Как медвежонок Буран в горы ходил. Приключенческая сказка

Как медвежонок Буран в горы ходил

Приключенческая сказка

Константин Васенко

© Константин Васенко, 2026

ISBN 978-5-0069-4207-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Дорогие друзья!

Это история про Бурана. А ещё – про каждого, кто хоть раз говорил: «Я сам».

Эту историю можно читать как сказку. А можно – как разговор о том, о чём мы молчим даже с близкими: о праве на ошибку, о силе прощения и о том, что дом – это те, ради кого стоит возвращаться.

Здесь нет идеальных героев. Здесь есть медвежонок, который очень похож на нас. Он врёт себе. Он ошибается. Он падает. И он встаёт.

Не ждите лёгкой прогулки.

Читайте вместе. Или по очереди. Спорьте. Не молчите. Обсуждайте.

Возможно, вы найдёте в ней кусочек своей семьи или откроете новый маршрут для ваших собственных, самых важных путешествий.

И если после этой истории захочется обнять тех, кто рядом – значит, мы всё сделали правильно.

Ваш друг и рассказчик,Константин Васенко,Автор приключенческой сказки«Как медвежонок Буран в горы ходил»

Глава 1. Непоседа

В глухой тайге, среди вековых кедров и бурных рек, жил медвежонок по имени Буран.

Его сестра, Айя, и брат, Тихон, обожали лежать у входа в берлогу, наблюдая за плывущими облаками. Буран же только и норовил, что ткнуть кого-то носом, повалить, потоптать или перевернуть вверх дном.

Каждый день в их берлоге начинался с переполоха.

Едва первые лучи касались кедровых вершин, непоседа врывался в спальню, топтался по спящим и орал им в самые уши:

– Вставай, Айя! Вставай, Тихон! Проспите всё!

Айя, тихая, обожавшая утреннюю росу и первые трели птиц, ворчала, не открывая глаз:

– Буран, ты как гром среди ясного неба…

– А я и есть гром, я – буря, я – Буран! – хохотал тот, выворачивая моховую подстилку и прыгая по ней, словно по батуту.

Однажды Буран утащил завтрак медвежат – лист лопуха с ягодами и душистыми грибами – и забрался на ветви старого дерева, выкрикивая:

– Первый, кто доберётся сюда, получит вкусняшку!

Айя с Тихоном возмущенно заревели. Услышав шум, прибежала мама Лада и строго сказала:

– Буран, это совсем не смешно!

– А я и не шучу! – возразил медвежонок, игриво фыркая. – Я просто веселый!

Папа Гранит хмурился:

– Ты не весёлый. Ты – глупый.

Но Буран только смеялся:

– Вы все – скучные. Хотите, чтобы я сидел, как пень? Нет! Я просто хочу жить!

Он ломал ветки, топтал цветы, гонял белок с их кладовых.

Родители вздыхали. Мама говорила:

– Он добрый… просто не умеет быть тихим.

Папа качал головой:

– Добрый… Добрые так себя не ведут.

– А-а, начинается, – перебивал их Буран и уже мчался по своим шумным делам.

Однажды вечером в берлоге мама Лада раскладывала припасы: мёд с травами, сушёные грибы и ягоды. Папа Гранит проверял жилище на готовность к зиме. Айя и Тихон затеяли турнир тишины: кто продержится молча дольше всех, тот завтра первым выберет себе место для дневного отдыха.

И тут, словно ураган, ворвался младшенький:

– Эй, вы! Почему всё время сидите?! А ну вперёд, в горы! Там, где скалы – как зубы дракона, и ветер поёт в уши! Там есть волшебное место – Вершина ветров!

Сестра вздрогнула:

– Буран, мы же договорились – вечером тишина.

– А я – не договаривался, – фыркнул Буран. – Я – Буран, а не какая-нибудь «Тихоня» или «Айяяюшка»!

– Ты опять за своё, – спокойно заметил Тихон.

– А вы опять – зануды, – зарычал Буран. – Сидите, сопите, мечтаете о ягодах. А я – о скалах, о ветре, о свободе!

В запале он схватил моховую подстилку Тихона и швырнул её в угол:

– Вот тебе твоя тишина!

– Это моя постель! – вскочил Тихон.

– А мне плевать! – затопал Буран. – Вы все – трусы! Боитесь выйти из берлоги, боитесь ветра, боитесь гор, боитесь жизни!

Мама резко подняла голову:

– Буран, хватит.

– А что я сказал?! – огрызнулся он.

