, собираюсь. Обычная рутина: джинсы, свитер, волосы в хвост, минимум косметики. Сегодня хореография, там надо работать, а не краситься. Пайпер вылетает из комнаты через десять минут, на ходу закидывая в рот тост.

– Ты сегодня на какие пары? – спрашивает она, натягивая кеды и чуть не падая.

– Хореография сначала, потом теория, потом свободное окно.

– О, свободное окно – это хорошо. – Она запрыгивает в одну кеду. – Может, в столовку вместе сходим? Я там вчера видела какие-то новые булочки, с корицей. Пальчики оближешь.

– Давай.

– Ну все, погнали, а то опоздаем. – Она хватает рюкзак. – И не думай о нем на парах, ладно? Хотя бы сегодня.

– Заткнись.

Хореография это всегда сложно. Наш препод, мсье Дюбуа, француз, который уже лет двадцать живёт в Штатах, но до сих пор делает вид, что только вчера приехал из Парижа. Он требовательный, жёсткий, но справедливый. Если он видит, что ты работаешь он тебя прощает. Если видит, что халтуришь сожрёт с потрохами. Сегодня он в хорошем настроении, но это даже хуже, потому что когда он в хорошем настроении, он требует в два раза больше.

– Ривс! – орет он с другого конца зала. – Руки! Я же говорил тебе про руки! Ты танцуешь или рыбу ловишь?

Я поправляю руки. Он кивает.

– Лучше. Но все равно не то. Думай, Ривс, думай. Танцы это голова, не только ноги.

Сегодня я работаю. Правда работаю. Потому что когда я танцую, все остальное просто перестаёт существовать. Нет никакого Райана, нет Лиама, нет дурацких мыслей и сомнений. Есть только музыка, движение, мышцы, которые горят, и пот, который течёт по спине.

– Хорошо, – кивает Дюбуа после того, как я оттанцевала комбинацию. – Но руки держи. Я серьёзно, Ривс. Танцовщик без рук не танцовщик. Это как птица без крыльев.

– Поняла.

Сажусь в угол, пью воду, смотрю на других. Кто-то тянется, кто-то повторяет движения, кто-то просто тупит в телефон. Обычная рутина. Достаю телефон. Проверяю. Сообщений нет. И что? А чего я ждала? Что он мне с утра напишет? «Доброе утро, Ривс, как спалось?» С какой стати? Мы просто поели пиццу, все дела. Убираю телефон в рюкзак и иду на теорию.

Самый нудный предмет. История танца. Сидим в аудитории, слушаем про какой-то там балет восемнадцатого века, я записываю что-то в тетрадь, но мысли улетают. Смотрю в окно. Там деревья, уже желтые, осень. Вспоминаю, как мы с Лиамом гуляли в парке год назад, еще до всего этого дерьма. Он нес мои кроссовки, потому что я натерла ноги, и мы ели мороженое, хотя был уже октябрь и холодно. Он тогда сказал: «Я тебя никогда не брошу». Ага. Конечно. Зачем я об этом вспоминаю? Не надо.

– Ривс? – голос препода врывается в мысли. – Вы с нами?

– Да, да, простите.

– Я спросила, в каком году был создан балет «Лебединое озеро»?

– 1877, – говорю я наугад.

Она смотрит подозрительно, но отстает. Повезло.

Столовая забита под завязку. Яблоку негде упасть. Очередь за едой тянется через весь зал, студенты сидят даже на подоконниках, потому что столов не хватает. Я нахожу Пайпер в углу, она уже заняла столик и машет мне рукой, как будто я могу ее не заметить – она орет на весь зал.

– Камилла! Сюда! Я тут!

– Вижу, – говорю я, пробираясь между стульями и рюкзаками. – Ты чего орешь как ненормальная?

– А ты чего такая задумчивая? – Она пододвигает мне стул. – Садись давай, а то сейчас кто-нибудь займёт. Тут за столики драться надо.

– Нормальная я.

– Ага. – Она смотрит на меня с подозрением. – Прямо светишься счастьем. Аж глаза горят.

Я игнорирую. Иду к раздаче, накладываю себе пасту, салат, беру кофе. Возвращаюсь. Пайпер уже умяла половину своего бургера и теперь жует и смотрит на меня.

– Колись давай, – говорит она с набитым ртом.

– Нечего колоться.

– Ой, не ври. – Она проглатывает. – Я тебя знаю. Ты вчера пришла после пиццы и улыбалась как дура. А сегодня сидишь и в окно смотришь на паре. Это из-за Каллахана?

– Нет.

– Врешь. – Она откусывает еще кусок. – У тебя на лбу написано.

– Пайпер, отстань.