– Буран, – мягко, но настойчиво произнесла мама, – во-первых, верни подстилку брата на место, а во-вторых, в горах холодно и опасно. Там осыпи, обвалы и лавины, да и зима на носу.

– А мне плевать! – топнул Буран лапой.

Большой и мудрый папа Гранит, только вздохнул с улицы:

– Рано ещё, сын. Горы – не игрушка. А на Вершине ветров живут невидимые голоса.

Но Буран не слушал. Он считал себя самым смелым, самым сильным, самым умным.

– Вы все трусы! Я сам пойду!

– Не дело оскорблять родных, – упрекнула мать.

– Я сам пойду! – не унимался Буран. – Будете знать, трусы!

– Эй, хватит, – раздался низкий, твёрдый голос.

В берлогу вошёл папа Гранит. Медленно. Величественно. Его тень накрыла собой половину берлоги.

– Ты перешёл границу, сын, – сказал он. – Брат и сестра – тебе не прислуга. А слова – не камни. Бросишь – не поймаешь.

– А я говорю, что думаю, – выпалил Буран. – Вы все – трусы, и вы… вы…

Он не успел договорить.

Отец одним лёгким, но чётким движением шлёпнул его по мохнатому заду – не больно, но весомо, по-медвежьи, – будто говоря: «Я – отец. И здесь есть порядок».

– В дальний угол. Быстро, – указал он лапой. – И чтоб ни звука.

Буран взвыл от обиды:

– Ну вот, опять вы все против меня!

– Я – не против, – строго сказал Гранит. – Я – за тебя. Но не за твой дикий нрав.

Бурча и шмыгая носом, Буран поплёлся в самый тёмный угол берлоги, где сквозь камни пробивался папоротник и пахло сыростью. Он швырнул под себя комок мха и плюхнулся наземь.

– Ну и сидите… – бормотал он. – Сидите, сопите… А я – убегу. В самые высокие горы. И будете знать, кто такой настоящий медведь.

Он крепко сжал лапы:

– Убегу… и не вернусь… пока вы не скажете: «Буран – сила! Буран – герой!»

Мама грустно вздохнула:

– Он не понимает…

– Понимает, – тихо ответил папа. – Просто не хочет быть тихим. Боится, что его не услышат.

А Буран, лёжа в сыром углу, смотрел в темноту и шептал, повторяя одно и то же:

– Убегу… Убегу… И вы все… пожалеете…

Глава 2. Ночь побега

Буран долго лежал не шелохнувшись, наблюдая как лунные блики плясали на своде берлоги, пробиваясь сквозь завесу корней. Воздух был плотным от дыхания спящих, теплым и сладковатым от запахов мёда и шерсти.

Он слышал, как рядом ритмично и беззаботно сопят медвежата, как с тяжким вздохом во сне поворачивается на бок мать, как сонно бормочет отец:

– Горы… не для детей…

Когда дыхание семьи стало размеренным, он решил – время пришло:

«Я уйду. Докажу, что могу».

Абсолютно бесшумно, приподнимая когти, только на подушечках лап, словно тень, Буран поднялся с подстилки.

Он взял несколько кусочков засохших сот с остатками мёда и горсть сморщенных сушеных ягод. Последний раз оглянулся на тёплое, мерно дышащее семейное лежбище и выскользнул из берлоги, навстречу прохладному дыханию ночи.

Однако Тихон проснулся.

Его сон – всегда чуткий, точно паутина – дрогнул и порвался. Разбудил его неожиданный озноб – брат, который только что спал рядом, исчез, и на его месте зияла холодная пустота. Скосив глаза, Тихон успел заметить, как в проеме берлоги мелькнул и растаял знакомый силуэт.

Тихон рванул было за ним – крикнуть, остановить, – но замер, в последний миг отпрянув назад, в темноту. Нет, пусть идёт.

Он проводил брата долгим взглядом. Тяжело вздохнул и лёг обратно, зарывшись носом в подстилку.

«Пусть. Пусть идёт. Пусть узнает, каково это – быть одному… в ночи, вздрагивать от каждого шороха и стучать зубами от страха».

Тихон с силой зажмурился, но сон не шёл. Ворочаясь с боку на бок, он тщетно пытался устроиться поудобнее. Тишина давила на уши, тревога росла. Пустота, оставленная Бураном, заполнила собой всю берлогу. Тихон сел, с трудом переводя дух. Злость немного утихла, уступая место волнению за брата. Так нельзя.

Он протянул лапу и тронул сестру за плечо.

Та даже не шелохнулась.

Тогда он настойчивее потянул её за лапу:

– Айя… Проснись.

– М-м? Что? – сестра приоткрыла глаза, ещё не понимая, что происходит.

– Буран… ушёл, – выдохнул Тихон. Слова повисли в воздухе ледяными кристалликами.

Айя вскочила, как от укуса.

– Куда?! Что значит – ушёл?!

– В горы, – прошептал Тихон. – Я слышал, он шептал: «Я докажу вам всем».

– И ты молчал?! Давно он ушёл?

– Давно…

Они разбудили родителей.

– Что?! – вскричала мама. – Буран?!

Гранит уже был на ногах. Не говоря ни слова, он выскочил наружу, втянув в себя струю холодного ночного воздуха, пропахшего хвоей и сыростью. Он стоял неподвижно, ноздри трепетали, вылавливая из тысячи запахов один-единственный, самый дорогой и самый горький сейчас.

– Он уже далеко, – проронил отец наконец, и его голос прозвучал приглушённо и устало. – Запах еле уловим…

Затем резко обернулся, топнув лапой. В его глазах мелькнула не боль, а жгучая досада:

– Все-таки пошёл в горы… один.

Айя запричитала, подбежав к маме:

– Надо идти! Он погибнет!

Но тут Тихон, до сих пор стоявший в стороне, негромко, но чётко произнёс:

– А может… не надо?

Все замолчали, осознавая услышанное.

Тихон продолжил:

– Может… Пусть побыстрее поймёт, что зря ушёл? Испугается и вернётся?

Лада медленно обернулась к нему, будто не узнавая:

– Что ты сказал, Тихон?

– Ну… он же сам хотел. Он всех гонял, не слушал. Может, теперь пусть сам разбирается?

Гранит посмотрел на сына строго:

– Тихон, ты брат, а не судья.

– Но он же хулиганил, – вырвалось у Тихона. – Смеялся над нами, дразнил, топтал всё подряд.

Мама подошла, обняла его:

– И всё равно он – наш.

Папа сказал твёрдо:

– Мы не бросаем своих. Никогда. Ни за что. Ни за грубость, ни за бунт.

Он оглядел всех серьёзным взглядом:

– Мы идём. Все.

Тихон опустил голову:

– А если он не захочет возвращаться?

– Тогда мы принесём его домой на спине, – сказал папа. – Потому что мы – семья. А семья – это не всегда легко. Семья – это, в основном, трудно. Быстро собираемся и идём.

И они пошли. Все.

Гранит шёл впереди, низко опустив могучую голову, вбирая ноздрями тонкий след, теряющийся среди других запахов. Лада – позади, её взгляд, полный тревоги, метался между уходящей в темноту тропой и фигурками медвежат. Айя шептала, обращаясь к ночи:

– Буран, держись, братик… мы идём.

А Тихон шёл молча, отставая от сестры. Он злился на Бурана. Но ещё больше – боялся его потерять.

Глава 3. Первые шаги на свободе

Сначала всё было не просто весело, а потрясающе! Буран носился по осеннему лесу, прыгал по скользким, от утренней свежести, кочкам, гонял зайцев, орал на сову, сидящую на ветке:

– Что ты за мной увязалась? И хватит пялиться! Лети домой, старушка!

Сова София – мудрая, с серыми перьями и глазами, полными луны, покачала головой и скрипуче промолвила:

– О-о-о, кого мы тут видим? Маленький бунтарь, сбежавший из семьи, а я помню тебя ещё маленьким комочком, который путал мох с маминой шерстью.

Буран резко остановился:

– А ты-то кто – сова-шпион! Сидит и смотрит, как все живут, что делают?

– Я – София, – с достоинством сказала сова. – Хранительница ночи. И я вижу, что ты можешь заблудиться.

– Я не заблужусь, – фыркнул Буран, отряхивая прилипший репей. – Я – знаю куда идти!

– Ты думаешь, что знаешь путь, – сказала сова и добавила, – а себя – ещё нет.

– Да мне плевать! – заорал Буран. – Я хочу жить! А не сидеть и считать звёзды, как ты, скучая до рассвета!

– Звёзды, – тихо сказала сова, – видят то, что ты скрываешь.

– А я ничего не скрываю! – крикнул он. – Я – открытый, как небо.

– Тогда почему сердце твоё стучит, как у зайца? – спросила она. – От радости? Или от страха?

Буран замолчал.

– Потому что я запыхался, я – быстрый.