– Не отстану. – Она жует и говорит одновременно, что выглядит отвратительно. – Я твоя лучшая подруга, я имею право лезть в твои дела. Это прописано в контракте дружбы. Пункт три, подпункт Б.

– Нет никакого контракта.

– Есть. Мысленный. Так что давай, выкладывай.

Я вздыхаю. Кладу вилку.

– Пай, я сама не знаю. Правда. Мы просто поели пиццу. Он вел себя нормально. Не клеился, не подкатывал. Просто трепались. А теперь я сижу и думаю: а чего он вообще такой? Почему он не такой, как я думала? И это бесит.

– Потому что он тебе нравится.

– Не нравится.

– Нравится. – Пайпер жует бургер и качает головой. – И это нормально. Он красивый, он капитан, у него тачка крутая, он смотрит на тебя как-то по-особенному. Я видела на тренировке. Он на тебя смотрел не так, как на других.

– Ничего особенного.

– Особенное. – Она утирает рот салфеткой. – Я в мужиках разбираюсь, Камилла. У меня их было… ну, неважно сколько. Я знаю, когда мужик просто смотрит, а когда он раздевает глазами. А он смотрел не раздевая. Он смотрел… изучающе. Как будто понять тебя пытался.

– Ты сейчас придумываешь.

– Ничего я не придумываю. – Она откидывается на стуле. – Но ты помни: он друг Лиама. И если ты реально в него влюбишься, это будет пиздец. Лем, команда, слухи, вся эта херня.

– Я не влюбляюсь.

– Ага. – Она усмехается. – Помню, как ты говорила то же самое про Лиама за месяц до того, как начала с ним встречаться. «Он просто друг, Пайпер, мы просто общаемся, ничего серьезного». А потом ты рыдала у меня на плече, потому что он не позвонил вовремя.

– Это было другое.

– Всегда другое. – Она вздыхает. – Ладно, не хочешь говорить – не говори. Но я рядом, если что.

Я молчу. Потому что она права.

После обеда. У меня свободное окно, и я иду в танцевальный зал. Не потому что надо, а потому что я всегда туда иду, когда мне хреново или когда я хочу перестать думать. Это моё убежище. Моя терапия.

Зал пустой. Огромные зеркала во всю стену, станки, деревянный пол, пахнет потом и деревом и еще чем-то родным. Я включаю музыку в телефоне, ставлю на скамейку, начинаю разминаться. Растяжка. Плие. Батманы. Медленно, спокойно, без напряжения. Тело слушается, мышцы тянутся, и постепенно мысли уходят. Остаётся только движение. Только я и музыка. На зеркале скотчем приклеена фотография школы в Сан-Диего. Я смотрела на нее тысячу раз, но сегодня смотрю особенно долго. Белые стены, высокие окна, люди в трико, которые занимаются своим делом. Там мое будущее. Там моя цель. Все, что я делаю ради этого. Не ради парней, не ради отношений, не ради всей этой херни, которая происходит в моей голове последние два дня.

Я подхожу к зеркалу, касаюсь фотографии пальцем.

– Я сделаю это, – шепчу. – Что бы ни случилось.

Потом отхожу, включаю музыку погромче и начинаю работать. Я ставлю новую комбинацию. Пробую. Падаю. Встаю. Снова. И снова. Танцы это боль. Я привыкла. Через час я вымотана, мокрая, вся горит, но внутри ничего. Хорошая пустота, когда не думаешь ни о чем. Когда есть только усталость и удовлетворение от того, что ты сделала.

Сажусь на пол, прислоняюсь к зеркалу, закрываю глаза. Слышу свое дыхание, чувствую, как сердце вырывается из грудной клетки. На глаза наворачиваются слезы от усталости, наверное. Или от всего сразу.

– Я сделаю это, – повторяю еще раз.

Домой иду пешком. Воздух холодный, осенний, ветер задувает под куртку. Я натягиваю капюшон и просто иду, ни о чем не думая. Смотрю на людей, на машины, на листья, которые кружатся под ногами. Обычный город. Обычный вечер. Пайпер уже дома, сидит на кухне с ноутбуком делает вид, что учится, но на самом деле смотрит сериал. Я слышу знакомые голоса из ее комнаты.

– О, пришла. – Она поднимает голову, когда я захожу. – Есть будешь?

– Не знаю. Не очень хочется.

– Надо есть. – Она закрывает ноутбук. – Я заказала пиццу, кстати. – Она ухмыляется. – Но ты, наверное, уже не хочешь пиццу после вчерашнего? Слишком много воспоминаний?

– Пайпер.

– Ладно-ладно. Просто шучу.

Я плюхаюсь на диван, включаю телик. Там какая-то хрень про зомби. Пайпер приносит чай, садится рядом, поджимает ноги.