– Потому что ты один, – сказала София. – А одинокий гром – не гроза. Это – эхо.

Буран на секунду задумался, но мысль улетела как птичка.

– Да отстань ты со своей мудростью, – бросил он через плечо. – У меня дел по горло! Свобода ждёт!

И убежал.

Сова только качнула головой:

– Вернёшься. Все возвращаются. А пока гуляй – я прослежу за тобой…

Когда Буран выбрался на лесную опушку, где солнце впервые за долгое время коснулось его шерсти, он взревел от радости.

– Свобода! – заорал он, подпрыгивая. – Я – не в берлоге! Я – на воле!

Он кувыркался в пожухлой траве, прыгал через пни и кричал в небо:

– Эй, птицы, слышите?! Это я – Буран! Я ушёл! Я – сам по себе!

Он бежал, как ветер, смеялся, как ручей, и чувствовал каждой шерстинкой: «Вот оно. Жизнь. Без правил. Без „смотри куда идёшь“, „убери за собой“, „не огрызайся“ и „не шуми“…».

Свобода казалась безграничной и восхитительной!

Она звенела в ушах, билась в лапах, тянула вперёд, туда, где пахло свежестью и приключениями.

Буран носился по тайге, сшибая с побуревших папоротников студёные капли росы, пока не запыхался. Разгорячённый, он рухнул на пахучую кочку и уткнулся мордой в прохладную подушку из мха и хвои. Прикрыл глаза, ловя воздух ртом и утопая в густой симфонии таёжных запахов: терпкая смола, прелая листва, горьковатая полынь.

Нос неприятно защипало. Он открыл глаза и тут же подскочил: по лапам и морде деловито сновали крошечные муравьи.

– Эй! – фыркнул он, встряхиваясь, – Вы чего тут? Чего это по мне ползаете?!

Муравьи не обратили внимания. Суетились себе.

– Эй, я вам говорю!

Один, покрупнее, стоявший чуть поодаль, поднял усики и шагнул ближе.

– Вообще-то это наш дом, – спокойно, почти вежливо ответил он. – Мы строили его веточка к веточке, хвоинка к хвоинке. А ты его чуть не разрушил.

Буран покосился на примятую кочку и смущённо переступил лапами:

– Ну, извините… Нечаянно. Я же не виноват, что вы такие… маленькие!

Он мотнул головой:

– А ты чего со всеми не бегаешь?

Муравей смерил его долгим взглядом:

– Ну если не будешь крушить наши постройки, расскажу.

Медвежонок вздохнул, но кивнул. Отдыхать так отдыхать. Муравьишка глянул на своих – те работали как заведённые – и начал:

– Я сегодня старший на этом участке – страж порядка, смотрю чтоб работа спорилась. Чтоб заторов не было. Мы очень спешим завершить дела до холодов.

К нему подбежала группка рабочих, они на мгновение замерли, потерлись усиками и поспешили дальше.

Буран потер нос:

– А что вы только на этой кочке сидите? Никуда с полянки не уходите?

– Мы не «сидим», – возразил муравей. – Мы заботимся о муравейнике. Ищем пищу, охраняем границы.

Он снова посмотрел на медвежонка – внимательно, изучающе:

– А ты-то чего здесь носишься?

– Я – Буран! – гордо выпятил грудь медвежонок. – Я свободен! Бегаю, где хочу, делаю, что хочу! А вы всё время в этой кочке – разве это жизнь?

Муравей пошевелил усиками.

– Ты думаешь, свобода – это бегать и веселиться, – произнёс он спокойно, но твёрдо. – Для нас – это порядок. Каждый знает и выбирает своё дело, и от этого всем хорошо. Поэтому нужны правила. Разве выбор – не признак свободы?

– Как-то это скучно, как ты говоришь! – нетерпеливо топнул лапой Буран. – Да и не ходите вы никуда далеко, ничего нового не видите! Мир-то огромен!

– А зачем далеко ходить, если всё важное – здесь? – возразил муравей. – У нас каждый день – тысяча событий. Это и есть самое глубокое путешествие – когда ты внимателен к каждому мгновению в своём мире.

– А я хочу всё попробовать! – Буран махнул лапой. – Кататься с горки, ловить бабочек, купаться в ручье…

– И это тоже свобода, – кивнул муравей. – Но если бежать просто так – можно и самое важное проскочить. И в беду попасть.

Буран насторожился.

– В беду?

– Тайга большая, – голос муравья стал тише. – Но полна тайн. Один – ты можешь не заметить ловушку. А мы всегда вместе. Потому и сильны. Всегда предупредим друг друга.

Он повёл головой и крикнул замешкавшимся сородичам:

– Эй, вы куда?! С другой стороны давай! – обернулся к медвежонку. – Извини. Мир тебе. Мне пора.

И заспешил по делам.

Буран смотрел ему вслед, пока тот не скрылся в общей суете. Муравьи больше не обращали на медвежонка внимания.

Он огляделся – на лес, на небо. Что-то тихое и важное в словах маленького муравьишки задело его. Но Буран мотнул головой.

– Не-е, – буркнул он без злости. – Я всё равно буду бегать и веселиться!

Он развернулся и было побежал дальше, но сбавил шаг. Вдохнул поглубже – пахло хвоей и сырой землёй. Остановился, разглядывая причудливый лишайник на стволе, прислушался к лесным трелям. Лес вокруг уже не был яркой картинкой. Он дышал. В нём жили звери. В нём жили тайны. Могучие деревья перешептывались последней листвой. Хвойные – мудро молчали.

Где-то вдалеке грубо каркнула ворона.

Где-то близко – совсем близко – хрустнула ветка.

Буран то и дело останавливался.

Тайга уже не была беззаботно распахнутой – она стала глубокой, настороженной.

Свобода оказалась не только огромной и восхитительной, но и очень, очень хрупкой.

Глава 4. Рыбалка по-медвежьи

Через час Буран вышел к широкому, быстрому потоку. Вода кипела и шумела на порогах, разбиваясь о валуны в миллионы сверкающих брызг. А в ее пенящихся струях то и дело мелькало серебро – рыба, отчаянная и сильная, била хвостом и выпрыгивала из воды, пытаясь одолеть стихию.

Медвежонок облизнулся, и его желудок одобрительно заурчал.

– Отлично, – проворчал Буран. – Еда.

Он вспомнил, как папа учил:

«Не хватай. Жди. Слушай воду. Рыба чувствует нетерпение и страх. А медведь – должен быть тихим, как тень».

Буран фыркнул, глядя на бурлящий поток:

– Я не тень. Я – Буран.

Он с громким всплеском прыгнул в воду, хлопая лапами, и поднял такой рев, что с ближайшей ели в панике слетела пестрая стайка клестов.

С резким, тревожным посвистом они взвились вверх, словно горсть брошенных в воздух углей, и унеслись к соседней ели, где продолжили свое хвойное пиршество. Клесты деловито пощёлкивали своими диковинными, скрещенными клювами, ловко добывая семена из шишек.

Буран не унимался:

– Эй, рыба, выходи наружу! Я – король реки!

Впрочем, рыба не признала его королем и разлетелась в разные стороны. Медвежонок остался один посреди потока холодной воды. Он вылез на берег, мокрый, несчастный и злой. Вода стекала с его шкуры целыми ручьями.

– Ну и ладно! – буркнул он, отряхиваясь. – Я… я и так сыт!

Но собственный желудок тут же выдал его громким, протяжным урчанием. Предатель.

Пришлось стряхнуть остатки амбиций, снова припомнить слова отца и сосредоточиться: «Жди. Слушай».

Он нашёл тёплый от солнца камень и сел. Замер. Его дыхание стало тихим и ровным, сливаясь с ритмом леса.

Он слушал, как вода шепчет, облизывая камни, как ветер нежно гладит листву. Он стал частью пейзажа – большой, мохнатый и очень терпеливый бурый камень.

И тут – всплеск.

Рыбина. Большая, жирная, с боком, отливающим сталью и серебром. Плыла не торопясь, выбирая путь.

Буран не шевельнулся. Ни единым мускулом.

«Жди…» – стучало в его сердце.

Рыба, обманутая неподвижностью глыбы на берегу, подплыла ближе, почти на расстояние одного мощного взмаха.

«Слушай…» – пронеслось в его голове.

Легкое движение хвоста, рыба застыла на месте, перебирая жабрами. Мгновение… и…

Бах! Лапа, быстрая как молния, обрушилась в воду. На секунду воцарилась неразбериха из брызг, хвоста и могучей медвежьей силы. И вот уже добыча, бьющаяся на крепких когтях, летит на берег.

– Спасибо, папа, – прошептал он. – Я помню.

Он ел рыбу, не торопясь, смакуя каждый кусочек, наслаждаясь вкусом победы, трофеем добытым умением, а не грубой силой. Закончив, он облизнулся и посмотрел на разбросанные кости:

– Вкусно… Но лучше было бы с мёдом. Всего бы одну капельку.

Глава 5. Лисёнок по имени Огонёк

Буран, сытый после удачной рыбалки, грелся в редких, но удивительно теплых лучах полуденного солнца, развалившись на тёплом камне. Его шерсть пахла водой, рыбой и свободой.

Внезапно из прибрежных пожелтевших кустов высунулась пара настороженных ушей, а затем появилась и вся мордочка. Маленький рыжий лисёнок, с пушистым хвостом, перепачканным в липкой глине. Глаза его горели, как два живых уголька, с любопытством разглядывая Бурана.

– Приве-ет, – протянул он неуверенно. – Ты… медведь?

– А ты… обед, – буркнул Буран с каменной невозмутимостью.

– Меня зовут Огонёк, – сказал лисёнок, сделав шаг вперёд. – Я раков ловил. А ты?

– Я – Буран, – важно сказал медвежонок. – Я ушёл из берлоги. Я иду в горы.

– В го-оры? – ахнул Огонёк. – Там же страшно холодно и ветер, сдувает с ног…

– Я не боюсь, – загадочно произнёс Буран, стараясь казаться больше. – Сильного ветер не сдует.

– А я – боюсь, – честно признался Огонёк. – Я боюсь высоты и громкого грохота с вершин. Но я бы хотел быть таким, как ты. Смелым.

Буран внимательно посмотрел на него. В голосе лисёнка сквозила такая откровенная, почти детская прямота.

– Ты… А ты здесь один? – спросил медвежонок, смягчив тон. – Где твоя семья,

Огонёк опустил нос:

– У меня нет семьи, у меня только тётя. Все зовут её просто Сильва.

– А мама?

– Моя мама… она пропала прошлой зимой. А тётя – учит меня выживать. Но… она странная, – Огонёк замялся, отводя глаза. – Говорит – никому не верь.

Буран задумался, оглядел лисёнка и, прищурившись, спросил:

– А ты – не воришка, случайно, хочешь у меня рыбу стащить?

– Нет, – искренне ответил Огонёк. – Я раков ловлю. Грибы собираю. И если двуногие оставят что съестное у своих коробок – подбираю, это же просто находка, а не воровство.

У Бурана сам собой вырвался смешок:

– Так ты – не рисковый, не хулиган.

– А ты? – спросил Огонёк, в свою очередь изучая большого мохнатого странника.

Буран отвёл взгляд, глядя на бегущую воду:

– Дома был.

Они сидели молча, переваривали услышанное. Потом Огонёк юркнул в кусты и вернулся, держа в зубах двух упирающихся раков. Осторожно положил перед Бураном.

– Держи. Это тебе. Спасибо за… ну, знаешь… что не съел меня.

Буран рассмеялся:

– А это тебе, – он пододвинул лисёнку жирную рыбину. – За честность.

Они ели вместе, и этот обед казался самым вкусным пиром на свете. Они смеялись до слез. Болтали обо всём.

Огонёк показал, как ловить раков палочкой.

– Смотри, главное – терпение! – тараторил лисёнок, зажав в зубах прутик и ловко тыкая им в нору под корягой. – Ты его дразнишь, дразнишь, а он, глупый, хватает клешнёй за кончик, и вот тогда – хоп! – вытягиваешь его наружу!

– Не понятно, что ты там трындычишь! – смеялся Буран, но слушал внимательно.

В свою очередь, медвежонок делился опытом в рыбалке. Он притих у самой воды, склонив голову.

– Чтобы услышать рыбу, нужна не палочка, а тишина, – сказал Буран шёпотом. – Слушай… вот она, толкается носом в камень. Чуешь? Это она водоросли щиплет.

Школа лесного искусства продолжилась дальше. Они по-разному, но с одинаковым азартом, демонстрировали друг другу охотничьи приёмы: как замереть, превратившись во внимание; как сгруппироваться перед прыжком; как бесшумно скакать по мшистым камням. И главное – как слушать лес, различая еле слышимые шорохи.

Когда солнце начало клониться, растягивая тени, в воздухе повисло молчание. Пора было расставаться.

Огонёк негромко спросил, почти боясь ответа:

– Ты… ты ведь вернёшься?

– Не знаю, – сказал Буран и посмотрел в сторону далеких синих скал. – Может, да. А может, стану королём гор. Буду смотреть на облака сверху.

– А если станешь – возьмёшь меня с собой? – с надеждой спросил Огонёк.